Иммунитет

— Впервые вижу человека, недовольного отсутствием органических аномалий. Голос прозвучал мягко, с легким испанским акцентом. Доктор Сера улыбается. Он всегда улыбается. Темная щетина. Вьющиеся непослушные волосы. Расстегнутый ворот халата. Легкая небрежность человека, который слишком талантлив, чтобы беспокоиться о впечатлении, которое производит. Луис Сера выделялся среди ученых корпорации, как танцор фламенко среди артистов классического балета. Испанец откинулся на спинку кресла и посмотрел поверх монитора на коллегу. — У вас есть замечания, доктор Гидеон? Высокий мужчина стоял у снимков томографии. Широкие плечи. Массивная шея. Он больше напоминал бывшего борца или военного инструктора, чем нейрохирурга. Несколько секунд тот изучал изображения леоновых мозгов, а потом покачал головой. — Ни единого слова. Структуры без отклонений. Кровоснабжение в норме. Следов органических поражений нет. — Прекрасно. Доктор Сера хлопнул ладонью по столу. — Значит, я официально лишаюсь возможности сделать карьеру на этом пациенте. Леон натянуто улыбнулся. Он сидел на каталке посреди кабинета и в который раз одергивал медицинскую рубашку. Проклятая тряпка едва доходила до середины бедра. Он чувствовал себя не оперативником UBCS, а школьником на медосмотре. Вокруг светились мониторы. На одном вращалась трехмерная модель его мозга. На другом бежали строки цифр. Графики. Показатели. Диаграммы. Все горит оптимистическим зеленым цветом. Знаний Леона о медицине хватает, чтобы сообразить — зеленый это хорошо. И чего тебе неймется, Кеннеди? — Итак, коллеги. Голос Альберта мгновенно привлек внимание всех присутствующих. Вескер стоял возле стола, безупречно собранный, словно находился не на медицинском консилиуме, а на совещании совета директоров. — Наш пациент полностью здоров. Луис Сера развел руками. — Сердце здорово. Мозг здоров. Сосуды здоровы. Гормоны в пределах нормы. — Если не считать дурного характера, претензий нет, — мягко добавляет Альберт. — Благодарю за профессиональную оценку. — Всегда пожалуйста. Леон вздохнул. Странное чувство не проходило. Он должен был радоваться, но почему-то не получалось. Если с ним все в порядке… Тогда что произошло в баре? Почему он едва не забил человека до смерти? Почему время от времени его накрывала эта чудовищная ярость? Почему после четырех лет службы он стал сильнее и быстрее большинства людей, которых встречал по работе? Он же, блядь, не слепой. Он видит настороженные взгляды на тренировках и зачетах. И почему последние недели ему снятся кошмары? Сера уже быстро печатал заключение. Альберт подошел к каталке. — Пойдем, — тяжелая ладонь легла на плечо Леона. Леон машинально поднялся и поплелся за Альбертом.        — Итак, Леон, есть три варианта, — Альберт говорил спокойно, почти добродушно, пока они шли по коридору диагностического центра. Белые стены. Мягкий свет. Запах антисептика. — Вариант первый. Тренинги по управлению гневом. Корпорация предоставляет сотрудникам силовых групп полный спектр психологической помощи. Леона передернуло. Ну уж нет. Как это выглядит? Он будет сидеть в кругу таких же нервно-поехавших? Вести дневник чувств? Орать по команде, сливая агрессию? Лупить кулаками манекен? Учить мантры? На губах Вескера появилась едва заметная улыбка. — Второй вариант. Госпитализация в клинику. — В психушку? — буркнул Леон. — В профильную клинику, Леон, — назидательно поправляет Альберт. — Я думал, что ты достаточно взрослый мальчик, чтобы не стигматизировать этот вариант. Тишина. Спокойствие. Легкие препараты. Сопровождение психотерапевтом. — А третий вариант? Альберт улыбается, четко расслышав в голосе Леона отчаянные нотки. — Отпуск. — Отпуск?.. Они вошли в раздевалку. Альберт остановился возле шкафчиков, а Леон плюхнулся на скамью, поморщившись, когда дерево прилипло к голым ляжкам. — Обычный отпуск? Альберт притворно нахмурился: — Тебя записать к сурдологу на проверку слуха? — То есть обычный-обычный отпуск? — Море. Солнце. Пляж, — перечисляет Альберт. — Коктейли? — В умеренных количествах. — Гавайские рубашки? Шорты в пальмах? Резиновые тапки через пальчик? — Леон. Не испытывай мое терпение. Но Леон уже загорелся. — Никаких отчетов, тренировок, обходов? И