Иммунитет

Леон видит странные сны. Двое суток или вечность. Странные — не значит несуразная мешанина, которую вспоминаешь за утренней чашкой кофе, удивляясь, откуда в спящий мозг просочилась эта муть? Странные — не значит уродливая компиляция из отрывков дурного кино, просмотренного на ночь, новостей или ссоры с родными, которые мутировали во сне в нечто пугающе фантасмагоричное. Странные сны Леона — реальность. Прошлое. Эти сны — как те фотографии, на которых ты вышел крайне хуево. Просто отвратительно. Какая-то подлая тварь сфотографировала тебя на вечеринке. Все сияют белозубыми улыбками и чинно держат бокальчик красного сухого, а ты пьяный в говно, с кривой рожей сползаешь по стеночке и готовишься блевануть на пол. Групповое фото твоего класса. Все дети как дети, чудесные, милые, чистенькие, а ты — урод уродом. Твоя улыбка похожа на гримасу эпилептика, у тебя грязные волосы, кретинская прическа, клоунский свитер, а аккурат за день до фото-сессии на твоей щеке вырос вулканический прыщ. Ну вы поняли. Наверное, у каждого есть постыдный кусок жизни, застывший в памяти, как собачье дерьмо на морозе. Тебе бы уничтожить это — сжечь или разорвать в клочки так, чтобы никто и никогда не смог собрать этот пазл, но… Это часть твоей жизни. Это — ты. Поэтому ты хранишь это постыдное, болезненное и жалкое, закидываешь на чердак, в кучу хлама, закрываешь дверь на два оборота и ломаешь ключ в замке. Большую часть жизни ты не помнишь о этом кладбище. А потом… Видишь странные сны. Приют Святого Августина. Серые стены, пахнущие старым деревом и дешевым едким мылом. Леон сидит на краю деревянной скамьи в коридоре и сжимает в руках колючий свитер, который ему выдали часом ранее, ведь его вещей, купленных мамой и папой, больше нет. Его вещи, упакованные в прозрачные пакеты с инвентарным номером, пожрал бюрократический молох под девизом «Не положено». Здесь, в католическом приюте, все должны быть одинаковы, ведь яркая кофта или красивые кроссовки с подсветкой «вскармливают тщеславие» в детских душах. Его любимая пижама в звездочках и кометах тоже исчезла, упакованная в другой пакет — «ве-ще-ствен-ное до-ка-за-тельст-во». Леону жаль пижаму, но она безнадежно испорчена бурыми пятнами крови. Он морщится, прогоняя воспоминания, ведь он снова может заплакать. Он смотрит вниз, на свои ноги. Он еще маленький, так что его ступни не достают до пола. Он болтает ногой в белом носке с растянутой резинкой. Ботинки натирали ноги — жесткие, с грубыми швами, чужие. Леон мучился, но молчал, когда его таскали по бесконечным коридорам с одинаковыми дверями. Медосмотр, когда чужая тетя копалась у него в волосах грубыми пальцами, обтянутыми резиновой перчаткой. Другая тетя заглядывала ему в рот. Третья заставила раздеться и недовольно цыкала, когда Леон запутался в рукавах футболки. Леон проходил в этих ботинках полдня и только сейчас, когда его усадили на скамью и приказали ждать, осмелился стянуть левый ботинок. Он болтает ногой и смотрит на красное пятно на пятке. К нему идет воспитательница. Леон взглянул на нее тем же взглядом, каким еще пару дней назад смотрел на маму, когда падал и разбивал коленку. «Сейчас она увидит… сейчас спросит…» Воспитательница нахмурилась. Молча присела перед ним, хватила за лодыжку… и надела ботинок обратно. — Идем, — коротко сказала она и потащила его по коридору, больно выкручивая руку. И Леон не выдержал. Нет, не из-за боли в пятке. Просто… — Ма-ма… ма-ма… — плакал он. Наверное, было бы легче, если бы воспитательница отругала его. Дала подзатыльник. Приказала молчать. Но она вообще ничего не сказала. Просто не обратила внимания. Как и все взрослые тут. Никто не спросил, голоден