Кемпинг

***

Берлин узнал об этом случайно. Он сидел в своём кабинете в три часа ночи, как обычно. Rammstein играли в наушниках на приемлемой громкости, а голоса в голове сегодня были почти ласковы и тихи. Он проверял почту. Рабочую. Потом личную. Потом ту, о которой никто не знает. И там, в общем чате G7, среди скучных отчётов и пассивно-агрессивных переписок Лондона с Парижем, всплыло сообщение от Рима. Лучиано Тиберио, 02:17: «Дорогие мои. Весна наступила. Я зову вас в кемпинг. Будут лазанья, вино, побережье и три ночи. Палатки мои. Никакой связи, никакой политики. Только мы, палатки и звёзды. Отказ не принимается, особенно от тех, кто последние четыре года прячется в своих бетонных коробках и делает вид, что лучше нас. Жду. Рим.» «P.S. Еду готовлю сам. Гости будут стонать. Обещаю.» «P.P.S. Московского тоже позвал. Он согласился. Не благодарите.» Рим. Тот, кто умеет делать вид, что ничего не происходит, пока не начинают взрываться бомбы. И если он собирает всех - значит, либо мир на грани, либо ему просто скучно. И то и другое одинаково опасно. Берхард прочитал сообщение один раз. Потом второй. Потом закрыл ноутбук, открыл снова и прочитал третий. Сердце - этот надёжный немецкий механизм, который обычно стучал ровно 72 удара в минуту, пропустило два. Потом три. Потом, кажется, начало отбивать ритм какой-то незнакомой истеричной песни. «Mist», — подумал Берхард. «Scheiße. Verdammte Scheiße.» Московского тоже позвал. Четыре года. Четыре года, два месяца и... сколько там дней? Он не считал. Конечно, не считал. У Берхарда Шпрее нет времени на такие глупости. У него есть расписание, тревога в 7:15, тошнота в 8:00, чувство вины в 10:30 и отчёты ЕС, которые Париж называет «сценариями трагедий».

***

В 7:15 утра следующего дня тревога сработала как обычно. Берхард уже не спал, он не спал всю ночь, перебирая варианты. Вариант А: не ехать. Притвориться больным. Или занятым. Или сказать, что Берлин не может покинуть пост, потому что... потому что мусор сам себя не рассортирует? Вариант Б: поехать, держать лицо, не пить, не смотреть в сторону Москвы, не думать. Берхард Шпрее, 9:31: «Приеду. Палатку поставлю сам. Алкоголь свой.»

***

Выезд Через три дня он стоял на вокзале Берлина с рюкзаком, палаткой и шестью бутылками пива, которые завернул в старую футболку, чтобы не бились. Поезд до Италии, десять часов. Он мог бы полететь, но полёты означали досмотр, вопросы и риск, что кто-нибудь заметит. Поезд это безопасно. В поезде можно сидеть у окна, смотреть на смену пейзажей и представлять, что у тебя внутри не происходит землетрясение. К Альпам он почти успокоился. За Миланом начал снова. К месту кемпинга он добрался к вечеру.

***

Италия встречала его запахом соли, цветущего миндаля и той особенной весенней влажностью, которая заставляет даже самые старые камни чувствовать себя молодыми. Побережье Лигурии. Не туристическое, не открыточное, а настоящее с обрывами, с которых открывается вид на бесконечное море, с маленькими бухтами, где вода прозрачная, как слеза, и с оливковыми рощами, которые помнят ещё римлян. Лучиано выбрал место с умом. Или с душой - что для него одно и то же. Палатки уже стояли. Берхард насчитал четырнадцать. Пятнадцатым был он. Разноцветные, как конфетти на зелёной скатерти луга, они спускались к воде террасами. Оранжевая, синяя, зелёная, две серых, одна полосатая, будто зебра сбежала из зоопарка и решила заняться туризмом. В центре большая общая палатка-шатёр, где уже горели огни и слышались голоса. Смех. Споры. Голос Парижа, который явно что-то доказывал с помощью жестов. — Mais ce n'est pas un vrai baguette! — восклицал Пьер. — Il ne craque pas comme la musique de la révolution! И тихий, низкий голос, от которого у Берхарда внутри всё перевернулось. Михаил Юрьевич Московский стоял у костра, ещё не зажжённого, с бутылкой пива в руке, и слушал, как Париж рассказывает о том, что багет в Италии это, конечно, хорошо, но где тот хруст, где та музыка? Он не изменился. Те же плечи, которые Берхард помнил по чужому пиджаку на одной конференции в Брюсселе четыре года назад. Та же линия скул, тот же взгляд внимательный, чуть насмешливый, но не жестокий. Михаил повернулся. Их взгляды встретились. Берлин не знал, какое у него сейчас лицо. Он надеялся, что обычное.