ты не будешь каждый вечер писать в своем блокноте? Мы будем играть в пляжный волейбол? Может быть… — Достаточно, Леон. Обычный отпуск. Лень. Безделье. Ничегонедуманье. — Доктор, вы меня развращаете. — Это входит в мои должностные обязанности. Итак, что ты выбираешь? Леон рассмеялся, по-настоящему, впервые за последние сутки. — Выбор очевиден, доктор. — Разумеется. Вескер поправил воротник его рубашки коротким, почти отеческим движением. — Переодевайся. Я закончу бумаги, — и ушел. Дверь мягко закрылась. Леон остался один. Через десять минут он уже снова был в форме UBCS. Черная ткань. Бронежилет. Кобура. Привычный вес оружия. Привычная жизнь. Леон бросил взгляд в зеркало. И все же что-то не давало покоя. Слишком многое не сходилось. Приступы ярости. Сны. Странное чувство, что с его телом происходит что-то, чего он не понимает. Леон колебался всего несколько секунд, а потом свернул не к лифту, а в сторону дежурки. Пусто. Пересменка. Тихий гул системных блоков. Он сел за ближайший компьютер и зашел в медицинскую картотеку сотрудников. Пароль доктора Серы, который подсмотрел сегодня Леон, оказался до смешного простым. Любовь испанца к красивым женщинам распространялась даже на цифровую безопасность. chicas_hermosas1977 Через минуту Леон уже просматривал собственное досье. Рост. Вес. Давление. Кардиограмма. Анализы крови — клинический, биохимический. Рентген. МРТ. КТ. Все идеально, почти образцово. Он пролистал ниже. И замер. Особенные характеристики — вкладка выделялась отдельным разделом. Леон щелкнул мышкой. На экране появилось сообщение: ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН. Он нахмурился. Попробовал снова. Еще раз. Еще. ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН. Леон откинулся на спинку кресла и несколько секунд просто смотрел на экран. Странно. Очень странно. Доктор Сера был руководителем медицинского отдела. Главным специалистом. Человеком, который только что проводил обследование. Если даже у него нет доступа… То что именно хранится в этом разделе? В коридоре послышались шаги. Леон быстро закрыл окно. Внутри поселилось неприятное чувство. Совсем маленькое, почти незаметное. Не подозрение. Еще нет. Скорее вопрос. Первый настоящий вопрос за много лет. И Леон, черт побери, не знает, сможет ли он задать его Альберту. А кому еще? Шаги стихли. Повинуясь какому-то смутному чувству, он набрал следующее имя, всплывшее в памяти. Имя того человека, шпиона конкурентов, который был так похож на другого мужчину — с той старой фотографии Криса. Никаких секретных вкладок. Только лаконичное «Выбыл». Что значит выбыл? Альберт так и не ответил тогда на его вопрос о судьбе шпиона, пожал плечами да сказал, что это дело службы безопасности. Возможно, шпиона обменяли на что-то важное. Возможно, просто отпустили после допроса. Возможно… Выбыл. Тишина в кабинете была почти абсолютной — только тихое, быстрое постукивание клавиш под пальцами Альберта. Он печатал, не глядя на клавиатуру, взгляд холодно скользил по строкам отчёта на экране. Свет монитора падал на его лицо, подчёркивая острые скулы и тонкие, бледные губы. Пальцы двигались автоматически. Сухой медицинский язык всегда давался ему легко — без оценок, без фальшивой человеческой морали, без чувств. Только факты. «Объект демонстрирует стабильную адаптацию к штамму T-вируса. Вспышки агрессии, спровоцированные влиянием штамма на лимбическую систему, остаются кратковременными и полностью поддаются коррекции. Объект самостоятельно выходит из состояния дезадаптивной реакции. Критическое мышление по отношению к своему состоянию не утрачено. Прогноз благоприятный. Физические результаты (увеличение мышечной массы, регенерация тканей, повышенная выносливость) нивелируют побочные эффекты. Следующая инъекция по расписанию — через 48 дней». Альберт закончил фразу и собирался перейти к следующему разделу, когда в углу экрана вспыхнуло системное уведомление. ПОПЫТКА НЕСАНКЦИОНИРОВАННОГО ДОСТУПА. Альберт остановился. Открыл журнал и несколько секунд изучал цифры. Адрес терминала. Третья галерея. Дежурная часть. Сухой щелчок мышки. Подключение к ближайшей камере наблюдения. Компьютер. Монитор — и сидящий перед ним Леон. Сосредоточенный, нахмурившийся — даже губу прикусил от досады. Явно недоволен сообщением об отказе в доступе. Несколько секунд Альберт смотрел на экран. А потом уголки его губ едва заметно дрогнули. — Леон… Тихо произнес он. — Мой любопытный мальчик. Он откинулся в кресле и прикрыл глаза. Никакого раздражения. Никакой тревоги. Скорее удовлетворение. Почти гордость. Если бы Леон не начал задавать вопросы, это было бы куда тревожнее. Любопытство всегда было частью его природы, как и живой ум. Вопрос был не в том, станет ли Леон искать ответы. Вопрос был лишь в том, когда именно это начнется. И вот наконец началось. Вескер задумчиво потер подбородок. Самый простой вариант, если Леон придет с вопросами добровольно. Тогда можно рассказать часть правды. Ровно столько, сколько нужно. Например, что корпорация постоянно улучшает препараты для сотрудников опасных подразделений. Что отдельные побочные эффекты изучаются и контролируются. Почти правда. Если Леон начнет копать глубже… Что ж. Здесь тоже имелись варианты. Альберт знал Кеннеди слишком хорошо. Знал его страхи. Знал чувство вины. Знал потребность быть полезным. Знал потребность доверять. Знал, какие слова успокаивают его, а какие заставляют сомневаться в себе. Альберт всегда предпочитал убеждение принуждению. Намного эффективнее. Намного надежнее. Намного долговечнее. Альберт открыл глаза и снова посмотрел на изображение с камеры. Леон уже поднимается из-за компьютера, хмурый, задумчивый, слегка встревоженный. Такой читаемый для Альберта. Альберт откинулся в кресле, пальцы сплелись под подбородком. На его лице появилась лёгкая, почти нежная улыбка. Прекрасно. Значит, мысль пустила корни и теперь оставалось лишь наблюдать, как она будет расти и направлять ее в нужную сторону. — Продолжай копать, Леон, — прошептал Альберт, глядя на экран. — Чем глубже ты залезешь, тем интереснее будет. Вескер закрыл окно камеры и вернулся к отчету. Пальцы вновь заскользили по клавиатуре. В любом случае результат оставался неизменным. Что бы Леон ни узнал. Что бы ни заподозрил. Какие бы вопросы ни начал задавать. Альберт не собирается его отпускать. Леон сидит по-турецки на краю кровати и настороженно наблюдает за неторопливыми сборами Альберта. — Я так и знал, — бормочет он. Альберт застегивает молнию кожаной сумки и выпрямляется. В светлой льняной рубашке нараспашку и свободных брюках он выглядит… расслабленно? Нет. Альберт никогда не расслабляется. Просто… иначе. — Это всего на два дня, Леон. Леон вздохнул. Первая часть отпуска была идеальной. Леон одергивал себя, когда в голове звучало настороженное «слишком». Успокойся, говорил он себе. Это твои детские травмы, Кеннеди. Он вспоминал все, что говорил ему Альберт — и это помогало. Все хорошо. Ты заслужил это.        Небольшой прибрежный городок на испанском побережье. Белые дома, оплетенные изумрудным плющом. Узкие улочки, прогретые солнцем. Соленый ветер. Молодое вино. Рыбацкие лодки в гавани. Впервые за долгое время лишние мысли перестали грызть его изнутри. Работа осталась в Штатах. Медицинские обследования остались в Штатах. Взгляд Криса остался в Штатах. Даже ночные кошмары будто потеряли дорогу к этому месту. Леон улизнул от них, как и от дурных мыслей. Спрятался в полуденной тени, в закатном солнце, в ласковой волне прибоя. Альберт оказался прав. Отдых действительно помог. Леон играл в пляжный волейбол с другими туристами. Плавал. Нырял с аквалангом. Исследовал окрестности — все, от антикварных лавок до очередной винодельни, из которой он выходил на солнце ленивый, расслабленный и чуть бестолковый, напробовавшись «по чуть-чуть» — всего. Он жил так, как не жил никогда. Все благодаря Альберту. А сам Альберт… Альберт Вескер просто присутствовал. Наблюдал? Опекал? Присматривал? Белая рубашка. Хлопковые брюки — и никаких «пошлых шорт». Темные очки. Шезлонг под навесом. Книга или планшет в руках. Само спокойствие и неподвижность. Будто какой-то аристократ, случайно оказавшийся среди обычных смертных. Леон потерял надежду втянуть доктора Вескера хоть в одну пляжную забаву. — У меня ощущение, что богатый дядюшка вывез ребенка на море, — пробормотал он, завалившись на горячий песок после очередных игрищ с мячом. Альберт не оторвался