ли он. Никто не поинтересовался, почему он хромает. Никто не заметил, что волосы новенького мальчика все еще пахнут мамиными духами и папиным одеколоном. Его маленькое худое тело еще не пропиталось казенным равнодушием. Он все еще пахнет… домом. Зато его заметили другие дети. Возможно, когда-то они тоже плакали и звали маму. Но теперь они исправились. — Плакса! — Девчонка! — Слабак! — Мамочка не придет, пиздюк…        Мир больше не собирался его защищать. Прошла неделя. Леон уже понял — здесь нужно быть незаметным. А если тебя замечают — что же, ты должен быть сильным. Он стоит в углу двора, прижимаясь спиной к холодной кирпичной стене. Трое старших мальчишек — девять и десять лет — окружили его. Самый высокий толкнул его в плечо так, что он чуть не упал. Леон не помнит его имя. Рик, или Том, или Джей — здесь это совершенно не важно, как не важно то, что его зовут Леон. — Чего молчишь, сученыш? — интересуется Рик-Том-Джей. — Мамочка с папочкой не научили разговаривать? Все смеялись. Один из мальчишек схватил Леона за руку и сильно выкрутил. Боль обожгла плечо. Леон тихо всхлипнул, но не закричал. Он уже понял, что им нужно. Слезы. Жалобы. Крик. — Они просто играют, — слышит Леон голос взрослых спустя десяток ударов, тычков и насмешек. Две воспитательницы прошли мимо. Старшие мальчишки переглянулись и снова засмеялись — уже громче. Рик или как-его-там наклонился к уху Леона и прошептал, впиваясь грязными пальцами в мякоть предплечья: — Слышал? Мы просто играем, малыш-ш-ш.        Первые месяцы в приюте старшие мальчишки довольно часто играли с Леоном. Он научился молчать и терпеть.              Леон вообще быстро учится. Он сообразительный мальчишка, но научить себя не болеть он пока не может. Ночь. Спальня на двадцать коек. Леон лежит, свернувшись калачиком под тонким одеялом, и ждет, пока мимо пройдет воспитатель-надсмотрщик с фонариком. Болит горло. Раскалывается голова. Тело трясется от озноба. Он уже третий день болеет, ничего не ест и почти не спит. Ночью становится хуже. Слезы накатывают сами собой — тихие, беззвучные, от бессилия и одиночества. Он вспоминает маму и папу. Здесь никто не проносит лекарство, никто не гладит по голове, не сидит рядом и не держит за руку. — Терпи. — Не выдумывай. — Молись. Бог дает по силам. От взрослых помощи не будет. Они всегда находят причину отвернуться. Слабость — это приговор. Если ты показываешь, что тебе плохо, тебя либо бьют, либо презирают, либо просто забывают. Выжить можно только одним способом — стать сильным. Не просить. Не плакать. Не ждать, что кто-то придет и спасет. В ту ночь он заставил себя встать. На дрожащих ногах дошел до раковины в общем туалете, напился холодной воды из-под крана, смыл постыдные слезы и вернулся обратно. На утро ему стало чуть легче. Мальчики не плачут, малыш-ш-ш.        Леон учится играть в здешние игры. Когда Рик или как его там снова подходит на прогулке и начинает смеяться над ним, Леон молча хватает камень с земли и кидает в Рика. Не сильно. Просто чтобы тот замолчал. Но камень рассекает лоб мальчишке. Кожа расходится краями, как лопнувшая шкурка на переспелом помидоре. В лицо Леона брызгает чужая кровь. Он вытирает лицо ладошкой и выпрямляется, приготовившись к мести от завывшего в три голоса врага. А вот и нет. Леон получает новый урок от жизни. Стучать заподло только маленьким. Старшие не стучат — они ставят взрослых в курс дела. — Боже. Завтра с утра придут благотворители. Что мы им скажем? — ахает воспитательница. Через десять минут Леона уже тащат за шкирку по длинному коридору. Наказание — лишение прогулки на три дня и «часы послушания» в маленькой молельне католического приюта. Дверь за