Иммунитет

— Минуточку внимания! — густой бас Криса перекрыл гитарные рифы из старенького музыкального автомата. Крис уже раскраснелся, набычился и пожалуй, как-то раздался плечами вширь — после пары-тройки хороших стаканов виски.        Пятница. «Пьяный Енот», где у отряда ALFA уже есть собственный стол в углу на четверых. Каждую пятницу, в обед, на нем появляется табличка Reserved — и исчезает, когда Барри или Крис вваливаются в бар — или, если не забудут, галантно откроют дверь перед Джилл. Та наверняка закатит глаза к потолку да надует губы — дескать, у нас в команде нет женщин, мы все — коллеги, но гордо прошествует вперед, покачивая бедрами больше, чем обычно. Традиция сроком с год. Они приходят сюда, всегда в одно и то же время, и бармен с одутловатым от недосыпа лицом каждую неделю приветствует их одной и той же заготовленной фразой — наши звезды пришли! Игра слов, боже, это так оригинально и свежо… Надо бы разозлиться на банальность, но Леон не считает себя выше бармена или того помятого мужика в углу справа от входа. Леон Кеннеди — обычный человек, так что он коротко кивает бармену и давит из себя почти-улыбку, прячась за спинами тех, кто умеет улыбаться по-настоящему. Они тащатся к угловому столу скидывать напряжение после трудовой недели.        Сегодня — особенный случай.        Леон Кеннеди в центре внимания, поэтому единственное его желание последние полчаса — сбежать и спрятаться в местечке потемнее. Нет. С командой все хорошо. И с барменом. И со столом. И с этим блюдом — картошка, жареные сосиски, два соуса и зелень — все прекрасно. Да. Проблема в нем, в самом Леоне.        Он закуривает, затягивается полной грудью и кажется, что его чертова жизнь вспыхивает алым, обугливается и чернеет, как сигарета. Он щелчком стряхивает пепел в блюдце с ошметками арахиса и рывком возвращает себя в реальность праздничного вечера. Ровно год назад они сидели здесь и отмечали его первый день. Ровно год назад он уехал отсюда в ночь с ним. Эту ночь Леон точно проведет дома. Нет, нет, сэр, и не просите. Впрочем, он не просит. Он приказывает.        «Поздравляем!» Батарея бутылок. Подарок Леону от заведения — коктейль на выбор. «Огненный Енот» или «Дикий Енот»? А кем ты станешь, Кеннеди? Диким или?.. Смех. Лучше — то и другое! Он не отказывается. Оба коктейля — приторное дерьмо, но он пьет до дна. Леон уже порядком пьян, вот только туман в голове не приносит облегчения, лишь тошную усталость и привкус желчи на языке.        — Итак… — Крис сжимает в огромной лапе стакан с виски. — За что я благодарен нашему Ледяному Мудейшеству… Поздравительная речь Криса выходит скомканной. Джилл закатывает глаза и ерошит коротко стриженые волосы напарника на затылке — на правах коллеги и любовницы по дружбе. Барри внезапно рассказывает очередную семейную историю: — Знаешь, Крис, моя теща тоже никак не может угомониться, мы с Анной женаты уже пятнадцать лет, а она все равно считает меня гадом, укравшим ее дочь… — Настоящий начальник всегда должен быть немного мудаком, Крис, — тихо говорит Леон лишь потому, что на него смотрят и ждут участия в разговоре. Да, прошел год, а Крис все так же нет-нет и кусается с капитаном. — Ладно-ладно, — фыркает Крис, — защитнички. Айсберг просто не в моем вкусе… «И слава богу», — эта изможденная месяцами запретной связи мысль пришла сама. Леон отвел взгляд от улыбающихся лиц и уставился на мордочку енота на стене бара. Пластиковые глаза смотрели на него с насмешкой и презрением. Ты — слабак. А слабаку знаешь что? — Пиздец, ага. — Итак. Спасибо капитану за Кеннеди! Такой талант разглядел!        Талант? Леон пожимает плечами. Он сам удивлен. Он действительно странно легко сдал высокие нормативы S.T.A.R.S. Он лишь знает, что очень старался, понукаемый холодным и неотвратимым — Быстрее, Кеннеди. Еще быстрее. Я знаю, ты можешь. Он справился, и его результат был чуть хуже, чем у Криса, с его опытом и военной подготовкой. Команда хлопала его по плечам, изумлялась и восхищалась, только капитан поджал губы и кинул коротко — Хорошо, Кеннеди. Но не отлично, — и ушел с полосы препятствий, не оглянувшись, словно Леон разочаровал его.        — Да, наш новичок — талантище!        Леон стискивает зубы, ведь громкий голос Барри перекрывает механический шепот в голове: — У тебя талантливый рот, Леон. Расслабь горло. Дыши носом.        