Иммунитет

Леон сдержал раздраженный вздох, пытаясь влезть в свежую футболку с помощью одной руки. Чертова ключица. Впрочем, можно сказать, он легко отделался. В первые дни всё смешалось в бесконечную череду боли, лекарств, коротких пробуждений и тяжёлой сонливости. Иногда он просыпался и не сразу понимал, где находится. Где он? В приюте? В своей квартирке? Или там, где-то далеко, когда на каждый звук из детской к нему прибегала мать, касалась легкой рукой его лба, приносила воды или просто сидела рядом? Леон искренне надеялся, что не звал сквозь зубы «Мама!» или не плакал в полусне. Тело казалось чужим — тяжёлым, слабым, сломанным. Каждое движение отзывалось болью. Ключица. Рёбра. Живот. Икра. Предплечье. Он ненавидел это состояние. Беспомощность. Зависимость. Невозможность даже самостоятельно подняться с кровати в первые дни. И всё же… Каждый раз, открывая глаза, он видел капитана Вескера. Иногда тот стоял у окна, разговаривая с врачом тихим, ровным голосом. — Температура? — Стабильна. — Отёк лёгких исключили? — Да, капитан. — Обезболивающее уменьшить. Он должен восстанавливаться, а не спать круглые сутки. Леон слушал эти разговоры сквозь полудрёму и чувствовал странное, почти детское облегчение. Вескер контролировал ситуацию. Значит, всё будет хорошо. Это чувство приходило помимо воли. Иногда Альберт сидел рядом молча, просматривая документы. Иногда просто стоял, заложив руки за спину, и смотрел в окно. Однажды Леон проснулся под звук его голоса. Альберт читал книгу — негромко, без выражения, почти механически. Кажется, что-то философское, очень сложное для затуманенного лекарствами мозга Леона, с длинными фразами и мрачными размышлениями о природе человека. Леон почти ничего не понял из текста. Он просто слушал голос. И от этого становилось легче. Безопаснее. Альберт заметил, что он проснулся, но читать не прекратил, только перевернул страницу и продолжил ровно тем же размеренным тоном. И почему-то именно это трогало сильнее всего. Не громкие слова. Не нежность. Не вопросы. А это спокойное постоянство. Присутствие. Альберт приходил каждый день. Иногда поздно ночью. Иногда рано утром. Всегда идеально собранный, холодный, сдержанный. Леон начал ждать звук его шагов в коридоре. Рядом с Альбертом боль становилась терпимее. Однажды ночью Леон проснулся от особенно резкого приступа — рёбра будто резануло изнутри. Он невольно зашипел сквозь зубы и попытался сесть. И почти сразу почувствовал руку на плече. — Не двигайся. Альберт. Он не спал. Сидел рядом в кресле у окна, в полумраке. Леон тяжело откинулся обратно на подушку, переводя дыхание. — Прости… — За что? — Я… доставляю проблемы. Несколько секунд Вескер молчал. — Ты выжил, — спокойно сказал он. — Думаю, ты имеешь право быть проблемой несколько недель. Леон тихо, хрипло рассмеялся. И вдруг понял, насколько устал. Как сильно ему хотелось перестать быть сильным хотя бы ненадолго. Рядом с Альбертом это почему-то становилось возможным. Он чувствовал себя слабым. Сломанным. Беззащитным. Но одновременно — защищённым так, как никогда в жизни. Вчера главный хирург отделения и Альберт долго стояли у экрана, на котором красовались его рентгеновские снимки. — Сильного смещения костных отломков нет, — авторитетно сказал Альберт. — Винты и пластины не понадобятся. Просто фиксация… Боже. Альберт проводит с ним слишком много времени. Можно сказать, что капитан Вескер — его лечащий врач. Снова. Леону немного грустно, что он так быстро восстанавливается, и эти тихие часы, когда Альберт просто сидит рядом, читает ему книгу или аккуратно касается его тела, проверяя повязки, скоро останутся в прошлом. Как и его работа в S.T.A.R.S, ведь команды Альфа больше нет…        Леон побеждает футболку. Следующий этап — больничные брюки, достаточно широкие, чтобы перевязанная икра, разорванная той тварью, не застряла в штанине. Он тихонько охает, нагибаясь. Ушиб брюшной полости. Его живот — сплошной сиренево желтушный синяк. И снова повезло — без разрывов внутренних органов. Леон поднимается и мелкими шагами и тащит себя в туалет. Наконец-то ему разрешили вставать.        