ним закрывается с тяжелым стуком. В полутемной комнатке пахнет ладаном, пылью и отравой для крыс. Леон садится на холодный деревянный пол, обхватывает колени руками и смотрит на фигуру Христа. Раньше они с мамой часто ходили в церковь. Леон просил Бога о здоровье мамы и папы, просил новую машинку или поездку на аттракционы. Раньше Бог слышал его молитвы. А потом оглох и ослеп. Сейчас Леон не молится. Он просто сидит и молчит. Он уже понял главное правило нового мира: Никто не придет. Никто не поможет. Просить — значит показывать слабость. А слабость наказуема.        Спустя год в приюте Леон почти исправился. — Обоссался, обоссался! — слышит Леон сквозь сон. Открывает глаза и видит через ряд коек от себя очередную игру. Новенький мальчишка, лет шести, барахтается в койке. С детьми такое бывает — страх, шок, ночной кошмар — и как итог — мокрые казенные трусы, мокрая простынь, стыд-позор — гораздо худший, чем дерганые движения руки того же Рика под одеялом поутру, ведь мальчишки растут и у них появляются потребности. Дрочка на общак — признак взросления. Недержание, пусть разовое — признак… да черт знает, обоссался — не человек, вот так. Неизвестно, как тот Рик-Том-Джей вычислял таких — неведомым инстинктом маленького трупоеда. Одеяло уже валяется на полу и позор новенького виден всем. — Сыкунишка! — вторят вожаку друзья по стае. — Может, тебе добавить? — спрашивает Рик и показательно мнет свою ширинку. Смех. Новичок уже плачет в голос. Ошибка. Новичок умоляет не трогать его и «не делать это». — Пожалуйста… пожалуйста… не надо… Ошибка. Новичок зовет взрослых тоненьким, срывающимся в рев голосом. Ошибка. Леон знает, что никто не придет. Новичок панически оглядывается и тут их взгляды встречаются. Немудрено, ведь остальные дети могут похвастаться невероятно крепким сном в такие моменты. Они уже исправились. Лишь Леон поднялся, откинув протертое одеяло, услышав крик и плач. Дурачок. — Помогите!.. Помогите… — плачет новенький и смотрит, смотрит, смотрит на него круглыми от ужаса, полными слез глазами. Некрасивый, зареванный, захлебывающийся соплями и слюнями, невероятно жалкий — или просто беззащитный маленький мальчик.        Впрочем, это не первая ошибка мальчишки. Днем он без боя отдал Рику шоколадку-подделку, которую суют здесь детям раз в месяц. Маленькая, невкусная плиточка. — Конечно. Угощайся, — и заискивающе улыбнулся. Не понял, что здешние демоны принимают только человечьи жертвоприношения. Леон не переносит этот шоколад, но съедает всегда и скалит перемазанные бурой соей зубы, перехватив взгляд Рика. Все-таки Леон исправился не до конца, так что его детские ладошки сжимаются в кулачки, зубы скрипят, а ноги дергаются в попытке встать. — Не смей, — его хватают за запястье и дергают назад, в койку. Леон оборачивается. Это его сосед. Старше его года на три. Здоровый не по возрасту мальчишка с изуродованным шрамом лицом . Леон не знает, кто сотворил с мальчиком такое. Тут не принято задавать лишние вопросы. Как не принято просто дружить, а не бегать стаей. Тут вообще не принято быть… нормальным? Чувства порицаются. Не дай бог тебя застукают с запиской о детской любви к девчонке из соседнего корпуса. Не дай бог почуют невинно трепетные чувства к собрату по несчастью. Леон знает лишь, что этот мальчик умеет драться, жестоко и беспощадно. Его часто наказывают бесконечными «часами послушания», ведь тот не прощает очередного «урод!», брошенного в спину. Он бьет оскорбившего не меняясь в лице, люто, методично — не до первой крови, а втаптывая в землю, выбивает зубы и ломает носы… Воспитатели скрывают последствия расправы как могут и говорят, что «его ждет тюрьма». К Леону мальчишка