Дерьмо.        — Эй, Леон, ты где опять завис? — Джилл толкнула его локтем. — Мы тут тост говорим за тебя, а ты в облаках! Он улыбнулся и поднял стакан: — Извините. Просто… год пролетел. Спасибо, что вытерпели меня. Все засмеялись. Кто-то потрепал его по волосам. Леон продолжал улыбаться, а внутри его медленно разъедала кислота. Он был рад им. По-настоящему рад. Но часть его теперь всегда оставалась в другом месте. В полутемной роскошной спальне. В холодных серых глазах. В руках, которые умели ломать и собирать его заново. Он улыбнулся, как всегда, потому что врать за последний год он научился лучше всего.        — За новичка, который уже не новичок! — рявкнул Крис. — За Кеннеди, который наконец-то перестал краснеть, когда мы его дразним! Все дружно загоготали. Джилл звонко чокнулась с ним, подмигнув: — Жаль, кстати. Ты такой милый, когда краснеешь. Он уже привык. Привык к их шуткам, к громкому смеху Криса, к тому, как Джилл иногда вздыхает и бросает на Редфилда быстрый, кокетливый взгляд, думая, что никто не видит. Привык к тяжелой ладони Барри на плече и его отцовской опеке — Леон, ты хорошо затянул броник? Оружие проверил? А теперь проверит дядя Барри, малыш! Во-о-от! Он знал их всех. Знал, когда Крис начинает злиться по-настоящему. Знал, когда Джилл притворяется. Знал, когда Барри начинает беспокоиться, хотя и скрывает это за грубоватыми шутками. Он был своим. И всё равно — немного в стороне. Причина? Отсутствует за их маленьким столом, ведь капитан Альберт Вескер не пьет с подчиненными.        — Кстати, где капитан? Мистер Безупречность на тусовке корпоратов? Вроде в город опять приехали важняки из Вашингтона… Компания перешла к рабочим сплетням. — Я слышал, они отправили результаты в Атланту, в центр по контролю за заболеваниями… — М? И что? — И нихуя! — рявкнул Крис. — Странно это… Впрочем мистических случаев исчезновений в горах становилось все меньше. Как и нападений странно выглядящих людей — зомби, так их прозвали. К ним приезжали какие-то херы из правительства и Пентагона. Вескер, безопасники Umbrella, шеф Айронс возили их на манерных тачках по городу, выгуливали на банкетах, запирались в конференц-зале и… Снова ничего. Никаких новостей по центральным каналам. Никаких статей дальше местной газеты, которую в Раккун-сити читают одинокие бабушки да десяток конспирологов. Никакого ФБР. Раккун словно накрыт невидимым стеклянным куполом, который не пропускает наружу ничего — и особенно информацию. Впрочем, Леон думает не об этом. Леон думает о том, с кем сейчас капитан Вескер.        Однажды он не получил привычное сообщение в пятницу вечером — «Я вызвал тебе такси. Будь готов через пятнадцать минут». Он ждал, ждал, ждал… Ничего. Леон пролежал все выходные на кровати, свернувшись комком, и смотрел на молчащий телефон. Он не сделал ничего из того, что должен был — не помыл полы, не забил холодильник на неделю, не пробежался по парку, ни-че-го. Просто не мог. Утром в понедельник он не удостоился и лишнего взгляда, не то что объяснений. О, капитан Вескер умеет соблюдать конспирацию — служебный роман должен оставаться в тайне. Ты сам это выбрал, малыш. Или капитан должен выйти в офис и громогласно объявить, что регулярно дерет новичка в зад? На работе всё оставалось безупречным. Вескер смотрел на него так же, как на остальных. Отдавал приказы. Отчитывал наравне со всеми. Проходил мимо, не задерживая взгляд. Ни одного прикосновения. Ни одного лишнего слова. Иногда Леону казалось, что он всё выдумал. А потом наступал вечер пятницы. И он снова ехал через ночной город — к тяжелым дверям, к холодному свету, к рукам, которые никогда не были нежными, но от которых он всё равно зависел почти болезненно. Вечером, в коридоре западного крыла участка, он случайно услышал разговор двух полицейских: — Вескер в субботу был на приёме в мэрии. С какой-то рыжей красоткой-европейкой из совета директоров Umbrella. Ходят слухи, что он ее поебывает… Леон тогда ушел в туалет, заперся в кабинке и долго стоял, упираясь лбом в холодную дверь. Желудок сводило. Он ничего тебе не обещал. Никогда. Ни разу. Приди в себя. Приди в себя. Это просто… секс. Развлечение. Он умылся ледяной водой, пригладил волосы и вернулся к людям. Работал. Изучал