Он краснеет, когда вспоминает хлопоты капитана вокруг него. Нет, он все понимает. У Альберта медицинское образование, он взрослый мужчина, но… — Дать судно? — спокойно спрашивал капитан, когда Леон начинал барахтаться в кровати и сдвигать ноги. Леон краснел и требовал хотя бы отвернуться. Альберт смотрел на него с каменным лицом: — Леон. Как ты считаешь, что более интимно — наблюдать за твоим мочеиспусканием или заниматься с тобой анальным сексом? Кстати, я видел анализы — у тебя кровь в моче. Твою мать. А сегодня с утра: — Когда ты последний раз опорожнялся? — Чт…о…о… — Дефекация. Когда последний раз? Леон зарылся лицом в подушку и натянул одеяло на голову. — Леон. Ты взрослый мальчик. Физиология — это естественный процесс. Я распоряжусь, чтобы медсестра сделала тебе клизму. Тебе нельзя тужится из-за отека брюш… — Бла-бла-бла… — мычал Леон в подушку. — Я тебя не слышу. Он цеплялся за одеяло до последнего, но сильные руки Альберта легко справлялись с его слабым сопротивлением. Альберт склонялся над его алым от смущения лицом и тихо шептал в самые губы: — Или ты хочешь, чтобы клизму тебе поставил сам доктор Вескер, малыш? Лицо Альберта было абсолютно серьезно, но Леон уже знает, что тонкий полумесяц морщинки в уголке рта — намек на то, что капитан посмеивается над ним. Альберт действительно много возился с ним. Приглядывал за капельницей, кормил с ложки, обтирал тело влажными салфетками, разминал затекшие руки и ноги. Это было… чудесно и очень непривычно. Кроме Альберта, к нему приходили неприятные люди в костюмах. Чиновники из Вашингтона. Допросы. Бесконечные допросы. — Они мне не верят… — шептал Леон, утомленный чередой повторяющихся вопросов. — А я не верю им… Да. Леон не верит в токсичные испарения, которые сделали из людей и животных агрессивных зомби. Альберт пожал плечами и поправил ему одеяло. — Они сомневаются в твоей интерпретации событий, Леон. Да. Монстров не существует. Чудовище — просто очень высокий, сильный человек, который подвергся химическому воздействию и бла-бла-бла. — Ты тоже так думаешь, Альберт? — Я думаю, мы еще не все знаем, Леон. Главное, что ты жив, — обтекаемо отвечал капитан. Коридоры госпиталя казались бесконечными. Белые. Тихие. Мёртвые. Свет ламп был слишком ярким, слишком чистым — он выедал тени, делал людей бледными, почти призрачными приведениями. Леон медленно шёл вдоль стены, иногда касаясь пальцами холодного поручня. Тело всё ещё болело. Но не так, как должно было бы болеть с такими травмами. Он чувствовал это всё отчётливее с каждым днём. Мышцы слишком быстро вспоминали силу. Дыхание восстанавливалось слишком легко. Даже сломанная ключица ныла глухо, будто травме было не пара недель, а месяцы. Ненормально. Вчера он услышал разговор медсестёр. Они не заметили его за углом. — Это невозможно. — Я видела снимки. — Оскольчатый перелом не срастается так быстро. — И регенерация тканей… господи, будто организм форсирует восстановление… Леон тогда ушёл, не дослушав, погруженный в свои мысли. Но непонимание осталось где-то глубоко под кожей. Он остановился у нужной палаты, постоял секунду, будто не решаясь сделать лишний шаг, выдохнул и открыл дверь. Запах лекарств. Аппаратура. Медленный писк монитора. Джилл лежала неподвижно, почти сливаясь с белыми простынями. Она действительно постарела. Что-то в лице изменилось необратимо. Морщины стали резче. Губы словно навсегда застыли в выражении усталой боли. Глаза ввалились в орбиты, углубились носогубные складки и морщина между бровей. Правая рука покоилась поверх одеяла. Безвольная. Почти чужая. Леон знал, что сказали врачи. Связки разрушены. Сухожилия повреждены без возможности полного восстановления. Мелкая моторика уже не вернется. Зажатые нервы будут постепенно атрофироваться. Она больше не