Иммунитет

Бар «Пьяный Енот» в этот вечер жил своей обычной жизнью. Неоновые вывески отражались в лужах пролитого пива, музыкальный автомат орал старый рок, а воздух плавился от запаха жареных крылышек, сигаретного дыма и виски. Зал, который арендовал им капитан Вескер, гудел, как перегретый двигатель. Весело, шумно, на грани хаоса — но все еще под контролем. Все было под контролем до тех пор, пока компания не выпила все положенное пиво, а бармен не объявил, что в оплаченное входит виски. Маленькая заминка. — Может, достаточно? Джилл вспомнила, что ей завтра рано вставать — ее ждут в салоне на стрижку. Барри вспомнил про давление. Крис про пробежку субботним утром. — Расходимся? — Но ведь оплачено… Молчание. Переглядывания. Сомнения. — А ты что скажешь, Леон? Леон не знал, что сказать. А потом отчаянная потребность забыться защекотала его гортань, вынудив открыть рот: — Наверное, стоит допить, раз капитан Вескер все оплатил… — Наконец-то кто-то взял на себя ответственность! Молодец, новичок! И все пропало.        Пивную часть вечера Леон помнит хорошо.        Бильярд. Леон не очень-то хорош в бильярде, так что сидит и смотрит. А может, причина не в его скромных навыках. Леон наблюдает, слушает и улыбается. Улыбка появлялась легко, искренне, но исчезала так же быстро, оставляя после себя спокойствие… и легкую тень. Он любил людей. Но всегда немного издалека. Ему нравится, как они смеются, как легко касаются друг друга плечами, как перекрикивают музыку и шутят друг над другом. В такие моменты он чувствовал себя почти частью чего-то большого и живого. Но всё равно он оставался немного… снаружи. Он всегда был одиночкой. Даже сейчас, когда коллеги приняли его в свою компанию, Леон невольно держал дистанцию. Он не умеет иначе. Он улыбается, кивает, иногда тихо смеется — но боится. Боится, что если слишком сильно вольется в это тепло, то будет больно, когда оно исчезнет. Крис в очередной раз промахнулся так эффектно, что кий скользнул по шару, и тот медленно покатился… прямо в противоположную сторону от лузы. Шар остановился у самого борта, обернулся вокруг оси, раз, второй, словно издевался над Большим Крисом Редфилдом. Барри откинулся назад и заржал так громко, что стекла задребезжали. — Редфилд, мать твою, мой дед в девяносто лет бил точнее, а у него был артрит, паркинсон и катаракта. Крис возмущенно ткнул в него кием, как шпагой: — Ты сам старый дед, Барри. С геморроем. А еще у тебя в усах чипсы застряли. Барри отвернулся с притворной обидой, но при этом незаметно подвинул Крису стакан ближе и кивнул бармену, чтобы тот принес еще один. Смех стал громче. Крис наконец-то выиграл партию и выглядел так, будто спас целый мир. Барри хлопнул его по плечу и громогласно поздравил с великой победой. Джилл закатила глаза, но подняла стакан. — За победителя! За команду! — За Криса! За команду! Леон поднял свой стакан тоже. — За команду, — тихо повторил он        Под всеми этими колкостями и громким смехом было видно, как Барри заботливо следит, чтобы у Криса всегда было пиво, а Джилл поправляет Крису воротник рубашки… Крис подает Джилл руку, усаживает на лучшее место… Они ругались, спорили, язвили, шутили — но постоянно прикрывали и поддерживали друг друга даже в малом. Вот так, наверное, и выглядит настоящая команда. Ему было тепло от этой мысли и немного грустно, потому что сам он не разрешал себе и попробовать стать частью этой… семьи. И возможно, никогда не разрешит.        