документы. Тренировался с Крисом в спортзале. Улыбался в нужных местах. А вечером он напился в придорожном баре на выезде из города, где шансы встретить знакомых были минимальны. Он сидел, спрятав лицо в капюшон потрепанной толстовки, и пил. Он не хотел ничего, кроме забвения, но… он подцепил первого попавшегося парня. Или его подцепили? Они даже не поехали в мотель. Трахались в машине, просто спустив друг другу джинсы и белье. Просто петтинг. Леон почти ничего не помнил, кроме чужого запаха, грубых рук и тошноты. Он не кончил, да и не возбужден был толком. Заслужил презрительный взгляд незнакомца — какого черта? или ты слишком пьян? Леон считает, что он слишком болен.        Корпоративный праздник Umbrella. Леон услышал об этом от Барри. Вескер появился там с «каким-то мальчиком-соской». Молодой. Красивый. Беленький. — Наш капитан любит помоложе! Тот же темный, воняющий кислятиной и потниной бар на окраине. В этот раз — мотель. Женщина за сорок — наверное, она тоже любит помоложе… Он не запомнил лицо, лишь ее длинные ногти и полные ноги на своих плечах. По крайней мере с женщиной он не опозорился. Как показала дальнейшая практика — осечки случались только с мужчинами. С чего бы это, не знаешь, Кеннеди? Потом — пустота и отвращение к себе. Через два дня Вескер прислал сообщение. «Жду. Такси будет через полчаса». Леон примчался, как собака по свистку, матерясь, что тачка — через полчаса, не через десять минут. Когда Вескер медленно вошел в него и прошептал «мой мальчик», Леон кончил до сумерек в глазах. — Соскучился, — довольно усмехнулся Альберт и продолжил трахать его. Долго. Размеренно. Бесчувственно. Третий, четвёртый, пятый раз. Привыкай, Леон. Каждый раз одно и то же. Вескер никогда ничего не обещал. Никогда не ревновал. Никогда не спрашивал, где и с кем был Леон. Просто вызывал, когда хотел. И Леон всегда приезжал. Как будто у него не было выбора. Хотя выбор был. Просто Леон не может остановиться. От осознания этого становилось только хуже. А между вызовами — пустота, алкоголь, случайные тела и жгучая, унизительная ревность, которая грызла его изнутри. Он ненавидел себя за каждую измену. Ненавидел себя за то, что эти измены ничего не значат для Вескера — знает ли он, догадывается — в любом случае ему насрать, верно? Ненавидел себя за то, что только Вескер мог заставить его чувствовать. За этот год Вескер стал для него чем-то большим, чем просто запретной связью. Он стал воздухом, морозным, сухим, колючим, обжигающим легкие воздухом. И Леон уже задыхался без него.        Крис отжимает Барри в сторону и Леон тихонько охает, когда тяжелая рука Криса ложится на его плечо. Подвышивший Крис вдруг становится очень серьезным. Наверное, думает, что говорит шепотом, а на самом деле от голоса Криса дребезжат окна. — Леон. Слушай. Клэр приезжает с учебы через неделю. За столом раздается веселое «о-о-о» и «начинается!» — Я приглашаю тебя к нам в гости. На ужин! — Крис сдвигает густые брови к переносице и смотрит так грозно, будто отказ будет стоить Леону по крайней мере здоровья. — Зачем? — коротко спрашивает Леон, хотя прекрасно знает ответ — у Криса Редфилда есть пунктик. Раз в квартал им овладевает сверхценная идея пристроить сестру в хорошие руки. И последние полгода главный кандидат — Леон. Если бы ты знал, Крис… — Поедим. Погуляем. Поиграем в баскет. Клэр, кстати, отлично играла в школе… — Боже, Крис, — фыркает Джилл. — Ты хочешь свести Леона с сестрой? — Да! — Крис сжимает его плечо до боли. — В первые в жизни скажу… что… — Что?.. — подхватывает компания. — Кеннеди — достойный мужик! Серьезный, хоть и молодой. Умный. И… — И? и? — подхватывает Барри. — И милашка! — хохот. — Хорошие гены! Нормального мужа днем с огнем не сыскать… а я мечтаю о племянниках… — Мать твою, Крис… так откровенно… — Джилл улыбается, хотя Леон уже может прочитать в ее глазах вопрос — а о детях ты не мечтаешь, здоровяк? о своих детях. Возможно, от меня. — А что сама Клэр думает по поводу твоих планов? — Леон аккуратно снимает лапу Криса с плеча. — Наша семья, Леон, славный род Редфилдов — будет не против фамилии Кеннеди в списках. Стыдно. Тоскливо. Пусто. Леон вдруг задумался о том, о чем не думал с времен приюта. Семья. Он хотел большего. Это было самое жалкое. Леон хотел быть не просто телом. Он хотел не просто коротких сообщений и скрытых встреч. Ему хотелось невозможного — чтобы это перестало быть тайной. Чтобы однажды можно было просто остаться рядом, не прячась. Сходить в городской парк, посидеть в кафе, в кинотеатре. Хотел короткого, но открытого поцелуя в щеку, утром, в холле участка, перед всеми. И именно эти опереточные желания делали всё особенно унизительным, ведь Альберту Вескеру явно не нужны открытые отношения «как у всех». Альберту Вескеру скучна банальность простых человеческих желаний.        — Или у тебя кто-то есть, Кеннеди? — грозно вопрошает Крис. — Нехорошо скрывать от друзей! — Крис, хватит! — вышло резче, чем Леон хотел бы. Впрочем, они не злятся друг на друга. Крис пожимает огромными плечами и «Кеннеди, я от тебя не отстану, пока ты не придешь к нам с Клэр…» — Все обо мне да обо мне… — он перевел разговор на какую-то мелочь. Вечер продолжился.        Они шутили, пили, сплетничали и смеялись. И Леон тоже. Только его смех был почти беззвучным. Он сидел среди людей, которых полюбил, в самом тёплом месте за всю его жизнь — и чувствовал себя ужасающе одиноким.        Леон возвращается домой тихим теплым вечером. Раккун-сити, мирный, спокойный, немного смешной в своей простоватой провинциальности, уже готовится ко сну. Гаснут витрины, мерцают желтым фонари, а последние лучи солнца ласкают зеленые холмы пологих Арклейских гор. Леон не торопится. Он думает о будущем. Ему всего лишь двадцать два, но кажется, что за этот год он постарел душой. Что будет еще через год? Через два? Он уже видит, как это будет. Видит, как однажды Альберт просто устанет от него. Как скажет холодным, ровным голосом: — Это было интересно, но пора заканчивать. А может, и вовсе ничего не скажет. Просто собачка не получит свою косточку. Не будет сообщения-вызова ни в пятницу, ни в субботу, ни через неделю, ни через месяц. На работе Вескер будет все так же безукоризненно профессионален и холоден, а Леон будет прыгать перед ним, заглядывать в глаза, придумывать нелепые предлоги зайти в кабинет, стоять, помяться под ледяным взглядом — Кеннеди, что опять? Я тебя не вызывал… Как он останется один — с телом, которое уже привыкло к этим рукам, с душой, которую он сам отдал в аренду… нет, в бессрочное владение. Или еще хуже. Он так и будет жить двойной жизнью. Улыбаться здесь, а по выходным раздвигать ноги там. Возвращаться домой воскресным вечером, запираться в ванной и стирать кожу до ожога, чтобы не пахнуть им, его спермой, его слюной, его ледяным дыханием, а после — ждать снова. До тех пор, пока однажды не сломается окончательно. Просто сломанный человек, который не может жить ни с ним, ни без него.        В ушах ещё звенел смех, тёплые голоса друзей, звон стаканов. Но чем ближе он подходил к своей двери, тем сильнее становилась тишина. Замок скрипнул — так знакомо, противно и жалобно. Дверь открылась с тихим усталым стоном, пропуская Леона в пустоту. Серая, пыльная, безжалостная пустота. Ничего не изменилось. За целый год — ничего. Хотя… конечно, изменилось. Леон не меняет обстановку. Все та же узкая кровать, прикроватная тумба и потертый кухонный стол. Мебелишка от хозяина, которая выглядит так, словно место ей — в доме престарелых. А вот на окне красуется неприхотливый цветок с стрельчатыми зелеными листьями в глиняном горшке — «ручная работа, Леон!» Джилл два раза повторила название растения, но Леон все равно забыл. А вот поливать — не забыл. Джилл пообещала, что он будет цвести, так что раз в неделю Леон щурится, пытаясь высмотреть в зелени бутоны. У кровати, на протертом полу, красуется смешной ковер — темно синий, с белыми квадратами и потешными кисточками по углам. Рулон с этим ковром, пыхтя и отдуваясь, притащил Крис. На тумбе новая лампа — подарок от Барри, а в кухонном шкафчике громоздится разномастная посуда — сковородка с бордовыми боками, кастрюлька с серебристой крышкой, тарелки, чашки всех цветов — «мы уже поняли, Леон, что к тебе нужно приходить со своим!» Леон слабенько улыбается, вспоминая, как одним стылым вечером компания решила нагрянуть к новичку домой. Леон не стал отказывать. Эгоистично, мелко — но не потому, что хотел гостей. Потому, что утром у кофейного автомата в участке услышал, что капитан Вескер уезжает на выходные на какую-то очередную конференцию — в столицу штата. Услышал не от своего любовника, ведь капитан-доктор Вескер не отчитывается перед своей случайной связью, а от коронера: — Знаем я эти конференции. Час нудных докладов, три часа ужина, а потом блядство в номерах. И Леон прикрыл пустоту в душе новыми друзьями. — У меня убого, ребята, — коротко предупредил он и повез коллег домой. — Да… — Джилл приподняла бровь, оглядевшись, — действительно — убого! — Ну ничего! — здоровая фигура Криса вытеснила пустоту, как и ворчание Барри, как и тихий смешок Джилл, — мы и в худших местах бывали! Они остались на всю ночь. Леон уступил кровать Джилл, болтал на кухне с Барри, а потом лег спать под глухое сопение Криса, прикорнувшего на куртке у шкафа. Ему было легче. А еще через три дня вся команда нагрянула к нему — с коврами, сковородками и чашками наперевес. К горлу подступил комок благодарности и стыда. Он едва смог выдавить «спасибо!», впрочем, ребятам было все равно — боже, новичок, не парься, мы все это купили на гаражной распродаже после смерти столетней старухи, — смеялись они, и Леон улыбнулся, понимая, что они врут, чтобы не обидеть его. Все они — хорошие люди. Леон никогда не думал, что ему так повезет с коллегами. Вот только он сам — двуличная мразь. Знали бы они…        Леон прошёл в комнату и тяжело рухнул на кровать. Свернулся клубком, подтянув колени к груди, обхватил себя руками. Знобит. Болит голова. Он закрыл глаза. Тишина была оглушительной. Она давила на уши, на грудь, на горло. Он ни о чем не думал, просто слушал тишину.        Телефон коротко пискнул. Сообщение. Леон сотню раз приказывал себе отключить звуковые уведомления, и каждый раз малодушно говорил себе, что может пропустить сообщение от Криса или Джилл. Вранье. Они не писали. Они звонили. Сообщения ему пишет только один человек.        Леон вздрогнул всем телом. Сердце ударило о ребра так сильно, что стало больно. Он знал, чье это сообщение. Пальцы дернулись, словно жили своей жизнью, насрав на желание хозяина. Захотелось схватить телефон, открыть чат, увидеть всего одно короткое слово — «приезжай», «жду», «сейчас» — вскочить с кровати, метнуться в ванную комнату, привести себя в порядок — почистить зубы, вымыть волосы, сменить белье — и метнуться послушной подмытой шлюхой к хозяину. Но Леон не открыл глаза, лишь обхватил себя руками крепче. Второе сообщение. Еще один короткий, требовательный сигнал. Леон сжал зубы так сильно, что заныла челюсть. Дыхание стало прерывистым, тяжёлым. Внизу живота начало тянуть — знакомое, предательское, болезненное тепло. Не смотри. Не открывай. Не читай. Это было похоже на ломку. Настоящую ломку. Тело требовало дозы — его голоса, его рук, его контроля. Разум кричал, что нельзя. Что он должен перестать. Что он должен хотя бы один раз сказать «нет». Занят. Сплю. Не услышал. Трахаюсь с другим. Просто не хочу. Иди на хуй. Заебал. Третье сообщение. Леон тихо, почти беззвучно застонал сквозь стиснутые зубы. Он терпел. Он решил переломаться. Хотя бы сегодня. Хотя бы один раз. Он лежал в темноте своей пустой, серой квартиры, дрожа всем телом, и боролся с собой — с той самой частью себя, которая уже давно принадлежала не ему, а Альберту Вескеру. Телефон наконец-то замолчал. Если он сейчас посмотрит, если наврет себе, что просто хочет узнать время — всё будет кончено. Нет, Альберт. Не сегодня.        Альберт заглушил мотор и посмотрел сквозь тонированное стекло вверх — туда, где на пятом этаже тревожно светилось одинокое окно. Он дает себе минуту подумать о ситуации. Казалось бы, классический случай. Мальчишка прост и читаем. Альберт мог бы написать эссе, реферат или любую другую научную работу по психологии по Леону за пятнадцать минут, ни разу не задумавшись. Травмированный ребенок? Да, конечно. Как любой сирота, лишившийся самых близких людей для ребенка — родителей. Устойчивый страх привязанности как следствие? Безусловно. Конфликт между потребностью в близости и глубоким страхом быть отвергнутым или использованным? В наличии. Презрение к слабой, как верно считает мальчик, части себя — той части, которая хочет заботы, внимания, защиты? Да. Диссоциация? Фрагментация личности? Конечно. Альберт забавляется, когда видит, как мальчишка переключается между двумя «я», ни разу не промахнувшись внешне, но надрываясь