Иммунитет

Леон со вздохом взгромоздил очередную стопку папок из архива на свой стол. Облако пыли, взлетевшее от груды бумаги, начало свой недолгий танец в воздухе, чтобы позже осесть на столешнице, мониторе — и на самом Леоне. Айронс определенно ненавидит офицера Кеннеди. И это почти взаимно. Неделя после больничного выдалась тяжелой. Каждую смену, каждый день — Леон заперт в полицейском участке. Выезжать на вызовы новичку еще рано, а на патрулирование Айронс перестал его ставить, так что единственные спокойные в меланхолии часы, когда Леон просто катался по городу, успокаивая себя мирными картинками чужой жизни, недоступны. Шеф закидал его множеством удушающих занудством бесполезных дел. Сегодня — перебрать архив с 2010 по 2015 годы. Боже. Леон не ждет многого. Он знает, что его старт в жизни — ниже уровня мирового океана, блядь. Из Марианской впадины бездомного, нищего сиротства еще подниматься и подниматься, и может случиться так, что он умрет, так и не увидев поверхность. Он не потомок славной полицейской династии, чьи фотографии с одинаковыми фамилиями из года в год украшают коридоры полицейских участков. У него нет протекции, нет связей, у него даже собственного дома нет. Но он хотел сделать что-то хорошее. Он хотел помогать людям. А как может помочь людям инвентарная опись «правонарушений малой общественной опасности»? Никак. Есть еще кое-что. Леон мечтает вырваться из участка, потому что устал искать обходные пути — через библиотеку, через второй этаж, через парковку — только чтобы не таскаться с стопкой папок мимо офиса S.T.A.R.S. На то была веская причина.        Леон устало трет глаза и дает себе минуту передышки. Лейтенант Брана часто пытается подкормить его — то гамбургером, то кусочком пиццы, то «жена сделала чудесный салат». Обычно Леон отказывается. Он не хочет быть обязанным даже в малом, но… Эту неделю с ним творятся странные вещи. В целом он оклемался и чувствует себя хорошо, но… слабость сменяется странным приливом энергии. Легкая, едва заметная тошнота — приступом лютого голода. Сейчас — как раз такой момент, так что Леон с благодарностью впивается в трехслойный бутерброд, который подсунул ему Марвин. Есть еще кое-что странное. То, о чем Леон предпочитает не думать — и то, что заставляет его обходить стороной офис S.T.A.R.S и вообще, пробираться по стеночкам западного крыла здания так, чтобы сливаться с поверхностью. Пару раз он видел издалека высокую фигуру с идеальной осанкой — и ловко сворачивал в боковой коридор, замирал у автомата со снэками, разглядывая разноцветные упаковки, или прятался за спинами коллег.        Это случилось, когда Леон, оклемавшись от болезни, исполнил свою маленькую мечту. Все банально — эти дни, потные, лихорадочные, больные — он мечтал о горячей воде. Раны выглядели почти пугающе. Глубокие рваные следы зубов затянулись тонкой, нежно-розовой кожицей — почти прозрачной, под которой пульсировало живое, чувствительное тело. Леон осторожно провел пальцами по краю раны на плече и вздрогнул — прикосновение отозвалось сладковатой, томной болью. Он решил, что потерпит, шагнул в душ и повернул кран до упора на горячую воду. Горячие струи обрушились на плечи, на грудь, на спину. Леон закрыл глаза и протяжно, с облегчением выдохнул. Вода смывала с него все — липкий пот болезни, кислый запах лихорадки и слабости последних дней. Он стоял под тугими струями, запрокинув голову, позволяя воде заливать лицо, стекать по шее, по лицу, по груди. — Наконец-то… — пробормотал он сколотой кафельной плитке напротив. Когда живешь один, можно болтать с чем угодно, верно? Взял мочалку и начал тереть тело — жестко, почти злобно, словно хотел содрать с себя не только грязь, но и всю недавнюю беспомощность. Грудь, живот, руки, икры… Но когда мочалка