сможет стрелять так, как раньше. Не сможет драться так, как раньше. Не сможет быть офицером S.T.A.R.S. Она не сможет быть той Джилл Валентайн, которой была всю жизнь. И, наверное, хуже всего было то, что Джилл еще не поняла это до конца. Левая рука лежала на животе. Маленький, почти бессознательный защитный жест. Ребёнок выжил. Хотя сама Джилл едва не осталась в том особняке навсегда. Леон тихо сел рядом на низкую табуретку. Снаружи раздался глухой удар. Потом мат. — Да блядь! Голос медсестры. Снова мужской рык: — Нет, я сказал, мне не нужна ваша помощь… Дверь распахнулась. Крис застрял на входе. — Да чтоб тебя… сука… Колесо инвалидной коляски снова зацепилось за порог. Крис выглядел так, будто не спал несколько суток. Осунувшееся лицо. Потухший взгляд. Небритость, которая ему никогда не шла. Леон невольно опустил взгляд ниже. Жёсткие фиксаторы под больничными штанами. Неподвижное колено. Тяжёлая, неправильная постановка бедра даже в сидячем положении. Ногу сохранили. Только вот Крис прекрасно понимал цену этого «сохранили». Он больше никогда не будет двигаться по-прежнему. Не побежит по пересеченной, легко перепрыгивая через любое препятствие. Не ворвётся первым в дверь ударом с ноги. Не будет тем человеком, который всегда шёл напролом, уверенный, что тело выдержит всё. Восстановление займет месяцы и Крис все равно будет хромать всю жизнь. Никаких штурмовых операций, никаких лихих погонь, никаких… отрядов под его командованием. — Боже… — тихо простонала Джилл, не открывая глаза. — Кто выпустил его из палаты?.. Крис наконец совладал с инвалидной коляской и подъехал к койке Джилл. — Приехал посмотреть, кто из нас херовее выглядит, — объявил Крис и криво улыбнулся. Никто не ответил. Даже шутка прозвучала как что-то мёртвое. Леон смотрел на них обоих и чувствовал, как внутри медленно разрастается тяжёлое, вязкое понимание. Особняк не убил их. Оставил жить. Лишёнными того, ради чего они существовали. Для таких людей работа была не просто зарплатой или долгом. Она была их личностью. И теперь эта личность умирала прямо здесь — под холодным светом больничных ламп.        Несколько минут в палате стояла тишина. Джилл смотрела в потолок, медленно перебирая пальцами край одеяла. Крис сидел рядом в коляске, ссутулив широченные плечи, обтянутые тонким хлопком больничной рубахи. — У меня нет аппетита, — тихо сказала Джилл, нарушая молчание. — Хоть похудею наконец-то. Крис фыркнул. — Абсолютно нет. Ты должна быть толстым тюленем. Ты обещала. — Я передумала. Леон невольно улыбнулся. Старый ритм. Почти как раньше. Они цеплялись за шутки так, будто те могли удержать мир от окончательного распада. Крис поёрзал в коляске и поморщился. — Мне, кстати, звонили из команды Браво. — Да? — Джилл медленно повернула голову. — И что, у Энрико есть место бухгалтера? — Нет. — Крис с абсолютно серьёзным лицом уставился в окно. — Тестировщика костылей в медпункте у Ребекки. Джилл хрипло рассмеялась. Леон тоже. Смех прозвучал странно — коротко, ломко, будто они разучились делать это нормально. — Куплю себе коляску на реактивном двигателе, — продолжил Крис. — Бронированную. — Со встроенным РПГ? — подхватил Леон. — Ага. Буду кишки врагов наматывать на колёса. — Очень практично. — И буду возвращаться к жёнушке с победой. Крис сказал это почти небрежно. И только после понял, что сделал. Он замолчал, потом неловко взял Джилл за руку. Тихо. Осторожно. Будто боялся, что она отдёрнет ладонь. Но Джилл не шевельнулась. — Это ты так мне предложение делаешь? Крис мгновенно смутился. Настояще, по-мальчишески. Провёл рукой по коротким волосам, избегая смотреть ей в глаза. — Ну… типа того. Джилл тихо фыркнула. — Очень романтично, Редфилд. Даже цветка не принёс. — Я могу сбегать во двор, — сказал Леон раньше, чем успел подумать. — Ободрать клумбу. Ему почему-то стало стыдно за то, что он единственный из команды остался на ногах, не считая капитана, конечно. Крис сразу ткнул в него