внутренне. Леон для команды — надёжный, старательный, немного меланхоличный парень, который «всегда в порядке». Леон для Альберта Вескера — послушный, нуждающийся, зависимый, стыдящийся себя. Перспективы? Медленное разрушение. Скорее всего, через 1–2 года он либо полностью сломается — депрессия, алкоголизация, возможная попытка суицида, либо полностью примет роль тайной игрушки по вызову, потеряв остатки самоуважения. Или… У Альберта, без сомнения, есть еще пара вариантов. Мальчишка слишком ценен, хотя влияние Т-вируса на организм пока показывает средние результаты. Да, Альберт мог бы за десять минут написать трактат для студента первого курса психологии по кейсу Кеннеди, но… Этой ночью ты сидишь под его окнами, Альберт. Ты. Он усмехается, выходя из машины. Амбиции и гордыня глупы, когда руководят человеком в мелочах. Альберт слишком умен для примитивных ошибок. Вескер стоит в дверном проёме и смотрит на Леона. Мальчишка возмутительно долго не открывал дверь, оставляя Альберта дышать смрадным воздухом лестничной клетки дешевого жилья. Забавно. Альберт не помнит случая, чтобы за последние лет двадцать его кто-то заставлял ждать. Как и спорил с ним, как и смотрел вот так. Да, Крис все еще бунтует, но этот бунт детский и беспомощный. Жажда признания и внимания. А этот… этот сопротивляется Альберту по-настоящему. Иммунитет, да? Нет. Точнее, аутоимунное заболевание . Мальчишка выглядел именно так, как он и ожидал — растрёпанный, напряжённый, помятый. Днем Кеннеди другой — милый, но слишком серьезный для своего возраста молодой человек. Сейчас нет сил держать лицо. Маска исчезла, обнажив набрякшие под усталыми глазами синяки, скорбную складку губ и осунувшееся лицо. От него несло виски. Альберт прекрасно знает о посиделках подчиненных по пятницам. Ему не нравится, что подчиненные сблизились с Кеннеди. Впрочем, эта смешная дружба — ненадолго. — Вы не боитесь за свою репутацию, капитан Вескер? Являясь ко мне ночью… — глухо говорит Леон. — Капитан? Не доктор Вескер? — усмехается Альберт. Да, он позволяет Леону эту маленькую психологическую игру. На их частных встречах мальчишка всегда называет его доктор, не капитан. — У меня все в порядке, — так же глухо отвечает Леон. — Лечить меня вашим членом сегодня не требуется… капитан. Простая черная футболка, серые трусы, босые ноги. Юное, ладное тело, которое уже хорошо знает его прикосновения, но разум всё ещё пытается бунтовать. — Леон. Я бы не приехал, если бы ты ответил на сообщение. Вескер видит его насквозь. Видит, как Леон колеблется — желание захлопнуть дверь, сбежать самому или прогнать Альберта, сказать «нет» — сражается с уже почти рефлекторной покорностью. Видит, как он нехотя отступает назад, пропуская его внутрь. Видел, как взгляд уходит в сторону, когда он сквозь зубы выдаёт очевидную ложь: — Я не слышал телефона. Вескер закрыл дверь за собой. Щелчок замка прозвучал тихо, но окончательно. — Не ври мне, Леон, — спокойно сказал он. Леон дёрнулся, как от удара. Глаза вспыхнули злостью и стыдом. — Если я вру всем, почему я не могу врать тебе, Альберт? — огрызнулся он. Он ушел на кухню — не в комнату, где маячила сомнительным приглашением убогая кровать. Вескер медленно пошел за ним, рассматривая стройную фигуру мальчишки. Попытка держать спину прямо, подрагивающие кончики пальцев, поднятые в напряжении плечи — он всё ещё пытается сопротивляться, хотя тело уже чувствует, чем всё закончится. Это возбуждает. Не просто физически. Морально. Он был взрослым, пресыщенным человеком, который давно перестал получать удовольствие от лёгких побед. А здесь было нечто особенное — юность, стыд, гордость и тихая, отчаянная борьба с самим собой. Это было вкусно. — Ты не можешь врать мне, Леон. Потому что я вижу твою ложь, а они нет, — спокойно отвечает Вескер. — Я трахаю тебя, а они нет. И тебе нравится, как я тебя трахаю, что немаловажно. Леон почти отшатнулся от него. Сжатые кулаки. Челюсти ходуном. Молчание. — Тебя так волнует мнение моих подчиненных? — лениво тянет Альберт. — Это тебе они подчиненные, ка-пи-тан. А для меня коллеги и… И друзья, да? Альберт знает смысл этого слова. Как человек, который знает, что такое Луна — он видит ее в небе, он читал про нее в книге, но… он никогда не был на Луне. И не будет. — Тебя это беспокоит? Или еще