приближалась к ранам, он останавливал движение. Наконец он бросил мочалку под ноги и осторожно провел кончиками пальцев по розовой коже на плече. Кожа была невероятно чувствительной — каждое прикосновение отдавалось легкой, электрической дрожью. И вдруг он вспомнил другие руки. Длинные, тонкие пальцы хирурга. Холодные, точные, уверенные. Как они медленно скользили по его коже, как прижимали бинт, как задерживались на груди, на внутренней стороне предплечья. Как Вескер смотрел на него — спокойно, оценивающе, без малейшей жалости. Леон замер. Горячая вода продолжала литься, пар заполнял тесную кабинку. У него легко закружилась голова, а внизу живота начало собираться тяжелое, теплое напряжение. Член медленно, предательски наливался кровью. — Нет… — тихо прошептал он, но рука уже сама легла на плечо, повторив путь пальцев Вескера. Вторая рука скользнула вниз. Сначала по мокрому животу, потом ниже — по коротким волоскам на лобке. Пальцы обхватили уже полностью твердый член. — Нет… Леон прислонился спиной к разогретому кафелю, тяжело дыша, но уже не смог себя остановить. Он начал медленно двигать рукой, вспоминая. Низкий, ровный голос — «Не дергайся». Теплые пальцы, которые касались его так аккуратно и властно. Холодность. Контроль. То, как Вескер смотрел на него, словно Леон был чем-то ценным… и одновременно объектом изучения. Леон закусил губу, чтобы не застонать слишком громко, словно стены могут услышать его и попрекнуть этим позором. Рука двигалась быстрее. Большой палец прошёлся по головке, размазывая воду и предэякулят. В голове крутились постыдные воспоминания, и в каждом был Вескер. Тонкие губы. Широкие плечи. Идеальная осанка. Длинные пальцы на его горячей коже. Крепкое запястье, перетянутое браслетом дорогих часов. Движения стали резче, отрывистее. Леон тяжело дышал, цепляясь левой рукой за плечо. Тело напряглось и выгнулось так, что хрустнули позвонки в пояснице. Он тихо, хрипло застонал и кончил — сильно, долго, почти болезненно. Сперма смешалась с горячей водой и стекла по пальцам. — Нет… блядь… А потом пришло другое. Стыд. Тяжелый, густой, удушающий. Он обрушился на Леона сразу, как ледяная волна после отлива. Леон медленно сполз по плитке и сел на пол кабинки, обхватив колени руками. Горячая вода продолжала литься на него, но теперь она казалась почти невыносимой. Он тяжело дышал, глядя в одну точку.        Леон никогда не интересовался мужчинами. Никогда. В приюте, когда старшие мальчишки грязно шутили, он просто отворачивался и молчал, не испытывая никаких чувств, кроме легкого неудобства. Он всегда думал о себе как о нормальном парне. Простом. Том, кто выживает сам и не нуждается ни в чьей помощи — ни в внимании, ни в опеке кого-то сильного. Кого-то сильного, как Альберт Вескер. Простому парню — простая девчонка. Так оно и было в академии, пусть без сильных чувств, без разнообразия в сексе, зато… нормально. А теперь он дрочил на мужчину, который был старше его почти вдвое. На холодного, надменного Альберта Вескера, который смотрел на него сверху вниз. Стыд жег изнутри. Леон закрыл лицо мокрыми ладонями. Горло сжалось. Это отвратительно. Что с ним не так? Он чувствовал себя грязным. Ты не должен был… Не должен был кончать от мысли о мужике… человеке, который старше на целую жизнь и смотрит на него как на глупого ребенка. Где ты и где он, Кеннеди… Тело всё ещё мелко дрожало от послеоргазменной слабости, но приятное тепло внизу живота быстро превращалось в тошнотворный комок вины. Леон сидел под струями воды еще долго, обхватив себя руками, и тихо повторял в пустоту, словно пытался убедить самого себя: — Завтра я забуду… Я забуду… Но даже произнося эти слова, он знал, что уже не забудет. Леон наконец выключил воду. Руки дрожали, когда он толкнул дверь душевой кабины. Горячий