Разговоры. После сплетен, слухов и пересказанных в три голоса славных подвигов S.T.A.R.S. разговор, конечно, свернул на капитана Вескера. — …говорю тебе, он там как с обложки сошел, — голос Барри стал чуть тише. — Прием у мэра, все такие важные, а он там круче всех — будто все это его территория. Леон не поднял головы. Но прислушался. — Он всегда так выглядит, — отозвался Крис. — Уверен, что он и срет с таким же важным видом. — Крис, боже… — Джилл ткнула кулаком в мощное плечо Редфилда. — На этих приемах, с ним в паре… — продолжил Барри, понизив голос еще сильнее. — Разные люди. Женщины. Мужчины. Все — дорогие. Роскошные. — Ты сейчас очень осторожно говоришь «эскорт», — сухо заметила Джилл. — Я этого не говорил! Но… девочки с ним… — Барри выгнул спину и сложил огромные ладони лодочками на груди, намекая на женские прелести, — во! Наша Джилл, конечно, лучше, но… — Но! — фыркнула Джилл и кинула в Барри фисташкой. — А мальчики с ним… — Барри ловко перехватил фисташку в воздухе, — ого-го… Наш Леон, конечно, лучше, но… На него смотрели, улыбались, ждали реакции, но Леон бросил взгляд на свое отражение в витрине и тут же отвернулся. Смешно даже думать об этом. — В общем, да, это эскорт. Ви-ай-пи! — Морозоустойчивый эскорт! — рявкнул Крис. — Человек умеет быть элегантным даже в своих пороках. В отличие от вас, коллеги, — смеялась Валентайн. Леон сделал большой глоток. Пиво показалось ему горьким. Разговор продолжался. — Богатый, — перечисляла Джилл, будто читала досье. — Не женат. И явно не обделен вниманием… — Да он сам само внимание, — фыркнул Крис. — В плохом смысле. — В каком «плохом»? — усмехнулся Барри. — В таком, что когда он рядом — ты чувствуешь себя на экзамене, — отрезал Крис. — И ты, блядь, этот экзамен не сдашь. Леон тихо выдохнул. Да. Это он понимал. Но… — И детей у него тоже нет? — спросил Леон, вспомнив свое стылое сиротство. От чего-то ему показалось, что капитан Вескер был бы хорошим отцом. Да, строгим, да, холодным, но заботливым и защищающим от всего опасного, колючего и просто… равнодушного. — Не-а-а… — протянул Крис. — Мы — его нелюбимые дети. Типа дальние родственники, свалившиеся на голову богатому дядюшке… Леон провел пальцами по бутылке, чувствуя холод стекла. Холод… Слова коллег складывались в образ — ледяной, отстраненный, недосягаемый. Человек, которого объясняют через деньги, статус и слухи. Это должно было отталкивать. Но у него такие теплые руки… — Он холодный ублюдок… но свой холодный ублюдок, — важно протянула Джилл. — Свой собственный, ага, — парировал Крис, обнимая ее за плечо. Джилл посмотрела на Леона с легкой улыбкой. — А ты что думаешь, Леон? Уже успел составить мнение о нашем загадочном капитане? Леон пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Он… профессионал. Внимательный. Строгий. Он не стал добавлять, что до сих пор чувствует эти пальцы на своей коже. Что от этих воспоминаний ему становится жарко и очень стыдно. Крис поднял стакан. — Ладно, хватит о работе! За новичка! Чтобы ты быстрее влился в нашу сумасшедшую семейку! Все подняли стаканы.        Ему было хорошо здесь, с ними. Ему хватало просто сидеть рядом и смотреть.        Танцы. — Это колонки барахлят, или я слышу скрип твоих суставов, Барри? Леон сидел в углу с пивом и смотрел. Как Барри показывает пару довольно ловких па из «его юности». Как Крис легко кружит Джилл, осторожно поддерживая ее за талию. Как они смеются и подтрунивают над танцевальными способностями друга друга. — Знаменитая танцевальная техника Редфилда! Стою и топаю, стою и топаю… А потом они вспомнили про него. Леон упирался, как мог, но они растормошили его и буквально втащили за руку на маленькую танцплощадку. Возможно, ему понравилась музыка. Возможно, он уже накачался пивом. Возможно, просто хотел забыть все-все. Он двигался неожиданно легко и уверенно. Тело