что-то? — Альберт продолжает разглядывать Леона, не скрывая взгляд. — Расскажи, что тебя на самом деле волнует, Леон, — добавляет уже мягче, разглядывая сизые тени под отчаянными голубыми глазами. — Я слушаю. Леон молчит долго, очень. Борется с собой. А потом поддается слабости. Голос срывается, становится тихим, ломким, треснутым как стекло: — Я… устал… от этого. Я знаю, что иначе невозможно… Но я не могу так продолжать. Мы должны… — голос предательски дрогнул. — Мы должны прекратить это… Этот служебный роман. Тогда я ошибся. И сейчас хочу все исправить. Альберт делает шаг вперед. Леон отворачивается, но не отступает. — Я понимаю. Ты устал врать, — тихо сказал Вескер. — Но ты врёшь не им. И не мне. Ты врёшь себе. Леон достаточно умен и честен, чтобы спорить против очевидного, лишь горько усмехается и качает головой — то ли «да», то ли «нет», то ли «какая на хер разница, ка-пи-тан». — На самом деле ты не хочешь разрыва со мной. Ты хочешь быть со мной. Но иначе, верно? Снова горькая усмешка и молчаливое признание. Вескер сделал ещё шаг и остановился совсем близко. — Я привез тебе подарок, Леон. Хорошенькое лицо напротив исказилось почти презрением. Да, Альберт знает все рабочие схемы. Обычные с Леоном не сработают. Такие убегут, как только почувствуют себя слишком хорошо — тепло, уважение, подарки в знак «любви» — то, что в обиходе называют «здоровыми отношениями». Подумал, что Альберт хочет его купить? Холод, дистанция, строго дозированное внимание, снова холод — вот что работает с такими. — Мне не нужны подарки от Тайного Санты, капитан… у меня нет сейфа, где их прятать… или тетушки, на которую можно свалить ваши подачки… — да, ты одинок, Леон. Альберт в курсе. Он не обращает внимания на сбивчивую речь. — Ты позволишь? Его пальцы обвивает тонкая цепочка. Платина. И маленькая подвеска. Буква и цифры — W09. — Что это?.. — Это важно для меня, — тихо сказал Альберт. Он врет совсем немного, просто опускает слово «было». Было важно. Теперь нет. — Эта вещь символизирует для меня потерю старого и получение нового. Я хочу, чтобы теперь она была у тебя. Леон смотрит на кулон с недоумением и тревогой, но в глазах мелькает почти детское любопытство. Альберт, конечно, ничего не рассказывает о себе, а мальчик стесняется спрашивать. — Ты стал счастливее? — внезапно спрашивает Леон. — Когда потерял… и получил?.. — Да, — а вот это чистая ложь. Не потому, что Альберт несчастлив, а потому что это слово — пустой звук, абстракция из мира простейших. — Когда-нибудь я расскажу тебе все, Леон. Ты позволишь? — повторяет он. Леон колеблется. Чуткий мальчик. Понимает, что это не просто украшение. Да. Это что-то гораздо глубже — почти клеймо. — Да, — наконец выдыхает он. Вескер подошёл вплотную. Леон стоял неподвижно, слегка склонив голову. Маленький ритуал — упрямый мальчишка добровольно склоняет перед ним голову. Мило. Холодный металл коснулся кожи. Вескер медленно застегнул замочек на шее Леона. Кулон лёг точно в ямку между ключицами — холодный, тяжёлый. Окончательный. Вескер не убрал руки. Его пальцы остались на шее Леона, медленно поглаживая выступающие позвонки. Кончики пальцев скользнули выше, запутались в светлых волосах на затылке — почти нежно. — Красиво, — прошептал он. — Очень красиво на тебе. Леон стоял не шевелясь, тяжело дыша, спрятав лицо на плече у Вескера. — Посмотри на меня, — тихо приказал Альберт. Леон медленно поднял голову. В глазах была борьба — стыд, желание, страх, усталость. Он медленно поднял руку и положил ладонь на щёку Леона. Большой палец мягко провёл по нижней губе. Леон вздрогнул, но не отстранился. Вескер наклонился и поцеловал его. Не резко. Медленно, глубоко, властно. Леон сначала замер, а потом тихо выдохнул и ответил. Его губы дрожали, но он уже сдавался, позволяя Альберту делать то, что он хочет. Вескер отстранился на пару сантиметров, глядя ему в глаза. — Молодец, — прошептал он и медленно погладил Леона по голове, запустив пальцы в растрёпанные волосы. — Все хорошо. Сейчас — тяжело, я знаю. Но будет лучше, — продолжал Вескер низким, успокаивающим голосом, как взрослый, который утешает ребёнка. Те же пустые фразы. Те же фальшивые обещания. Но они работают. Всегда — работают. — Тебе не нужно больше бороться. Я приехал. Я здесь. Его рука скользнула ниже — по