пар заполнял крошечную ванную, делая воздух густым и липким. Он вышел на холодный кафель, схватил старое, жесткое полотенце и начал вытираться — медленно, механически, избегая смотреть вниз. Леон случайно задел шрам на бедре. И снова — мгновенное, предательское воспоминание. Длинные пальцы Вескера, медленно скользящие по его телу. «Потерпи», «Все хорошо», «Просто дыши» и… «Я буду аккуратен с тобой»… Леон представил последнюю фразу… в другой ситуации… если Вескер… Он отдёрнул руку, словно обжёгся. — Смотри на себя, придурок… — прошептал он хрипло, глядя в зеркало. Голос звучал чужим, надломленным. — Смотри, что ты натворил. Глаза в отражении были виноватыми. Глаза маленького, слабенького мальчика. Стыд ударил так сильно, что Леон согнулся, упершись ладонями в раковину. — Я не такой… — прошептал он, но голос предательски дрогнул. Он выпрямился и снова посмотрел в зеркало. Он ненавидел себя в этот момент сильнее, чем когда наблевал на пол и не мог дойти до кухни. Тогда он был просто слаб физически. Сейчас он был слаб по-другому — глубоко, отвратительно, предательски. Он быстро накинул полотенце на бедра и вышел из ванной, забыв выключить свет. В комнате было темно и тихо. Леон рухнул на кровать лицом вниз, уткнувшись в подушку. Стыд не уходил. Он сидел внутри, тяжелый, холодный комок, который не давал нормально дышать. — Завтра я забуду. Завтра я буду нормальным. Это больше не повторится. Но это — повторялось и Леон понятия не имел, что с собой делать.        — Я его не отдам. У меня нет людей, — Айронс промокает лоснящийся лоб платком и откидывается на кресло, жалобно пискнувшее под его весом. Альберту жаль, что наука еще не дошла до нужной степени прогресса. Например, можно сделать вирусный агент, действующий строго по заданным алгоритмам — и атакующий людей крайне избирательно. Например, исключительно омерзительных человеческих слизней — таких, как шеф RPD. Нет, Альберта не волнуют сексуальные девиации Айронса. Он далек от морализаторства. Он сам позволяет себе многое, пользуясь услугами профессионалов. Некрофилия ему совсем не близка, но он не осуждает. Это неважно. Дело в мелочности. В отсутствии масштаба — и в то же время, в абсолютном непонимании своего места в мире простейших. Место Айронса — в самом низу иерархии, но это животное позволяет себе спорить с Альбертом Вескером. — Вы меня не поняли, Брайан. Этот вопрос решен. Он терпеливо выслушивает возмущенное «кем решен?!», «я тут решаю!» и тому подобное, развлекая себя фантазиями на тему того, что он может сделать с Айронсом. Шеф RPD обречен, просто еще не знает этого. Корпорация вынуждена содержать полезного идиота, но скоро его ресурс будет исчерпан. — Как поживает ваше хобби? — прерывает поток слов. — Что? — забавно, что у Айронса, при всей вопиющей тупости, отлично развиты инстинкты. Он замирает, а в глубоко посаженных глазках плещет страх. — Таксидермия. Я ничего не путаю? Айронс давится слюной и замолкает под немигающим взглядом Альберта. Да, корпорация знает все. О подвале в доме шефа RPD и о его содержимом. В гостиной Айронса гостей встречают стеклянные глаза оленей, головы которых красуются над камином, а вот в подвале спрятано кое-что поинтереснее. Женщина. Случайная туристка-бродяжка, из тех, кого не будут искать. На ее лице навечно застыл пошлый макияж, а тело изогнуто в удобной для коррпуционера и психопата позе. — Это дорогое увлечение, — продолжает Альберт. — Я надеюсь, вам хватает средств на это? Корпорация оказывает спонсорскую поддержку полицейскому участку, но большая часть денег оседает в карманах шефа. Через пять минут вопрос с переводом Кеннеди был решен.              