само ловило ритм — лёгкие покачивания бёдрами, точные повороты плеч. Он не выпендривался, не старался быть в центре — просто танцевал так, как умел. Он смотрел на блестящий огнями шар под потолком, на плакат с забавным енотом на стене и думал, что этот город может стать его домом, а эти люди — его друзьями. Он расслабился. Он забылся. И не сразу понял, что оказался один. Они стояли в сторонке и смотрели на него. Крис присвистнул. — Ого! Да у нас талант в команде! Барри громко рассмеялся: — Вот это да! А говорил «не умею»! А в руках Джилл был телефон. — Снимаю, пошлю для отчета капитану! Его бабло потрачено не зря! Нет! Нет! Движения стали неловкими, плечи опустились. Низкие басы из динамика ударили в затылок головной болью. — Джилл, не надо… — его тихий голос перекрыла музыка. Бесполезно. — А теперь групповое селфи! Они окружили его. Крис повис на плечах, не дав убежать. — Е-но-о-о-т! — прокричали они в камеру. — S.T.A.R.S! Леон молчал. Не улыбался. Не кричал. Да, на каждой фотографии есть такое, застывшее как у забальзамированного покойника, лицо. Сотрудник морга старался — припудрил лицо, проложил впавшие щеки ватой, незаметно подвязал челюсть, аккуратно подвел глаза, подрумянил щеки, но… все видят, что перед ними мертвец. Просто труп, но в рамках приличия.        — Отправлено! — провозгласила Джилл. — Прочитано! Спустя пять минут важное объявление: — Ребята, капитан Айсберг ответил: «Молодцы. Не спаивайте новичка». Именно после этого Леон и решил напиться.        Он помнит, что пил с Барри на время — пять шотов подряд. Помнит, как тот показывал ему фотографии дочек — и Леон мучился. С одной стороны он рад за Барри. С другой — не чувствует должного чувства умиления при виде милых девчушек с пышными бантами на тоненьких хвостиках. Помнит, как сидел на улице, курил, смотрел, как спорят Крис и Джилл, но не знает, о чем, но помнит, как раскрасневшаяся Джилл дергала его за рукав и требовала: — Скажи ему, Леон! Леон молчал и кивал обоим. Он помнит, как они снова танцевали, а он сидел в углу, под плакатом с енотом — в компании бутылки виски, пил себе тихонечко, а когда про него вспоминали, звали танцевать — мотал головой, наливал себе еще и грыз куриное крылышко, хотя совсем не хотел есть.        В финале он оказался в туалете «Пьяного Енота». К концу вечера «Пьяный Енот» почти затих. Раккун-сити — маленький город. Здесь не принято гулять до утра. Музыка стала глухой и далекой, свет — тусклым и грязно-желтым. В мужском туалете пахло рвотой, мочой и ванильным освежителем воздуха. Леон сидел на грязном кафельном полу, привалившись спиной к холодной стене между кабинками. Ноги вытянуты, голова тяжело откинута назад. Он был пьян. Сильно пьян. Мир плыл, пульсировал в затылке и никак не хотел останавливаться. Рядом с ним початая бутылка виски. Леон больше не может пить. Его сюда привел Крис. Или… он привел сюда Криса, потому что ему стало плохо? Из соседней кабинки доносились мучительные, надрывные звуки. Криса рвало уже четвёртый или пятый раз. Каждый приступ заканчивался хриплым стоном и тихим матом. Потом наступала короткая тишина, и всё начиналось заново. Леон медленно поднял руку. Между пальцами тлела сигарета. Пепел он стряхивал прямо в пустой стакан из-под виски, который стоял между его ног. Каждый раз, когда пепел тихо осыпался на дно стакана, этот звук казался единственным настоящим в этом мире. Внутри была абсолютная пустота. Весь вечер — смех, шутки, попытки вытащить его на танцпол, тёплые взгляды Джилл, тяжёлая ладонь Барри на плече, громкий голос Криса — всё это в какой-то момент навалилось на него неподъёмной тяжестью. Слишком много тепла. Слишком