***

К ночи приехали все. Вена, как всегда элегантная, как вальс, с лёгкой улыбкой и идеально уложенными волосами, которые не трепал даже морской ветер. Она привезла яблочный штрудель и несколько пачек венского кофе, который тут же конфисковал Рим для утреннего ритуала. Прага с хрупкими плечами и глазами, в которых отражались все готические соборы мира. Она молчала больше, чем говорила, но когда улыбалась, казалось, что где-то рядом звенит колокольный перезвон. Амстердам тут же предложил всем траву, получил синхронный отказ от Лондона и Вены, вздохнул и ушёл поправлять палатку подальше от моралистов. — You don't know what you're missing, — бросил он через плечо. Уильям Темзанд появился через час после всех, потому что, очевидно, считал неприличным приходить вовремя. Он окинул взглядом палатки, людей, море, поморщился. — Я буду спать в своей палатке. Один. Без разговоров. И, пожалуйста, не надо этих ваших... песен у костра. — У нас будут песни, — радостно с издевкой объявил Париж, подкрашивая глаза в предвкушении вечера. — И они будут длинными. И грустными. И про любовь. Лондон закатил глаза. — For God's sake, — сказал он. Костёр разожгли в девять. Рим накормил всех лазаньей, такой, что даже Лондон, который обычно не выражал эмоций громче лёгкого покашливания, издал звук, похожий на удовольствие. Море дышало рядом. Волны лизали гальку тихо, почти шёпотом, будто боялись нарушить этот вечер, который сложился из таких разных кусочков: итальянского солнца, немецкой тоски, английской холодности, французского театра. Берхард пил. Много. Быстро. Курил траву Амстердама чуть отдалённо, на камне. К одиннадцати он уже не контролировал скорость. К двенадцати перестал контролировать взгляд, который то и дело находил Михаила в полумраке костра. Михаил сидел напротив, на бревне, в расстёгнутой рубашке, с закатанными рукавами, и рассказывал что-то Пьеру про Петербург. Про Сашу Невского. Про то, как они расстались несколько лет назад. — В итоге не сошлись характерами, — сказал он и усмехнулся. — Он слишком интеллигентный. А я слишком... занят. Прага понимающе кивнула. Берхард сделал ещё глоток. Потом ещё. А потом, когда луна поднялась достаточно высоко, а костёр догорел до красных углей, он встал, пошатнулся, сделал два шага в сторону от палаток и просто упал. В траву. Тёплую, весеннюю, пахнущую морем и тимьяном. Немного влажную и свежую. — Mon Dieu, — сказал Париж, не поворачивая головы. — Наш функциональный немец перестал функционировать. — Соответствует нормам? — уточнил Лондон с лёгкой издёвкой. — Nein, — прошептал Берлин в траву. — Не соответствует. Голоса в голове молчали. Впервые за много лет. Берхард лежал в траве, смотрел на звёзды и чувствовал, как земля под спиной - тёплая, живая, итальянская принимает его вес. Всё его тело, обычно собранное в тугую пружину, вдруг распалось на части. Руки в стороны, ноги, как попало, дыхание в такт волнам. Берхард хотел усмехнуться, но вместо этого просто закрыл глаза. Трава щекотала шею. Можно просто закрыть глаза и расслабиться, впервые за долгое время. А потом над ним нависла тень. Не просто тень. Правильная тень. С прямыми плечами, лёгкой небрежностью в осанке и запахом, чуть дыма, чуть пива, чуть того особенного одеколона, который Берхард помнил по одной случайной встрече в коридорах ЕС четыре года, два месяца и... нет, он не считал. — Шпрее, — сказал Михаил. Голос был низкий, чуть хриплый - то ли от пива, то ли от холода. — Ты в порядке? Берлин открыл глаза. Перевернулся на спину. Голос Москвы убаюкивал и успокаивал. Звёзды над головой были такие яркие, будто кто-то специально рассыпал их по итальянскому небу для этого момента. Или будто Лучиано договорился с Господом Богом, сделать красивее. — Nein, — честно выдохнул Берхард. Вены на руках уже не вздувались. Всё тело было тёплым и расслабленным, как после хорошей тренировки. Или после хорошей драки. Или после того, как ты наконец перестал притворяться. А потом он попытался приподняться на