Случилось то, что должно было случиться. Бегать вечно невозможно. Леон перебирал очередные, ветхие от времени отчеты о «нарушениях общественного порядка 2й степени», отделяя их от нарушений 3й степени, когда в гудящем от сплетен и смеха помещении повисла тишина. Он заметил это не сразу. Тишина волной катилась от входа, гасила голоса, скрип стульев по полу, смешки и звяканье чашек. Он, чертыхнувшись сквозь зубы, раздраженно ударил по степлеру — звук был оглушительным и очень одиноким. Он вдруг услышал это настороженное безмолвие, которое прерывалось лишь робким шелестом бумаг или щелчками клавиатуры. Он поднял взгляд от стола и огляделся. Все работали. Удивительно. Согнутые за мониторами спины. Глаза вниз. Тишина и дисциплина. А причина стояла перед Леоном. Перед ним стоял Альберт Вескер. Свежая темно синяя рубашка. Идеально выглаженные брюки. Наплечная кобура с пистолетом. Блестящая пряжка ремня. Леон невыносимо долго смотрел на этот сияющий металлом прямоугольник, и боролся с желанием завалить себя пирамидой из бумаг и умереть в них. Смешно. Он выдохнул сквозь зубы и поднялся. Встал ровно, по уставу, руки за спиной. Капитан Вескер не был его непосредственным руководителем, но он — старший по званию. Устав есть устав. — Офицер Кеннеди, — изогнулись в загадочной полуулыбке тонкие губы. — Сэр, — коротко ответил Леон и посмотрел своему стыду в глаза. В эти морозные серые глаза. Наверное, в обществе считается неприличным разглядывать человека вот так — молча, медленно, цепляясь взглядом за волосы или за шею, но Альберту Вескеру позволено все. Леон стоит под этим взглядом-рентгеном и просто ждет. Наконец Вескер насмотрелся на него вдоволь. — Как ты себя чувствуешь, Леон? Ты бледный, — вот так, при всех. Леон. А в Леоне очевидно проснулся маленький демон, вещающий с каким-то подростковым бунтом против старшего. — Я в полном порядке, сэр. Не стоит беспокоиться. Просто мало бываю на свежем воздухе, — Леон покосился на груду обтрепанных папок, завалившую стол. Холодный взгляд не изменился. Вескер все так же рассматривал его лицо — бледное, с серыми тенями под глазами, с отпечатком недосыпа, стыдных одиноких оргазмов, чувства вины и приливов слабости вперемешку с лихорадочным возбуждением. — Это исправимо, Леон. Зайди к Айронсу. Он ждет тебя, — фамилия шефа прозвучала так, как хотел бы сказать сам Леон — но не может себе позволить как подчиненный. И без всяких «к начальнику полиции Айронсу», конечно. И конечно, капитан Вескер не обратил внимания на нелепый вызывающий тон Леона.        Леон вышел из помещения, толкаемый в спину удивленными перешептываниями коллег. Бывших коллег, как оказалось.        — Я отказываюсь, — Леон вцепился взмокшими ладонями в стул. Айронс воззрился на него с комичным возмущением — мебель заговорила. — Ты не в себе, Кеннеди? — Леон… — лейтенант Брана выглядел расстроенным. — Нам всем будет не хватать тебя, но служба в S.T.A.R.S. — это честь. — Тем более для такого, как ты, — перебил лейтенанта Айронс. — Ты ни черта не умеешь. Не знаю, что капитан Вескер в тебе нашел, но… Леон тоже не знает. Даже думать не хочет. — Я мечтал служить в полиции. Я отказываюсь. А дальше Леону объяснили, что отказаться он не может, ведь S.T.A.R.S. — это подразделение департамента, хотя и автономное. — Я уже подписал приказ о переводе. Или тебе работа не нужна? Леон хочет сказать, что не нужна. Хочет встать, кинуть значок на стол и уехать из этого города на своем стареньком дребезжащем форде. Он хочет сбежать. Он понятия не имеет, как будет работать под началом капитана Вескера, но… у Леона пустой карман, огрызок зарплаты за месяц с понижающим коэффициентом на период нетрудоспособности и жалкие копейки на счету, оставшиеся от скромного наследства родителей. У него нет ни хуя. Есть только постыдная дрожь в коленях и теплая слабость, накатившая на него при виде высокой фигуры с морозным взглядом. Спасибо, что без по-подростковому мокрых трусишек с поллюцией. Он поставил подпись на уведомлении о переводе как осужденный на казнь в собственном приговоре.        — Джилл. Убери это, — Альберт кивает на поминальный натюрморт, который устроили подчиненные на месте выбывшего сотрудника. Бесполезная пошлость. Джозеф Фрост. Трагическая случайность. Смерть в горах Колорадо. Горные лыжи — травматичный вид спорта, не так ли? Фотография, именная чашка с логотипом команды ALFA, плоская свечка на блюдце, какие-то открытки… — Недели достаточно. Он идет к своему кабинету, но замедляет шаг, услышав негромкое возражение. Конечно, Кристофер. — Ну да. Недели достаточно, разве? Вы даже на похоронах не были… Альберт сдерживает вздох. Как это скучно и примитивно. Поворачивается. Крис стоит у стола Фроста, ссутулив широкие плечи, но карие глаза смотрят прямо на Альберта, не с вызовом, с тоской, грустью, с печальной злостью — Редфилд действительно переживает. — Да. Я не был на похоронах Джозефа, — спокойно говорит Альберт. Выдержал нужную паузу. Дождался, пока Валентайн опустит глаза, Барри бестолково ткнет пальцем по клавиатуре, а Крис выпрямит широкую спину, приготовившись к очередной, бестолковой словесной баталии.        Память Альберта показывает картинки, полезные сейчас, перед тем как окончательно отправиться в архив. Маленькая, узкоплечая женщина с блеклым лицом. Раздражающе многословная в банальной скорби. Джозеф был единственным сыном. Так похож на отца, рано покинувшего этот мир. Хороший мальчик, добрый и честный. Не женат. Не оставил внуков — как анестезию внезапной утрате. Звонил за полчаса до смерти. Собирался прокатиться на сто раз изъезженном лыжном маршруте. И вот. А она говорила, предупреждала. — Что мне делать, капитан Вескер? — причитала женщина, навязчиво заглядывая Альберту в глаза. — Мой сын… мой единственный сын… у меня никого не осталось… никого… Альберт знает, что должно говорить в таких случаях. Правильные слова срываются с губ легко, как лекция по вирусологии. Он утешил плачущую женщину и взял на себя хлопоты по транспортировке тела и процедуре прощания в городском морге Раккун-сити.        — Но я организовал похороны. Мать Джозефа… не смогла. Ты должен был заметить ее состояние. Вновь пауза. Крис замирает под его взглядом, остальные молчат, переваривая услышанное. У Альберта нет привычки афишировать свои действия. Любая информация выдается дозировано, в нужный момент — с наилучшим результатом. Например, очередная волна стыда-злости-смущения в глазах Кристофера. Опять капитан Айсберг не оказался столь плох, как думает Редфилд. Возможно, Крис чует в нем нечто чуждое, как многие люди, не может понять что, поэтому раз за разом ошибается, мается виной и вновь начинает воевать с ним. — У нас новичок в команде. В пятницу у него ознакомительный день. Я хочу, чтобы ему было комфортно. Вряд ли ему понравится сидеть напротив траурной фотографии. Альберт прошел в кабинет и бросил скользящий взгляд на групповое фото команды. Минус один. Ничто, по сравнению с высшей целью. За спиной слышалось перешептывание. Через пятнадцать минут траурный натюрморт исчез.        — У Вескера есть удивительная способность делать из меня мудака… Подземная парковка. Вечер. Каждое слово рикошетит от бетонных стен и доносится до Альберта многократно повторенным эхом. Крис и Джилл, конечно. — Может быть, ты сам ведешь себя как мудак, Крис? Альберт усмехается, хотя все это — все так же — невыразимо скучно. — Ты думаешь?.. — Ну, немного, — музыкальный смешок Джилл, — Вескер, конечно, не душа компании, но… он профессионал… не требует ничего сверх… — шум мотора, — он справедлив… — лязг решетки ворот… — чего ты к нему цепляешься… Эхо голосов затихает, оставляя Альберта в тишине.              