спине, под футболку, поглаживая тёплую кожу. Движения были твёрдыми, уверенными, но успокаивающими. Леон тяжело дышал, прижимаясь ближе. Вескер медленно завёл руку под резинку трусов, обхватил ягодицу, сжал. — Альберт… не надо… я… — Не думай. Просто чувствуй. Я знаю, что тебе нужно. Руки Вескера стали смелее. Леон резко вдохнул, когда Альберт огладил живот и нащупал мошонку. — Альберт… — выдохнул Леон. — Хв… — Ш-ш-ш, — Вескер прикусил мочку уха. — Не сопротивляйся. Он медленно повернул Леона лицом к стене. — Руки на стену, — тихо приказал он. — Блядь… — Леон послушно упёрся ладонями в холодную поверхность. — Ты создан для этого. Просто расслабься, — Альберт спускает белье до колен и скользит смазанными пальцами между очаровательных, подтянутых ягодиц. Это не пустой, заезженный треп в сексе между мужчинами. Это было предопределено самой сутью Леона. Он видел это с самого начала. В каждом движении, в каждом взгляде, в каждом тихом, стыдливом стоне. Леон — прирождённый принимающий, причём не просто по предпочтению, а по глубокой психологической необходимости. Его тело и психика идеально дополняли друг друга в этой роли. Мальчишка всю жизнь отчаянно пытался контролировать всё вокруг — потому что в детстве контроля не было вообще. Приют научил его, что просить о помощи — слабость, а слабость равна опасности. Гипернезависимый, да? Но именно поэтому сдача контроля в сексе становится самым мощным, самым запретным и самым сладким переживанием. Когда Вескер входил в него, держал за горло, прижимал к стене или кровати — Леон наконец-то мог отпустить себя. Перестать быть сильным. Перестать контролировать. Просто быть и получать удовольствие. Это было его тайным, глубоко спрятанным желанием — чтобы кто-то сильнее, опытнее, старше взял на себя всю ответственность. Чтобы его использовали. Чтобы им владели. Это не просто секс, Леон. Это свобода, где наконец-то есть кто-то, кто сильнее тебя и кто берёт тебя. Ты никогда не будешь сверху. Не потому, что я не позволю. А потому, что тебе это не нужно. И самое прекрасное — ты сам это понимаешь, хотя не можешь смириться. Альберт начинает двигаться — глубоко, ритмично, полностью контролируя темп и глубину. Его опыт позволял ему точно попадать туда, где Леону было особенно хорошо. Леон громко застонал, выгнувшись. Ощущение было острым — смесь боли и глубокого, почти невыносимого удовольствия, ведь Альберт знает, как менять угол, как задевать нужную точку, как заставлять дрожать и всхлипывать. — Скажи, что тебе нравится, — тихо потребовал Вескер, ускоряясь. — Нравится… — выдохнул Леон, голос ломался. — Чёрт… очень нравится… Вескер одной рукой обхватил его за горло, слегка сжимая, другой — обхватил член Леона и начал медленно двигать рукой в такт толчкам. — Ты мой, — шептал он горячо. — Каждый раз, когда ты кончаешь, ты подтверждаешь это. Скажи это. — Пошел ты… — Правду, Леон. Ты честный мальчик, я знаю. — Просто… заткнись… — Правду, Леон… — Да… да, блядь… я… Леон кончил первым — сильно, судорожно, с громким, отчаянным стоном. Тело билось в спазмах, сжимаясь вокруг Вескера. Тот вошёл глубже всего несколько раз и тоже кончил — тихо, с низким рычанием, заполняя Леона горячим семенем. Несколько долгих секунд они стояли так — тяжело дыша, прижатые друг к другу. Потом Леон медленно сполз по стене и сел на пол. Пара судорожных движений, вернувших белье на место. Он смотрел в потолок пустыми, мокрыми глазами. Еще пара движений, на ощупь, скрипнувший ящик тумбы — сигарета и зажигалка. Дрожащие руки. Огонек, осветивший усталое лицо. — Уходи, Альберт… — тихо, почти безжизненно попросил он. — Пожалуйста. Вескер застегнул брюки, поправил рубашку. Посмотрел на сидящего на полу Леона сверху вниз. — Скоро всё будет, Леон, — спокойно сказал он. — Нам не нужно будет прятаться. Он повернулся и пошёл к двери. Уже на выходе, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Будь терпелив, Леон. Ты же умеешь терпеть. Дверь закрылась.        Леон остался сидеть на полу. Подтверждение его пустого бунта вытекало из него, впитываясь в трусы. Сигарета дрожала в пальцах. Глупая, отчаянная, болезненная надежда медленно разгоралась в груди. Альберт быстро сбежал по лестнице вниз. Мы не будем скрываться, Леон. Потому что скрываться будет не от кого. Альберт Вескер уже видит финал.