пальцем: — Вот! Знаменитая мужская солидарность! — О боже… — Джилл потерла висок. — Видишь, Джилл? Учись ценить нас. Она закатила глаза. И всё-таки улыбнулась. Только улыбка быстро угасла. Как и у остальных. Между шутками снова повисла пауза. Леон видел, как Крис машинально смотрит на свою ногу. Как Джилл осторожно шевелит пальцами правой руки — медленно, будто проверяя, не вернётся ли прежняя подвижность. Мизинец и указательный не сгибаются. Все закончилось. Они все это знали. Просто никто не произносил вслух. Потому что тогда пришлось бы признать окончательно — прежней жизни больше нет. Дверь палаты открылась бесшумно, но атмосфера изменилась мгновенно. Альберт Вескер вошёл спокойно, размеренно, в идеально сидящем брючном костюме. Холодный свет больничных ламп скользнул по тёмным стёклам очков, по безупречно прямой линии плеч. И все трое отреагировали одинаково. Инстинктивно. Джилл попыталась приподняться на кровати, морщась от боли. Крис выпрямился в коляске. Леон автоматически встал и попытался расправить плечи, забыв о фиксаторе на ключице. Будто они всё ещё были бойцами S.T.A.R.S. И к ним пришел их капитан. Вескер остановился перед ними и снял темные очки. Никакой жалости во взгляде. Никакого сочувствия. Только спокойствие. — Команда, — ровно произнёс он. Одно слово — и в комнате стало ещё тише. Вескер сцепил руки за спиной. — Первое. Похороны Барри состоятся завтра. Тишина в палате стала густой. Эти дни никто из них не говорил о Барри, не потому что забыл, а потому, что его смерть было невозможно признать. Не говорить было легче — в отпуске, уехал, приболел. Все, что угодно. — Леон и Крис, вам разрешено присутствовать. Крис медленно кивнул. Леон почувствовал, как внутри снова болезненно сжалось при мысли о дочерях Барри. — Джилл, ты остаёшься в больнице. — Но… — Ты должна думать о ребёнке. Голос Вескера остался спокойным, но спорить с ним было невозможно. — Ты остаёшься в госпитале на сохранении. Джилл отвела взгляд и медленно опустилась обратно на подушку. Несколько секунд никто не говорил. — Второе. Я хочу извиниться перед вами. Шок был почти осязаемым. Крис моргнул так, будто ослышался. Джилл замерла. Леон почувствовал, как внутри что-то коротко дрогнуло. Извинение. От Альберта Вескера. Немыслимо. — Я несу полную ответственность за произошедшее, — продолжил он тем же ровным голосом. — Капитан, это не… Крис попытался возразить. Вескер остановил его лёгким движением руки. И Крис действительно замолчал. — Я должен был серьёзнее отнестись к полученной информации. Я допустил тактическую ошибку, когда дал приказ группе разделиться. Никто не знал, что ответить. Слова звучали правильно. Но от них становилось только тяжелее. — Сейчас я говорю как частное лицо. После инцидента я написал заявление об уходе из S.T.A.R.S. После провала я не имею морального права оставаться на службе. Вам же предоставят рабочие места в департаменте полиции — исходя из вашего физического состояния на момент выздоровления. В груди Леона сжалось. Вот и все, Кеннеди. Закончен твой служебный роман. Альберт уедет из города или вернется на работу в корпорацию, не важно. Их дороги расходятся навсегда. Потом Вескер произнёс: — Третье. Вескер двинулся к нему. Быстро. Слишком близко. Теплая ладонь легла на плечо, уверенно притягивая его к себе. И прежде чем Леон успел осознать происходящее, Вескер поцеловал его. Прямо в губы. Коротко. Быстро. Так, словно это было совершенно естественно. Мир застыл. — Что… о…о… о… — выдохнул Крис. — Какого… — продолжил он уже громче. Джилл ошеломлённо охнула, переводя взгляд с одного на другого. Леон стоял неподвижно. Абсолютно неподвижно. Он чувствовал руку Вескера на своём плече. Чувствовал, как горит лицо, как внутри всё одновременно падает и взрывается. У него даже воздуха в лёгких не осталось. Вескер же выглядел совершенно невозмутимым. — Чтобы отвлечь вас от тяжёлых мыслей, — спокойно произнёс он, — я решил рассказать вам о