Утро пятницы. Обычная суета с вкраплениями бестолковых рассуждений, затянувшихся с вечера четверга. Много слов. Результат нулевой. Альберт слышит все. Чего не слышит — о том догадывается, ведь люди математически предсказуемый вид. — Так что мы решили? — Да ничего… — Надо поговорить с капитаном… — С капитаном? Он не разрешит… И тому подобное. Его команда так и не смогла определиться, как встречать новичка. Барри предлагает Emmy's Diner, но это далеко от дома Джилл, а Крису там скучно. Джилл предлагает устроить вечеринку в офисе, но Крис сомневается, разрешит ли капитан Айсберг. Ровно в десять утра Альберт вышел к подчиненным. Голоса мгновенно стихли. Люди выпрямили спины. Люди напрягли плечи. Люди смотрели на него, как…        Так, как смотрели на W-09 дети тогда, в день очередного эксперимента. W-09 ничего не объяснили, как всегда, просто одели в простую детскую одежду вместо больничной робы — джинсы, толстовку, кроссовки — и вывезли из научного комплекса в город. На детскую площадку. Он смотрел на свое отражение в стекле минивена и думал, что ничем не отличается от других. На детской площадке он растерялся, ведь он забыл, что он должен делать на ней. Он не умеет играть в детские игры. Вокруг него кипела жизнь — дети играли в догонялки, пинали мяч о сетку, катались на качелях. Он неуверенно сделал шаг вперед, к визжащей малышне. Шаг. Еще один. Дети увидели его. Замерли. Один вихрастый мальчишка застыл, сжимая в руках мяч. Они просто смотрели на него и молчали. Не смеялись, не показывали пальцами, но… к нему никто не подошел, никто не заговорил, никто не предложил поиграть в волейбол. Возможно, от того, что его кожа была слишком бледной из-за жизни в подземном комплексе. Возможно, из-за слишком прямой спины. Возможно, из-за слишком взрослого, тяжелого взгляда. И везде, куда бы не шел W-09, вокруг него появлялась пустота, словно он был акулой, пугающей стайку мелких рыбешек. W-09 даже вытянул руку вперед, проверяя, нет ли вокруг него невидимой стены. Нет. Просто он другой. Его сделали другим и он это принял. — Тебе понравилась прогулка, W-09? — Нет. — Ты расстроен тем, что был один, W-09? — … — W-09? Ответь на вопрос. — Я не расстроен. Они глупые. Они мне не ровня.        — Внимание, отряд, — начал Альберт. Просто вводная, он и так знает, что все взгляды — открыто, как у Валентайн, или исподлобья, как у Кристофера — приклеены к нему намертво. Никто не подошел ближе. Барри откинулся назад и чиркнул ногой по полу, откатываясь на стуле подальше. Крис выпрямился и отступил на шаг. Тот же эффект. Тот же вакуум. Сейчас Альберта это устраивает. — Неделю назад мы потеряли Джозефа Фроста, — Альберт сделал подобающую случаю паузу. — Это тяжело для всех нас. Крис поджал губы, но ожидаемо промолчал, опустив глаза. — Сегодня к нам присоединится новенький. Возможно, вы уже слышали о нем. Его имя — Леон Кеннеди. Удивленные переглядывания. Видимо, слухи до команды не дошли. — Но он же совсем зеленый… — протянул Барри. — Мальчишка. Он не служил в армии… — У него отличная аттестация по всем предметам. Я навел справки в полицейской академии. Неофициальная информация подтверждает его способности. Бонус — он хороший парень, твоими словами, Крис. Редфилд приподнял бровь и тихонько фыркнул под нос. Да, Крис. Капитан Айсберг помнит каждое слово, когда ему нужно. — Последние недели были сложными для всех. Поэтому я принял решение… — Альберт позволил себе улыбнуться, глядя на помрачневшие лица. Чего ждать от мистера Холодильника? — Сегодня короткий день. До пяти. В шесть вечера вас всех, включая офицера Кеннеди, который присоединится к вам позже, ждут в «Пьяном Еноте». В отдельном зале. До десяти вечера. Вечеринка оплачена из резервного фонда S.T.A.R.S… с небольшим участием частного капитала, скажем так. Изумленные взгляды. Посветлевшие