много жизни, к которой он не привык. Теперь осталась только усталость. Глубокая, метастазирующая в каждую клетку тела, безнадёжная усталость. Или он просто нажрался в говно. Леон смотрел в потолок невидящим взглядом. Он чувствовал себя выжатым досуха. Как будто кто-то взял его за шкирку и долго-долго тряс, пока из него не вытряхнули всё, что могло чувствовать, радоваться или хотя бы делать вид. Из кабинки снова раздался надрывный звук рвоты. Крис застонал, тяжело дыша. — Бля… я умираю… — хрипел он едва слышно. Когда булькающие звуки затихают, Леон выходит из комы и спрашивает: — Ты в порядке, Крис? Слышит «угу» или «не сдохнуть бы» — и снова впадает в тупое оцепенение. Он делает затяжку. Дым обжигает лёгкие и клубится тошнотой в гортани. Каждый раз Леон думает, что блеванет, и каждый раз спазм отступал от горла, будто само тело издевалось над ним.Сигарета почти догорела. Пепел упал мимо стакана и рассыпался по грязному полу. Леон не стал его вытирать. Он не хотел домой. Не хотел в свою пустую квартиру. Но он не хотел оставаться здесь, среди людей. Он не хотел вообще ничего. Крис наконец затих и его голос стал чуть жестче. — Леон… Ты… там живой? Не дождавшись ответа, Крис коротко стукнул в стенку кабинки. Леон долго не отвечал. Потом тихо, почти безжизненно произнёс: — Нет. Я не живой. Крис вряд ли его слышал. Его вновь тошнило. Леон смотрел на мокрый от горькой слюны окурок с изжеванным фильтром и подумал: «Зато я целый час я не думал о Вескере…» Но даже эта мысль не принесла облегчения, потому что будут еще часы, дни, недели — и будут мысли.        Всё было слишком тяжело. Слишком пусто. Слишком безнадёжно. И он не знал, как из этого выбираться.        Леон пристально рассматривает свои потрепанные конверсы, когда слышит хлопок двери. Где-то очень далеко его беззубо кусает стыд за себя перед случайным посетителем, который заскочил в туалет поссать на дорожку. Он не поднимает головы, лишь щурится, когда в поле зрения появляются ботинки. Хорошие. Элегантные. Из тонкой кожи, иссиня черного отлива. Леон в жизни не носил таких ботинок. Может быть, знал, как называется модель — видел мельком на каком-нибудь сайте типа «Если вы хотите быть стильным…» Типа оксфорды, или дерби, или балморалы… или еще какая манерная штука из другого мира. Ботинки остановились аккурат рядом с носами его грязно белых кед. Постояли секунду. И бесшумно двинулись дальше, на звук очередного приступа тошноты Криса. А дальше… Дальше Леон хотел бы убежать, но не может. — В-ы-ы специально… — мычит Крис. — Чтобы застать меня… в таком… виде… — Да, — звенит металлом спокойный голос. — Всегда мечтал понюхать твою рвоту, Кристофер. Шорохи. Мычание Криса. Шаги. Леон опускает голову ниже, когда перед носом, цепляясь один за другой, грузно топают ботинки Криса на толстой рифленой подошве, крепкие и обстоятельные, как их владелец. — К-капитан… я хотел извиниться… — Общественный туалет — не место для бесед, Крис, — обрывает путанную речь холодный голос. — Пойдем на воздух. Я уже вызвал такси. — М… м… Спокойной ночи, Леон… до… до понедельника. Леон лишь кивает, не поднимая взгляда. Когда шаги стихают, в пустой голове Леона появляется светлая мысль. Пока капитан Вескер занят подчиненными, он может встать и незаметно ускользнуть. Выйти через черный ход. Выпрыгнуть в окно сортира. Он может… Мысль осветила сумрак сознания и исчезла, потому что тело Леона сказало «нет». Он лишь беспомощно чиркнул подошвой по полу и остался сидеть. Сердце тяжело заколотилось о ребра. Он честно хотел встать. Хотел уйти. Хотел исчезнуть до того, как Вескер вернется. Но тело предало его — ноги были ватными, голова кружилась, а