наших отношениях с Леоном. Пусть эта сенсация скрасит вам больничные будни. — Я знаю, что ты тяготился нашим маленьким секретом, Леон, — Альберт склонил голову, разглядывая его растерянное лицо. — Мы более не связаны служебной этикой. Пришло время рассказать правду. После поцелуя тишина в палате стала почти болезненной. Даже аппаратура будто затихла. Леон чувствовал, как у него горят уши и как внутри стремительно расползается что-то холодное. — Вы… что? — наконец выдавил Крис. Вескер спокойно посмотрел на него. — Мы состоим в отношениях. Сказано было идеально ровным тоном. Без смущения и без оправданий. Как вводная на брифинге от командира. — С каких пор?! — почти одновременно спросили Крис и Джилл. Леон открыл рот. — Я… — Около года, — невозмутимо ответил Вескер раньше него. И Леон сразу понял, что происходит. Альберт полностью забрал разговор под контроль. Он не оставлял пауз и не давал никому времени осмыслить. Каждый вопрос получал четкий уверенный ответ. Это было почти гипнотическое давление. — Года?! — Крис уставился уже на Леона. — Ты серьёзно?! — Я хотел сказать… — неловко произнес Леон. — Но… — Леон предпочитал сохранить это в тайне, — перехватил его скомканную речь Вескер. — Что вполне разумно внутри рабочей среды. Насколько помню, ты и Джилл тоже не стремились к публичности. Он говорил так спокойно, так правильно, что спорить становилось трудно. Даже сейчас. Даже Крису. — То есть… — Джилл всё ещё выглядела ошеломлённой. — Вы прямо… вместе? — Да. — И ты молчал целый год? — Крис повернулся к Леону. Вот тут стало хуже. Потому что в голосе Криса не было злости или насмешки. Только растерянность и… что-то ещё. Будто он внезапно понял, что всё это время совсем не знал человека рядом. Леон почувствовал, как пересыхает горло. — Я не хотел… Слова рассыпались в пепел. Он посмотрел на Джилл. На Криса. И впервые увидел это ясно. Дистанция. Её ещё не было в словах, но она уже появилась во взглядах, в паузах, в осторожности, с которой они теперь смотрели на него — словно пытались заново понять, кто он вообще такой — этот Леон Кеннеди. Крис замер, потом нахмурился ещё сильнее. — Нет, подождите. Вместе — это как? — Кристофер, — холодно произнёс Вескер. — Нет-нет, капитан, я сейчас пытаюсь мысленно выжить. Дайте мне секунду. Джилл тихо охнула, всё ещё не сводя глаз с Леона. — Нет, серьёзно! — Крис развёл руками. — Я должен уточнить масштаб катастрофы. Это что, свидания? Романтические ужины? Капитан Вескер покупает тебе цветы? Джилл вдруг нервно фыркнула. — Господи… теперь я пытаюсь представить Альберта Вескера на свидании. — Не советую, — сухо сказал Альберт и усмехнулся. — Тебе нельзя нервничать. — И давно это… — Крис снова посмотрел на Леона. — Чёрт, погоди… вот почему ты всегда отказывался встретиться на выходных? Леон почувствовал, как внутри всё падает. — Крис, я… — Твою ж ты мать… Леон хотел что-то сказать. Объяснить. Но каждый раз, когда он открывал рот, Альберт отвечал раньше — четко и спокойно, не давая разговору рассыпаться в хаос. — Леон предпочитал сохранять дистанцию внутри рабочего коллектива, — произнёс Вескер. — Что было разумным решением. — Дистанцию?! — Крис снова повернулся к Леону. — Кеннеди, ты год спал с нашим капитаном и смотрел мне в глаза за завтраком таким чистым взглядом! Слушал, как мы… — Крис запнулся, — ну… сплетничаем про него… — Крис! — одернула его Джилл. — Что?! Джилл вдруг тихо рассмеялась. Устало, почти истерично. — Господи… я реально думала, что после особняка меня уже ничем нельзя удивить. — Аналогично, — буркнул Крис. Потом он снова посмотрел на Леона. И вот тут смех исчез. Потому что под шоком и шутками медленно проступало что-то другое. Растерянность. Непонимание. Крис спросил уже тише: — Все-таки почему ты нам не сказал? Леон замер. Вот этот вопрос был хуже всех предыдущих. Потому что это не про секс, не про Альберта Вескера, не про рабочую этику. Это про доверие. Он сглотнул. — Я… не знал как. — Мы