лица. Переглядывания. Оханья. Скомканные «спасибо, капитан», ведь все понимают, что резервный фонд невелик, а частный капитал — это деньги Альберта. — Вопросы? — А вы будете с нами, капитан? — легко поинтересовалась Валентайн. Она довольно разумна. Достаточно для того, чтобы не делать фальшиво-расстроенное лицо, как Викерс, услышав «нет». — Я не пью с подчиненными. Но заеду ненадолго. Проконтролировать, чтобы вы не разнесли бильярдную или не устроили войну с игровыми автоматами. Иногда Кристофер кажется ему трудным ребенком. Дитя, как все, хочет внимания, но добивается этого внимания мелкими проказами или детским хамством. — Не пью с подчиненными… — пробурчал Крис. — Спасибо, конечно, за вечеринку, но вы можете хоть на пару часов забыть, что мы — под-чи-нен-ные, а вы — ка-пи-тан? Судя по движению, Джилл хотела бы его пнуть, но Криса не остановить. Полезное качество, если применять его в бою, но неуместное в офисе. — А так вы заедете в самый разгар веселья и заморозите нас всех… — а еще Крис не умеет притворяться, так что его короткий смешок, который должен был бы намекнуть на шутку, прозвучал на редкость фальшиво. — У тебя все, Кристофер? — холодно произнес Альберт. — Вот-вот… начинается… похолодало, блядь. У меня ноги замерзли. — Крис! Отстынь! — Валентайн попыталась встать между ними. — Да, Крис, завязывай… пойдем прогуляемся… — Барри попытался взять Криса под руку, но тот уперся. — А может, я хочу прогуляться с капитаном… поговорить тет-на-тет… — Нам не о чем говорить тет-а-тет, Крис, — Альберт подчеркнул интонацией ошибку, понимая, что доводит Криса до белого каления. А еще он знает, что Крис сорвался не просто так. Проблемы с сестрой. Альберт держит под контролем личную жизнь подчиненных, так что прекрасно знает из отчетов групп наблюдения, что вчера вечером Крис устроил скандал с парнем сестры. Он показался неподходящей кандидатурой. Возможно, ревность старшего брата. Так или иначе, Клэр уехала вслед за любовником, хлопнув дверью. Скучные страсти мира простейших. Альберт не собирается делать скидку Кристоферу. Он должен научиться оставлять личные проблемы дома. — Ах, простите, капитан, — издевательски протянул Крис, надвигаясь на него. — Я университетов не заканчивал… докторскими степенями не владею… Альберт не двинулся с места. Он просто ждал. Если Крис сорвется окончательно и дойдет до физической агрессии, это можно будет использовать… — Доброе утро… — и электричество в воздухе рассеялось. Альберт медленно повернул голову и сразу же забыл о ссоре. Как и все. Рядом стоял Леон Кеннеди.        Спокойное бледное лицо. Светлые волосы. Глубокий взгляд. Улыбки нет. Но нет и смущения. Есть нечто, запрятанное очень глубоко, бьющее напряжением в уголках светлых глаз. — Я помешал? — тихо спросил новичок. — Я могу прийти позже. Кеннеди выглядел непривычно без формы. Простая, темно-синяя куртка, белая футболка, джинсы. Вновь милый мальчик-провинциал, но Альберт уже знает, что скрывает простота симпатичного лица. Т-вирус еще не прижился в нем. Организм привыкает. Уже не сражается. Работает над симбиозом, а это выматывает — обостряет скулы, крадет краски с щек, красит серым под глазницами. Его руки пусты. Никакой коробки с личными вещами — фотографии семьи, любимая кружка, цветочный горшок, подушка для шеи, — ничего. — Все нормально. Доброе утро, Леон. Ты знаком с командой Альфа? Удивительно, но тихое, отстраненное спокойствие Кеннеди сделало это утро теплее. Представления. Рукопожатия. Все выдохнули с облегчением, словно мальчишка сработал как громоотвод. — Это твое рабочее место. Ключи от шкафчика. Там два комплекта формы и спортивный костюм для тренировок. Оружие получишь у Барри. Он тебя познакомит с арсеналом. Леон неслышно ходил за Альбертом, кивал, молчал — или «да, сэр». — Твоим куратором буду я. Любой другой не заметил бы, ведь бледное лицо Кеннеди не изменилось. Но Альберт филигранно отмечает мелочи — и отследил, как на выдохе замерла грудь под тонкой футболкой. — Да, сэр, — тихо сказал Леон. — Садись. Знакомься с программой и расписанием. Сегодня у тебя свободный день.        