локтях и резко выдохнул сквозь зубы. Короткий, сдавленный стон вырвался сам собой, когда тупая боль кольнула в грудине. Грёбаный камень, о который он ударился, когда падал. Или корень. Или, может быть, сама итальянская земля решила оставить отметину на его рёбрах на память. — Verdammt, — прошипел Берлин, падая обратно в траву. Михаил наклонился чуть ближе. Его тень накрыла лицо Берхарда. — Ушибся, Шпрее? — Голос был ровный, почти участливый. Почти. Потому что в уголках губ уже пряталась та самая московская, фирменная, усмешка от которой хочется то ли ударить, то ли поцеловать. — А я думал, немецкое качество не боится итальянских камней. — Fick dich, — беззлобно выдохнул Берлин. Но вместо того чтобы отстраниться или встать, Миша вдруг протянул руку и кончиками пальцев, едва касаясь откинул со лба Берхарда светлую, влажную от росы прядь. Волосы упали обратно почти сразу слишком тонкие, слишком непослушные, чтобы держать форму, но это короткое прикосновение обожгло сильнее, чем любая пощёчина. — Красиво выглядишь, когда краснеешь, — заметил Миша. В голосе снова лёгкая, почти ленивая издевка. Как будто он комментировал погоду. — Ich werde nicht rot, — сказал Берлин. — Краснеешь, — повторил Москва, и его пальцы на секунду замерли в воздухе над щекой Берхарда. — Я вижу. Даже в темноте. И убрал руку. Берхард почувствовал, как жар разливается по шее, по скулам, по кончикам ушей. Проклятая немецкая бледность. Проклятый Миша с его проклятыми глазами, которые сейчас, в полумраке, блестели как у кота, дорвавшегося до сметаны. — Halt die Klappe, — прошептал Берлин, закрывая глаза. — Что значит «заткнись»? — Ты понял. Михаил широко улыбнулся, но промолчал. Сел рядом, почти касаясь бедром берлинского плеча. Трава зашелестела под его весом. — Aber das ist nicht wichtig, — добавил он. — Но это неважно. Михаил взял бутылку пива из рук Берхарда - ту самую, что была ещё наполовину полна, и допил сам. Медленно, запрокинув голову. Берхард видел, как движется его кадык, как ветер треплет светлые, чуть отросшие волосы на затылке, как расстёгнутая рубашка сползает с плеча, открывая ключицу. Берлин сглотнул. И тут же возненавидел себя за это. — Хорошее пиво, — сказал Миша, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Итальянское? — Deutsches, — ответил Берхард. — Немецкое. Я своё привёз. — Конечно, своё. — Москва посмотрел на него. В темноте его глаза казались чёрными, но Берлин знал на самом деле они серые, с зеленью, как море перед грозой. — Ты всегда всё своё возишь. Даже палатку свою привёз. — Vertraue keinen römischen Zelten, — сказал Берлин. — Я не доверяю римским палаткам. — Почему? — Потому что их ставил Рим. Михаил рассмеялся. Коротко, горлом, по-настоящему. И Берхард почувствовал, как внутри что-то сжалось больно, сладко, неправильно. — Ты не изменился, — сказал Москва, всё ещё улыбаясь. — Du auch nicht, — ответил Берлин. — Ты тоже. И это была ложь. Потому что Миша изменился. Стал... мягче? Или просто устал? Четыре года это много. Четыре года без Саши Невского - это, наверное, ещё больше. Берхард хотел что-то добавить. Что-то важное. Но вместо этого он просто закрыл рот и снова уставился в звёзды. Тишина затягивалась. Михаил сидел рядом, смотрел на море, на костёр, на Варшаву, которая наконец-то забила на спор с Прагой и теперь просто пила водку из горла. Потом его взгляд снова вернулся к Берхарду. И замер. На одну секунду. На две. На три. Миша протянул руку. Медленно, будто проверяя, не обожжётся ли. Его пальцы почти коснулись плеча Берлина, там, где рубашка натянулась на напряжённой мышце. Почти. Ещё сантиметр. А потом он отдёрнул руку, будто его ударило током. Встал. Отряхнул траву с джинсов. Сделал шаг назад. — Тебе помочь? — спросил он. Голос был ровный, спокойный, московский — ничего лишнего. — Nein, — соврал Берхард. Михаил усмехнулся, но усмешка вышла кривая. Он развернулся и пошёл к костру. Спина прямая, шаги уверенные только руки сжаты в кулаки так, что побелели костяшки.