бы поняли. Но Крис, произнося это, звучал неуверенно. Вескер, кажется, заметил это тоже — и именно тогда положил руку Леону на поясницу — спокойно, собственнически. Небрежный жест, выверенный, властный, окончательный. И пропасть между Леоном и остальными вдруг стала ещё шире. — Расскажешь, как… — Полагаю, сейчас не лучшее время для допроса, — медленно проговорил Альберт с лёгкой улыбкой. — Учитывая ваше состояние. Крис коротко хмыкнул. Но напряжение никуда не исчезло. Раньше они были командой. Своими. Равными. А теперь Леон стоял рядом с Вескером — и физически ощущал, как между ним и остальными поднимается стеклянная стена, невидимая, но очень прочная. — Чёрт… — Крис устало провёл рукой по лицу. — Я даже не знаю, что сказать. — Ничего не нужно говорить, — холодно ответил Вескер. — Наши отношения не требуют вашей оценки. Я просто поставил вас в курс дела на будущее. И именно это почему-то добило Леона сильнее всего. Потому что Альберт был абсолютно спокоен. Словно заранее просчитал каждый взгляд, каждую реакцию, каждый вопрос — и эту стену, которая сейчас встала между Леоном и командой. И, возможно, Альберт именно этого и добивался. Палата была наполнена серым утренним светом. Леон стоял у окна, опираясь ладонями о подоконник. Внизу, за стеклом, моросил холодный дождь. Люди двигались по территории госпиталя быстро, опустив головы, перебегая от корпуса к корпусу. День похорон Барри. Леон почти не спал. Слишком много мыслей. Слишком много взглядов после вчерашнего. После завтрака он зашел в палату к Джилл, но разговор не удался. Длинные паузы. Молчание. Взгляды в сторону. Леон смог пробыть там десяток минут, а потом ушел — просто почувствовал себя лишним, когда смотрел на Криса и Джилл. Дверь открылась без стука. Альберт вошёл в палату с тёмным чехлом для одежды в руке. Как всегда — идеально собранный. Чёрное пальто. Перчатки. Спокойное лицо человека, который полностью контролирует себя и окружающий мир. — Я привёз тебе костюм, бельё и обувь, — сказал он. — Переоденься. Через полчаса выезжаем. Он положил вещи на кресло. Леон обернулся. — Спасибо… — но не двинулся с места. Вескер сразу заметил напряжение. Конечно, заметил. Он вообще замечал в Леоне слишком многое. — Что тебя смущает? — спокойно спросил Альберт. Леон отвёл взгляд. Несколько секунд молчал. Потом всё-таки тихо произнёс: — Альберт… зачем ты сказал им? Вескер чуть наклонил голову. — Разве не этого ты хотел? — Да, но… Леон запнулся. — Не так. — Не так? — мягче повторил Вескер. Леон сразу почувствовал опасность в этой иллюзорной мягкости. Альберт шагнул ближе. Он не повышает голос. Не раздражается. Он вообще никогда не давил грубо — только спокойно, методично — как хирург вскрывает ткань слой за слоем. — А как именно, Леон? Молчание. — Я жду. Леон растерянно провёл рукой по волосам. — Я не знаю… — Нет. Знаешь. Попробуй сформулировать. Он говорил с ним так, как взрослый говорит с кем-то младше, не унижая открыто — но полностью удерживая контроль над разговором. Леон почувствовал вспышку раздражения. И одновременно — привычное желание не спорить. — Просто… это было слишком. — Слишком честно? — Нет… — Тогда что? Вескер подошёл вплотную. Пальцы, затянутые в тонкую лайковую кожу, взяли Леона за подбородок, заставляя поднять взгляд. — Ты хотел солгать им? Леон замер. — Нет… — он и сам не знает. — Придумать удобную детскую версию? — продолжил Вескер всё тем же ровным голосом. — «Мы только начали встречаться»? «У нас нет секса»? «Пожалуйста, дайте нам своё благословение»? Последние слова прозвучали почти насмешливо. Леон почувствовал, как окончательно теряется. Потому что в словах Альберта была логика. Жестокая. Холодная. Но логика. А у Леона не было ничего, кроме невнятного чувства. — Я… не это имел в виду… — Тогда что ты имел в виду? Вескер не отпускал его взгляд. Он будто заранее видел все реакции Леона и спокойно обходил каждую попытку сопротивления. Леон вдруг очень остро