внутри разлилась тяжелая, сладкая, почти болезненная слабость. Хлопок двери. Шаги вернулись. Те же дорогие ботинки остановились прямо перед ним. Леон видел только их — блестящие носы, тонкая строчка по ранту, аккуратно завязанные шнурки. Вескер стоял молча. Долго. Леон знает, что капитан просто разглядывает его. — Леон, — услышал он с высоты, тихо и требовательно. Леон медленно поднял голову. Капитан смотрел на него сверху вниз. Лицо холодное и спокойное — идеальное лицо. Тонкие губы, которые, кажется, не знают что такое поцелуй. Пристальный взгляд. Но правая рука была протянута к нему. Леон уставился на эту руку. Да. Вот оно. Идеальные ногти. Чистая белая кожа. Удивительно. Капитан Вескер мастер боевых искусств, но… Леон не видит ни царапин, ни деформированных костяшек, ни мозолей от боксерской груши. Идеальные пальцы — длинные, но не паучьи тонкие, пальцы хирурга или пианиста. Леон смотрел на эту руку как загипнотизированный. Он знал, что должен отказаться. Должен встать сам. Должен сохранить хотя бы остатки гордости. Ему не нужна ничья помощь — даже в малом. Он не в первый раз надирается. В академии тоже было — редко, но метко, словно Леон Кеннеди день за днем вбирает в себя напряжение, полнится статическим электричеством — и в нужный момент должен сбросить себя до нуля. Он может подняться сам. Может. Но вместо этого он медленно, дрожащей рукой протянулся вверх. Вескер сразу сомкнул пальцы вокруг его. Сильно. Уверенно. Не оставляя ни миллиметра свободы. Леон почувствовал, как сильные пальцы плотно переплелись с его собственными — большой палец Вескера лег точно на тыльную сторону его ладони и медленно, очень медленно провёл по ней длинную, лёгкую линию. От запястья до основания пальцев. Потом обратно. Это было почти незаметно. Почти невинно. Возможно, Леон ошибается с пьяных глаз. Показалось. Но для Леона это фантомное ощущение стало невыносимо эротичным. Горячая волна прошла по всему телу, сосредоточившись тяжёлым, пульсирующим жаром внизу живота. Слава богу, что он слишком пьян для более откровенных реакций. Пальцы слегка сжались, потом расслабились, и снова медленно погладили тыльную сторону его ладони — уже откровеннее, почти ласково. Леон тихо, прерывисто выдохнул. Его собственные пальцы невольно дрогнули в ответ, сжимаясь вокруг ладони Вескера. Он чувствовал каждый миллиметр этого контакта — тепло кожи, лёгкое давление подушечек пальцев, едва ощутимое движение большого пальца, которое казалось намеренным. Это было слишком интимно. Слишком долго. Вескер не дёргал его, не помогал встать. Он просто держал его руку, словно наслаждался тем, как Леон дрожит под его прикосновением. — Пойдём, новичок, — Леон наконец услышал тихий твердый приказ. Леон, не отрывая взгляда от их сплетённых рук, медленно поднялся, хватаясь за эту ладонь, как утопающий. Ноги подкосились. Он пошатнулся, и Вескер сразу шагнул ближе, не отпуская его руку ни на секунду. Сильные пальцы сжались чуть крепче, удерживая его в вертикальном положении. Они вышли из туалета вот так — за руку. Вескер вёл его через полупустой бар за руку, как ребёнка. Каждый шаг отдавался беспомощным, томным возбуждением внизу живота. Леону было стыдно. Ему было страшно. И всё равно он не хотел, чтобы Вескер отпускал его руку. Когда они вышли на холодный ночной воздух, Вескер слегка ослабил хватку, но не отпустил полностью. Его большой палец всё ещё медленно, почти лениво двигался по тыльной стороне ладони Леона — длинными, чувственными движениями, словно изучал каждую косточку, каждую впадинку. Леон шёл рядом, опустив голову, и чувствовал только одно: Он полностью в руках этого человека. И самое тёмное, самое стыдное, самое позорное — ему это нравилось. — Посиди здесь, Леон, — Вескер усадил его на скамейку рядом с входом. Леон послушно сел и следующие пятнадцать минут наблюдал.        