странно расположен. Например, едва заметным движением сдвигает поднос в сторону, освобождая место, когда Леон застывает посреди столовой, выискивая место потише. Уходит, оставляя рядом с тарелкой Леона половинку яблока. И все такое. Но если Леону вздумается позвать мальчишку со шрамом поиграть, он наверняка будет послан на хер, а то и похуже. Поэтому Леон пинает потрепанный мяч о кирпичную стену своей тюрьмы в одно лицо, а мальчик со шрамом просто маячит рядом — сидит на скамейке или делает вид, что читает брошюру про «Жизнь во Христе». Его молчаливое присутствие дает странное чувство безопасности, о котором Леон почти забыл.        Леон считает, что они почти друзья.        — Ты его не спасешь, — тихо говорит мальчик, едва шевеля разорванными шрамом губами. Леон едва ли не в первые слышит его голос. — Но… — он видит, как стая плотоядно ухмыляется, окружив жертву. Его держат за плечи, а Рик, блядь, как там эту суку звали, уже спускает свои штаны — сейчас я тебе добавлю тепленького, сыкун.        Они могли бы помочь жертве. Вместе.        Мальчик со шрамом усмехается и повторяет, как глупому: — Ты его не спасешь. Не связывайся. Он просто утащит тебя за собой. В говно. Леон все равно не понимает. Он слишком юн и глуп. Мальчишка со шрамом хмурится, дергает его за руку еще раз, заставляя упасть лицом в подушку. Хрипло шепчет в ухо: — Он — слабак. Ему пиздец. Спи. На голову Леона накидывают ветхое одеяло. Темнота. Плач. Крики. Смех. Тишина.        Пиздец действительно догнал слабака. Где-то через полгода, зябким осенним утром, мальчишка начал кричать. Ни с того ни с сего, после завтрака. Он кричал и кричал, бесконечно, бездумно и надрывно. Не помогали ни лечебные пиздюли от Рика, ни час послушания, ничего. Вечером за слабаком приехала белая машина с красным крестом на двери и слабак исчез навсегда. Мальчик со шрамом тоже исчез. Позже, за пару лет до своего выпуска. Как было предсказано, его перевели в спецучреждение для «несовершеннолетних с девиантным поведением». Леон пинал мяч о стену, неудобно близко к воротам, где своего нового подопечного ждали люди в полицейской форме. Мальчик со шрамом прошел мимо Леона, не бросив на него и взгляда, с высоко поднятой головой и кривой ухмылкой, а вечером Леон нашел под подушкой пакет. В пакете были шоколадки, упаковка жвачки, пара яблок и клочок бумаги, заляпанный жирными пятнами. Леон развернул клочок и долго смотрел на загадочный рисунок серым карандашом. Повернул один раз. Второй. То ли кривенькое, угловатое сердечко, то ли задница. Смотря с какой стороны смотреть. Тринадцатилетний Леон решил, что это, без сомнения, задница, но бережно хранил замызганный листок до выпуска из приюта, а после бумажка пропала, при переезде в общагу при академии…        — Помогите, — слышит Леон срывающийся голосок ребенка и натягивает одеяло на голову.        — Помогите… — слышит он булькающий хрип. Он взрослый. Он полицейский. Он видит шатающегося человека в темном проулке, между складом и гаражом. Он делает шаг вперед. — Что случилось, сэр? — спрашивает он, но его сердце сжимается дурным предчувствием. Это не страх. Это рвущий нервы инстинкт — не подходи ближе. Этот человек пахнет мертвечиной. Пахнет дохлой крысой. Пахнет гноем, сырой землей, гнилым мясом. Уходи, Леон. Нет. Беги, Леон. Нет. Он не уйдет. Он не сбежит. Он не притворится, что спит. Он поможет. В этот раз — поможет. Он делает еще шаг. — Помог…г…г… — голос человека срывается в атональное животное рычание. Шатающаяся фигура выходит на свет. Это не человек. Это… это…        — Блядь!.. Леон просыпается. Крошечная квартира превратилась в раскаленный склеп. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным кислым запахом пота и болезни. Леон тупо смотрит на стакан, который он опрокинул во сне. Вода стекает по тумбочке и медленно льет вниз, на пол — кап-кап-кап. Леон Кеннеди лежит на узкой кровати, которая скрипит при каждом вдохе, как его чертовы легкие. Тело горит изнутри, словно кто-то залил ему в вены кипящее масло. Лихорадка бушевала волнами — то обдавала ледяным холодом, то обжигала так, что кожа казалась готовой лопнуть изнутри, от жара, прожигающего каждую кость. Леон протягивает дрожащую руку и из лужи воды достает визитку. Черные буквы скачут перед его мутным взглядом: А… л… ь… б… е… р… т… В… е… Леон вспоминает. Температура, которую не сбить тайленолом — а у него нет тайленола, так что оставим за скобками. Не проверишь. Не узнаешь. Помутнение сознания — а это вообще вещь относительная. Провалы в памяти — ерунда, вот, Леон видел то, о чем категорически забыл. Всплеск эмоций? — у меня все чудесно, капитан Вескер. Нет сил — нет и эмоций. Леон со странной аккуратностью убирает мокрый прямоугольник тисненой бумаги в ящик тумбочки и обессиленно откидывается на матрас, будто это простое действие лишило его последних сил. А может, так и было. Раны на плече и бедре пульсировали в бешеном ритме сердца — глубокие, рваные следы зубов той твари. Каждый удар пульса отзывался изматывающей болью, будто зубы до сих пор были внутри плоти и продолжали медленно грызть живое мясо. Дерьмо. Леон гонит от себя животный ужас и вновь вспоминает о визитке. Может ли он просто позвонить капитану Вескеру и спросить, так, между делом, не нашлось ли в его крови какой-нибудь инфекции? Этакая инопланетная зараза, неизвестная ранее науке. Нет. Он не будет никому звонить. Он в порядке. Если бы анализы показали нечто важное, ему бы уже позвонили, верно? Тем более капитан Вескер наверняка занят. Леон вдруг увидел, с фотографической точностью, бледное лицо этого человека. Холодный свет лампы над столом падал на идеально уложенные светлые волосы и непроницаемые глаза. Удивительно, Леон часто видел капитана Вескера в темных очках, которые он носил даже в помещении и гадал, с непонятным, жадным интересом — какого цвета глаза у знаменитого капитана Вескера? Карие? Зеленые? Синие? Они оказались удивительного, морозно-серого цвета с… янтарным отливом. А может, просто показалось. Капитан Вескер, наверное, в два раза старше Леона — спокойный, надменный, с осанкой человека, который никогда не сомневается в своей правоте. Длинные, тонкие пальцы хирурга — точные, уверенные, с аккуратными ногтями — двигались с холодной, почти музыкальной грацией. Он обработал глубокие рваные раны антисептиком медленно и тщательно, промокая каждый разрыв чистой марлей, удаляя грязь и запекшуюся кровь с ювелирной аккуратностью. Пальцы на коже Леона казались неожиданно теплыми, но без малейшей мягкости — только точность и контроль. Он перебинтовал плечо и бедро с методичной осторожностью, слой за слоем, плотно, но не перетягивая, словно оборачивал ценный, но хрупкий инструмент. Леон и почувствовал себя ценным инструментом, не мальчишкой-новичком, которого ставят на дежурство в самое неудобное время, на самые скучные участки города, а потом заваливают горами скучных бумаг. Капитан Вескер смотрел на него оценивающим взглядом — холодным, пронизывающим, без капли жалости или сочувствия. Ни «держись», ни «всё будет хорошо». Только короткие, сухие указания низким, ровным голосом. В этом внимании не было тепла — лишь профессиональная сосредоточенность, будто Леон был не раненым полицейским, а интересным экземпляром, который нельзя потерять по глупости. Когда последний слой бинта был зафиксирован, Вескер выпрямился и окинул его цепким