Парой часов позже Альберт наблюдает сквозь жалюзи мир простейших, в котором появилась интересная переменная. Новичок занял свое место. Он сидел прямо, но в этой прямоте чувствовалась неуверенная старательность — словно осанка удерживалась усилием, а не привычкой. Движения — аккуратные, почти осторожные, но не пугливые. Он говорил — тихо, но так, что его все равно слушали. Без нажима, без желания занять больше места, чем ему отведено. Не стремится доминировать. Но и не растворяется в толпе. Редкое сочетание. Леон чуть наклонил голову, слушая кого-то, и машинально убрал с лица прядь волос. Жест — быстрый, почти незаметный, но в нем не было ни раздражения, ни показной аккуратности. Просто привычка. Альберт подумал, что хочет сделать это сам. Подойти, коснуться мягких волос, заправить за ухо. Конечно, он сделает это. Всему свое время. Вескер наблюдал, как меняется выражение его лица — едва уловимо. Как взгляд задерживается на собеседнике. И снова — это спокойствие. Отсутствие реакции на новое окружение — нет заискивания, нет стеснения, нет показного дружелюбия, нет желания понравиться. Не чувствует себя чужим здесь… или не придает значения? Мысль осталась без немедленного ответа. Альберт наблюдает, скрытый в полутьме кабинета, за частыми жалюзи, но Леон вдруг поворачивает голову и… будто бы видит его. Альберт знает, что это невозможно, но остается с ощущением, что их взгляды встретились. Или у Кеннеди отменный инстинкт. Как у дикого зверька в чаще леса, который не видит, не слышит, не знает… но чует взгляд хищника на себе. Зрачки светлых глаз на мгновение расширились. Бледные щеки окрасило в розовый. Новичок мгновенно опустил взгляд и отвернулся. Забавно.        — Леон. Отказываться нельзя, — команда встала стеной в дверях, не выпуская его в конце рабочего дня. — Почему? — спокойно спросил Леон и этот тихий вопрос поставил людей в тупик. — Как почему? Потому что мы все идем. Мы — команда. — О… но у вас свои разговоры. Я не хочу мешать вам. Барри на правах старшего взял слово. — Нет у нас никаких разговоров. Херня одна. Джилл нужно выгулять новое платье. Крису спустить пар — нажраться, проблеваться и забыться. Может, поумнеет. Здоровая фигура Криса Редфилда пришла в движение и показала Барри средний палец. — Мне отдохнуть от семьи. А ты должен увидеть наши истинные лица. Леон задумался. Он сможет отсидеться в уголке. Расслабиться. Он давно нигде не был. — А капитан Вескер будет?.. — он не хотел идти в «Пьяный Енот» именно поэтому. Он боялся лишней близости с этим человеком. — Льдина не пьет с под-чи-нен-ными, — буркнул Крис и получил подзатыльник от Джилл: — Надеюсь, у тебя хватит мозгов извиниться перед капитаном. Крис вздохнул. — В понедельник. Я действительно был не прав. — Капитана не будет. Обещал ненадолго заскочить, но думаю, это он специально. Чтоб мы были в напряжении и не накидались. Известный прием, — Барри коротко хохотнул и подмигнул Леону, дескать — прием известный, но срабатывает не всегда. Леон слабенько улыбнулся в ответ. Что же… — Хорошо. Я приду. Он вышел из офиса S.T.A.R.S. , утопая в смешанных чувствах. Ему, впервые в жизни, показалось, что он — на своем месте. Или почти на своем. А еще в животе тлело все то же стыдное тепло, когда он чуял спиной морозный взгляд серых глаз.        В пять минут седьмого он выкинул недокуренную сигарету в урну под сияющей вывеской «Пьяный Енот». Он редко курит, но сегодня он хотел лишь одного — отдохнуть от себя самого.