Такси. Одно. Второе. Третье. — Джилл, с тебя сообщение, как зайдешь домой. Пьяный смешок Джилл. — Я большая девочка, капитан. — Джилл. — Да, сэр, — исправляется Джилл, усаживаясь в машину. — Спасибо.        — Крис. Доедешь без приключений? — Ага… надеюсь, салон машины не пострадает… — Чистка салона за твой счет. — Угу, сэр.        — Барри. Жена пустит домой? Густой гогот Барри. — Переночую в гараже, если что. Спасибо, кэп… И все. Они остались вдвоем на пустой улице.        Леон наконец совладал с ногами, поднялся, качнувшись и сказал в широкую спину, затянутую в черное пальто: — Доброй ночи, сэр. До понедельника, — и шагнул в темноту улицы, прячась от золотистого света фонаря над головой. — Хорошая шутка, Ле-он, — он и не заметил, как Вескер навис над ним бесшумной тенью. Его мягко развернули за плечи и повели за угол. Черный седан стоял за поворотом — чистый, тихий, хищно поблескивающий под фонарями. Вескер открыл пассажирскую дверь и мягко, но настойчиво усадил Леона внутрь. Салон встретил его теплым полумраком и тяжелым, дорогим запахом — натуральная кожа, тонкий древесный аромат и свежий, холодноватый парфюм Вескера с нотами ветивера, мяты и чего-то металлически-чистого. — Я отвезу тебя домой, Леон, — тихо, но твердо сказал Вескер, садясь за руль. В голове мелькнул вопрос — а почему именно его? почему не Джилл или Барри, — и сразу же исчез. — Спасибо… капитан. Леон откинулся на сиденье и слепо уставился прямо перед собой. Усталость накрыла его с головой, прилипла к нему, словно мокрое шерстяное одеяло. Тело было слабым, вялым, но внутри неожиданно разлилось странное, почти болезненное ощущение покоя. Он хотел бы остаться здесь навсегда. Хотел бы вечно сидеть в этом темном салоне. Хотел бы вечно смотреть на крепкое запястье капитана, на то, как спокойно и уверенно лежат его длинные пальцы на руле. На выступающие вены, на лёгкое движение сухожилий под кожей, когда Вескер переключает передачи. Вескер вел машину плавно, почти лениво. Ни одного резкого движения. Ни одного неуверенного поворота или резкого торможения. Леон закрыл глаза. Тихий гул двигателя и едва слышное дыхание Вескера. Леон почти провалился в сон — пьяный, душный, потливый, с обрывками лиц и голосов. Ему казалось, что если он сейчас заснет, то проснется уже в своей жалкой квартире, и все это — рука, прикосновения, запах — окажется очередным лихорадочным сном. Но машина мягко качнулась на повороте и Леон лениво приподнялся, с трудом открывая глаза. — Приехали?.. За окном вместо знакомых улиц Раккун-Сити тянулся темный лес. Фонари исчезли. Дорога стала уже и пустыннее. Он медленно повернул голову к Вескеру. — Вы… обещали отвезти меня домой, — голос вышел хриплым, тихим, почти детским. Вескер слегка усмехнулся. Уголок его губ приподнялся — едва заметно, холодно и красиво. — Я и везу тебя домой, Леон, — спокойно ответил он. — К себе. Леон молчал. Сердце сделало тяжелый болезненный толчок, ударилось о ребра и мелко затрепыхалось, как у испуганного ребенка. — Уже поздно, — продолжил Вескер скучающим тоном, будто вынужден объяснять дурачку таблицу умножения. — Не хочу тратить время, ехать к тебе, а потом возвращаться. Переночуешь у меня. Леон не знал, что сказать. Он растерялся. Он вспомнил те медленные, ласкающие движения пальцев. Неужели?.. А потом внутри него снова вспыхнула знакомая, грызущая боль. «Он жалеет тебя. Просто жалеет. Ты — просто мальчишка, которого нужно приютить на ночь, как мокрого