почувствовал разницу между ними. Он сам — мальчишка, который не может разобраться в себе. И Альберт — взрослый мужчина, привыкший управлять — людьми, разговорами, ситуациями. — Ты считаешь, что справился бы лучше? — тихо спросил Вескер. Леон молчал. Потому что ответа не было. Было только ощущение неправильности, тяжёлое и смутное. Будто его медленно подталкивают туда, куда он сам идти не собирался. — Я не знаю… просто… Вескер коротко поцеловал его. Быстро. Спокойно. Как будто ставя точку. — Ты не в том состоянии, Леон, чтобы позволить себе переживать из-за мелочей. Леон хотел возразить. Это не мелочь. Это мои друзья. Но слова вдруг показались детскими и бессмысленными рядом с этой холодной зрелой уверенностью. Вескер уже отпустил его. — Ты не должен оправдываться перед ними, — сказал он. Пауза. — И тем более не должен оправдываться перед ними я. И вот это прозвучало действительно страшно. Настолько холодно и отстранённо, будто Крис и Джилл уже перестали существовать для него как что-то значимое. Списанный материал. Этап, который можно оставить позади. Вескер посмотрел на часы. — Собирайся. Леон медленно кивнул. Альберт уже направился к двери, когда добавил: — После похорон — ко мне. Леон растерянно моргнул. — К тебе? — Да. Вескер обернулся. — Я договорился с медиками. Твоё состояние позволяет продолжать восстановление дома. Он сделал короткую паузу. — Я присмотрю за тобой. И почему-то именно это окончательно лишило Леона сил спорить. Может быть, он действительно слишком устал. Его подрагивающие пальцы легли на впадину между ключиц — туда, где кожу холодил подарок Альберта. Эта вещь символизирует для меня потерю старого и получение нового. Это должно быть так?.. Небо над кладбищем было серым и низким, как свод старой церкви. Люди стояли молча под зонтами, среди мокрой травы и чёрных надгробий. Полицейская форма. Костюмы. Черные платья. Плащи. Где-то тихо плакал ребёнок. Гроб уже опускали в землю. Леон стоял рядом с Альбертом. Вескер держал над ними раскрытый чёрный зонт. Леон чувствовал себя рядом с ним странно чужим. Словно не на своём месте. Крис сидел в коляске рядом с командой Браво и офицерами полиции. Он что-то тихо говорил Марвину Бране, иногда коротко кивал знакомым. Пытался держаться привычно, но даже издалека Леон видел, насколько он измотан. И снова это ощущение. Стеклянная стена. Раньше Леон стоял бы там. С ними. Теперь — здесь. Под зонтом Вескера. Жена Барри плакала — тихо, без истерики. Одна из дочерей вцепилась в её руку обеими ладонями и смотрела на гроб неподвижным, потерянным взглядом. Леон почувствовал, как все внутри болезненно сжалось. Он помнит, как потерял папу и маму. Помнит то ощущение, что мир разломился пополам, помнит, как из разлома на тебя смотрит тишина и пустота. Он должен подойти. Сказать что-то. Хоть что-нибудь. Он сделал шаг вперёд. Потом второй. И почти сразу рядом снова оказался Вескер. Зонт плавно сместился вслед за Леоном, не позволяя дождю коснуться его. — Ты промокнешь, — спокойно сказал Альберт. Как будто это сейчас имело значение. Леон всё равно подошёл к семье Барри. Вескер — рядом. Всегда рядом. И Альберт, конечно, заговорил первым. — Примите мои соболезнования, — ровно произнёс он. — Сил вам и терпения. Его голос был безупречен. Правильный тон. Правильные слова. — Корпорация окажет вам всю необходимую помощь. Ответственные лица свяжутся с вами в ближайшее время. Жена Барри медленно кивнула, будто не очень понимала, кто перед ней. Леон смотрел на её лицо и чувствовал почти физическое отчаяние от своей беспомощности. А еще ему вдруг стало очень холодно. — Мне очень жаль, — тихо сказал он. Он хотел сказать больше. Хотел сказать, что Барри был хорошим человеком, что очень любил свою семью, что не мог нарадоваться на дочерей, что… Но Вескер уже мягко взял его под локоть, не грубо, даже заботливо. И увёл в сторону раньше, чем Леон успел продолжить, словно посчитал, нет, словно решил за Леона, что