взглядом-рентгеном. Ни заботы. Ни жалости. Только холодное, оценивающее внимание. Леон не знает, способен ли капитан Вескер на жалость, но его он точно не жалел. И это было… комфортно. Гораздо комфортнее вкрадчивых, искренних, а от того невыносимых вопросов того же лейтенанта Брана — а ты совсем один, Кеннеди? или осторожных взглядов его первой и единственной девушки, когда та узнала через деканат Академии, что Леон Кеннеди — сирота с трагическим прошлым. А как ей еще узнать, ведь ты ничего не рассказывал той, кто оставалась у тебя ночевать и чье тело ты сжимал, робко и нежно, боясь сломать, причинить боль — мучился от обиды в ее глазах — ты такой далекий, Леон…        Леон помнит, как задерживал шаг у спортивной площадки, сжимая в руках папку с очередными бумажками, и смотрел… Смотрел на тренировку S.T.A.R.S. Камаэтэ! Хадзимэ! Леон знает, что капитан Вескер не молод, но его тело, затянутое в кимоно, не знает возраста, как и гладкое, безэмоциональное лицо. Крис Редфилд выше и мощнее капитана, но Леон вновь видит, как здоровяк с теплыми карими глазами падает на мат после пары приемов. Они все падают. На ногах остается лишь капитан Альберт Вескер. Леон сглатывает слюну щенячьего восторга и спешит на свое место, за маленький стол в темном уголке, заполнять очередные рапорты и отчеты. Леон чертыхается сквозь зубы, разглядывая сохнущие потеки воды на тумбе. Горло пересохло. Язык прилип к нёбу, как кусок наждачки. Воды… хотя бы глоток. Кухня была в трех метрах — жалких трех метрах, — но эти метры сейчас казались бесконечной пустыней. Леон попытался приподняться на локте. — На раз, два, три, Кеннеди. Ты сильный. Ты можешь. Раз… Подняться удалось на хер знает какое по счету «три». Леон стоит, слегка покачиваясь. Делает шаг вперед, и… Комната накренилась, стены поплыли, потолок начал медленно вращаться… Как тогда, когда он нажрался бормотухи на вечеринке в кампусе академии, потом выпил какую-то таблетку, предложенную его девушкой… он просто не хотел отказывать, и… Все как тогда, только в сотню раз хуже. Леон делает еще шаг, стискивая зубы. Желудок взбунтовался мгновенно. Его вырвало прямо на пол — горькой, желчной кашицей. Запах ударил в нос, резкий и тошнотворный. Леон закашлялся, сплевывая тягучую слюну, и остался сидеть так, на коленях, перед отвратительной жижей, тяжело дыша и всхлипывая против воли. Стыд обжигал сильнее лихорадки.              Нужно вытереть эту мерзость. Нельзя оставлять за собой следы слабости. Нельзя. Его снова вырвало — уже совсем слабо, только горькая слизь. Он прижался лбом к холодному линолеуму, тяжело дыша. Я не слабак… Я никогда не был слабаком…        Спустя полчаса или бесконечность, Леон доплелся до ванной, нащупал, матерясь сквозь зубы, рулон бумажных полотенец, и пополз обратно. Спустя хрип, кашель и муторное головокружение следы слабости были уничтожены.        Леон согнулся на маленькой ванной, подставив голову под струю холодной воды. Прополоскал рот. Выпрямился, избегая взглядом маленького зеркала над раковиной. Все нормально. Он отлежится. Он справится. Сам. Как всегда. В дверь постучали резко, три раза подряд — уверенно, как стучит человек, который не привык ждать. Он вцепился в стену, оставляя влажные следы ладоней на обоях. Сбивчивый, шаркающий шаг. Хриплое, надрывное дыхание, которое он сам едва узнавал. Каждый вдох резал горло, как битое стекло. Еще один стук — уже громче. Леон слабенько удивился. Он никого не ждет. Кто может придти? Сосед? Лендлорд? Но разве он не проплатил квартиру на несколько месяцев вперед? Или он заказал пиццу или готовый обед? Он не помнит… Леон дотащился до двери, щелкнул замком и открыл дверь, не глядя в глазок.