щенка. Он не интересуется тобой. Не может интересоваться. Ты для него — ничто». И всё равно это ощущение — сидеть рядом с ним, чувствовать его запах, смотреть на его руки на руле — было невыносимо сладким. Почти запретным. — Держи, — Леон тупо смотрит на свои руки. Вескер сунул ему маленький флакончик с освежителем для рта. — Не люблю запах перегара, — коротко пояснил Вескер. Слова ударили, как пощечина. Леона мгновенно захлестнуло целым коктейлем чувств и от этого пойла ему захотелось блевать. Жгучий стыд, острая злость, обида и тяжелое, унизительное ощущение собственной неуместности рядом с этим человеком. Он — пьяный, растрепанный, воняющий алкоголем и барной грязью — сидит рядом с Альбертом Вескером, который выглядит так, будто только что вышел из дорогого ресторана. Вот только рядом с идеальным мужчиной не тот эскорт, а Леон. Стыд обжёг лицо. Леон схватил тюбик, стиснул его в кулаке и огрызнулся, пытаясь прикрыть унижение грубой шуткой: — А я с вами целоваться не собирался… Боже. Заткнись, Леон. — Жаль, — коротко и спокойно ответил Вескер. Леон замер. Сердце сделало болезненный кувырок. — Что…? — растерянно переспросил он. Вескер повернул голову ровно настолько, чтобы Леон увидел краешек его холодной усмешки. — Жаль, что не собираешься. Леон почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он не мог понять — это шутка? Насмешка? Или… что-то другое? Алкоголь густым туманом застилал мысли, мозг ворочался тяжело и медленно. — Я пошутил… — тупо, почти по-детски объяснил он, чувствуя, как голос предательски дрогнул. Вескер снова посмотрел на дорогу и через пару секунд тихо ответил: — И снова жаль. Леон растерянно моргнул. Он пытался осмыслить услышанное, но слова Вескера никак не хотели укладываться в привычную картину мира. — Вы… тоже шутите? — наконец промямлил он, голос вышел слабым и неуверенным. Вескер слегка повернул голову. Ледяные глаза блеснули в свете приборной панели. На губах снова появилась едва заметная, опасная полуулыбка. — А ты как думаешь? Леон не нашелся, что ответить. Он отвернулся к окну, хотя за ним была только непроглядная тьма. Щёки горели. Сердце колотилось часто и неровно. Внутри все смешалось — стыд, злость, странное, темное извращенное возбуждение-унижение и острое чувство собственной ничтожности рядом с этим человеком. Вескер крутанул руль, и машина плавно свернула вправо, к танцующим в непроглядной тьме желтым огням. Освещенная фигурными фонарями дорога. Ели пушистыми тенями по обочинам. Тихий шорох бетонных плит под колесами. Он чувствовал себя сломанным. Мертвым и невероятно живым одновременно. Неловкость вдруг стала слишком ощутимой. Наверное, Леон трезвеет. Руки — куда их деть? Взгляд — куда смотреть? Он выбрал окно. Плохой выбор, потому что отражение все равно возвращало его внутрь — к фигуре рядом. Леон поймал себя на том, что смотрит слишком долго. Он резко отвел взгляд и уставился на свои колени. Мать твою. Он смущен. Как если бы он снова оказался в том возрасте, когда взрослые кажутся… недосягаемыми. Когда между вами не просто разница в годах, а в целой системе координат с опорными точками. Вескер — это не просто старше. Он выше. По положению. По достатку. По контролю. По тому, как пространство подстраивается под него, а не наоборот. Леон рядом с ним чувствовал это особенно остро. Свою неопытность. Свой статус где-то глубоко внизу, в мире дешевых вещей. И сам Леон — дешевый… Он сжал пальцы на колене, будто это могло вернуть контроль. Самое страшное — ему все так же хотелось, чтобы эта дорога никогда не заканчивалась. Уже не потому, что ему уютно в машине. А потому, что он не знает, что будет в конце пути.