эмоции выходят за рамки допустимого… допустимого кем?.. Альбертом Вескером? Похороны продолжались. Дождь стучал по зонтам. Леон в какой-то момент всё-таки подошёл к Крису. — Увидимся, — тихо сказал он. Крис поднял голову и попытался улыбнуться. — Ага. Конечно. Но что-то изменилось. Леон увидел это сразу. Раньше Крис смотрел прямо на него. А теперь… Он смотрел на Леона рядом с Альбертом Вескером. И не только он. Они все смотрели. Они видели этот зонт. Эту предплечье, затянутое в дорогой кашемир, за которое цеплялся Леон. Эту ладонь в перчатке на талии. Они все видели. Мечты сбываются, Леон. Вот только… Он не мог себе объяснить это стылое неуютное чувство.        В машине стало легче. В машине не было взглядов. Водитель смотрел лишь на дорогу. Между ними было темное стекло. Машина мягко скользила по мокрым улицам. Дождь шуршал по крыше, размывая огни города в длинные золотые полосы. В салоне было темно и тепло. Слишком тихо после голосов, соболезнований, мокрой земли и запаха кладбищенских цветов. Вескер снял перчатки, расстегнул воротник рубашки, словно наконец позволил себе избавиться от необходимости выглядеть безупречно. Небрежный жест человека, для которого вся церемония была утомительной обязанностью. Подведённой чертой. Завершённым этапом. Леон смотрел на эти руки слишком долго. Потом отвёл взгляд. — Как ключица? — спокойно спросил Альберт. — Нормально… — тихо ответил Леон. — Болит не сильно… — Дома сделаю тебе укол. Поспишь, — «но я не хочу спать…» — это возражение застряло где-то глубоко внутри. Дома? Слово зацепилось внутри странно и тяжело. Леон медленно повернул голову к окну. Дом. Теперь это действительно его дом? Не больничная палата. Не та маленькая квартира. А огромный холодный особняк Вескера с приглушённым светом, тяжёлыми дверями и безглазыми статуэтками. Мысль должна была пугать. Наверное. Но он был слишком устал. Вескер слегка повернул голову. — Иди сюда. Просто приказ, тихий, спокойный, но приказ. Леон подчинился раньше, чем успел подумать. Он придвинулся ближе, осторожно устраиваясь рядом. Лоб коснулся груди Альберта. Тёплая ткань рубашки. Медленный ритм дыхания. Тонкий запах дорогого парфюма и чего-то холодного, почти металлического — запаха самого Вескера. Леон прикрыл глаза. И почувствовал, как его наконец начинает отпускать. Не мысли. Тело. Пальцы Вескера медленно скользнули в его волосы. Неторопливо. Прядь за прядью. Будто он изучал их на ощупь. Леон едва заметно вздрогнул, когда ногти легко коснулись кожи головы. Так хорошо. Господи. Он и не понимал, насколько был напряжён всё это время. Вескер продолжал гладить его — волосы, затылок, шею, снова волосы, спокойно и ритмично. Успокаивая так, как успокаивают нервное животное, отвыкшее от рук хозяина. Мысль была неприятной, даже унизительной, но она почти сразу растворилась под этими уверенными прикосновениями. Потому что рядом с Альбертом становилось тихо. Просто тихо. Не снаружи. Внутри. Тихо и спокойно. — Молодец, — сказал Вескер. Леон сонно нахмурился. — Что?.. Пальцы мягко убрали светлую прядь с его лба. — Эта длина мне нравится. Леон тихо выдохнул. Щёки предательски потеплели. Вескер продолжал гладить его — волосы, затылок, шею. Ладонь скользнула под волосы, задержалась на шее чуть дольше, большой палец лениво погладил чувствительную кожу под ухом. И от этого простого движения по телу Леона прошла легкая дрожь. Вескер почувствовал это сразу. Его рука снова поднялась к волосам, успокаивающе перебирая мягкие пряди. Леон сам не заметил, как сильнее прижался к нему. Усталый. Разбитый. Нуждающийся в тепле так отчаянно, что это почти причиняло боль. Вескер чуть опустил голову, и Леон почувствовал лёгкое прикосновение губ к своим волосам. Почти невесомое. Не нежность даже, скорее молчаливый жест обладания. Но именно от этого внутри становилось спокойно. Пальцы Альберта продолжали медленно ласкать его шею. И в какой-то момент Леон действительно поверил: Всё хорошо.