***

Берхард остался лежать в траве один. Звёзды смотрели на него с укором. Море вздыхало. — Godverdomme, — сказал кто-то сверху. — Ну и дурак. Берлин открыл глаза. Над ним стояли двое: Рим и Амстердам. Лучиано в развевающейся рубашке, с бокалом красного вина в одной руке и с явным намерением спасать мир в другой. Амстердам растрёпанный, с абсолютно невозмутимым видом человека, который видел вещи и пострашнее, чем немецкая тоска в итальянской траве. — Andiamo, — объявил Рим. — Мы пришли тебя поднимать. Потому что ты позоришь звание европейской столицы. — Ich habe nicht gefragt, — простонал Берхард. — Я не просил. — Komm schon, — сказал Амстердам, наклоняясь. — Поставьте меня, — прохрипел Берлин, когда его приподняли. — Ich gehe selbst. Я сам. — Tu as dit la même chose en 2015, — заметил Рим, перехватывая его под мышки. — Ты сказал то же самое в 2015 году на саммите по климату. И тогда мы тоже тебя выносили. — Ich war nicht betrunken! — Я протрезвел! — Ты упал лицом в салат. Амстердам хмыкнул. Берхард попытался вырваться, но силы были уже не те. Алкоголь, звёзды, Мишина рука, которая почти коснулась и не коснулась. — Lasst mich los, — сказал он устало. — Опустите меня на землю. Я сам дойду до палатки. — No way, — хором ответили Рим и Амстердам. И потащили. Палатка Берхарда оказалась слишком маленькой для троих. Амстердам застрял в молнии, Рим пролил вино на спальник, а сам Берхард, которого наконец-то закинули внутрь, свернулся клубком и закрыл глаза. — Buona notte, nostra piccola malinconia, — сказал Лучиано, застёгивая вход. — Спокойной ночи, наша маленькая тоска. Трава за окном палатки шелестела. Море дышало. Берхард закрыл глаза и подумал о том, что завтра нужно будет встать, умыться холодной водой из итальянского источника, сделать зарядку и сделать вид, что ничего не случилось. Что Мишина рука не зависла в сантиметре от его плеча. Что он не хотел её так сильно, что внутри всё горело.