от чтения, но протянул руку, и длинные пальцы моментально зарылись в жесткие от морской соли волосы Леона. — И каковы впечатления ребенка? — Дядюшка отвратительно скучный. — Дядюшка это переживет, — Альберт переворачивает страницу. — Нормальные люди играют в волейбол… — Так играй, дитя мое, — боже. Видел бы Альберта Крис сейчас. Ни черта не Айсберг, верно? Просто спокойный мужчина за сорок, которому нравится возиться с партнером помладше. — Ненавижу вас, дядюшка. — Нет. Не ненавидишь, — Альберт вновь погружается в захватывающее чтение — «Ежегодный дайджест новостей в молекулярной биологии, генетике и биофармацевтике…» и бла-бла-бла. Леон тогда только фыркнул. Потому что спорить было бесполезно. Как всегда. Нельзя сказать, что доктор Альберт Вескер растаял, как лед в коктейле. Нет. Конечно, нет. И все же Леону чудилось, что Альберт доволен отдыхом. Или… доволен Леоном.        Леон изучает меню в очередном ресторане. — Почему здесь нет фотографий блюд? — Потому что это ресторан, Леон, а не закусочная. — А если я не знаю, что такое фидеуа? — Тогда ты спрашиваешь официанта. Леон вздыхает. Кому хочется выглядеть недотепой? Он хватает винную карту и слушает глубокие, полные профессиональных знаний о виноделии разговоры Альберта с официантом. — Откуда ты вообще знаешь все эти вина? — Я старше тебя, — усмехается Альберт. — Долго живу. Много знаю. Можно смеяться, но Леон до сих пор не знает, когда у Альберта день рождения. Он знает примерный возраст человека, с кем делит постель не первый год. — На сколько старше? — Достаточно. — Это не ответ, — ворчит Леон. — Это единственный ответ, который ты получишь, мой мальчик. Ну да. Как всегда.        Альберт и море. Леон плавает. Альберт столбом стоит на берегу. — Вода отличная! — Да. — Ты даже не выглядишь довольным… — Леон без сил выползает на берег и растекается на мелкой гальке у ног ледяного божества. — Я доволен, — звучит сверху, без единой эмоции. — Нет. Ты выглядишь так, будто анализируешь воду на наличие патогенов. — Это профессиональная деформация, Леон. — Ты можешь просто наслаждаться морем? — Могу. — И? — вздыхает Леон. — Я наслаждаюсь, — чеканит Альберт. Леон несколько секунд смотрит на абсолютно невозмутимое лицо в поисках эмоции наслаждения. Ничего, кроме едва заметного полумесяца морщинки в уголке поджатых губ.        Короткий круиз в открытое море? Леон стоит у борта и смотрит в безбрежную синюю даль. Рядом, конечно, Альберт. — Смотри, дельфины! Альберт медленно поворачивает голову. — Вижу. — Ты не впечатлен? — Это дельфины, Леон. И все. — Они прекрасны. Чудесные рыбы… — Во-первых, не рыбы, а млекопитающие. Во-вторых… Боже.              Леон, конечно, таскается по сувенирным лавкам. — Поставлю это в холле! Леон цепляется ко всему яркому, вызывающему и дешевому. Просто хочет посмотреть как лицо Альберта каменеет в выражении крайнего отвращения, когда Леон изображает, что вот-вот купит эту вазу в завитушках или этот ковер с кисточками. Леон, конечно, не может уйти с пустыми руками. Он находит самые аляпистые магниты с наиглупейшими шутками на английском и испанском в стиле «Я прилип сюда случайно» или «Здесь могла быть ваша реклама». — Покупаю. Нам на холодильник! — Нет. — Почему? — Он ужасен. — В этом смысл. — Положи обратно, — строго говорит Альберт. Леон злится и не знает, в шутку или всерьез, выпаливает раньше, чем думает: — Ты мне не отец. — Невероятно этому рад, Леон. — Тогда почему говоришь как отец? — Потому что кто-то должен остановить тебя от непоправимых ошибок. Леон раздраженно кидает магнит обратно — в коробку «все по пятьдесят евроцентов» и идет к выходу с пустыми руками. А Альберт… отстает, теряясь между полок с туристическим хламом. На выходе Леон оборачивается и видит, как суровый Альберт Вескер оплачивает кучу магнитов на кассе и прячет безделушки в карман. Леон улыбается и делает вид, что ничего не заметил. А вечером, роясь в сумке в поисках свежей футболки, обнаруживает кучу этих магнитов в боковом кармане.        Вечерами они сидят на увитой виноградом террасе отеля и смотрят на море. Леон лениво потягивает очередной бокал вина. — Когда ты впервые приехал в Европу? — В детстве, — коротко отвечает Альберт. — Конечно… — выдыхает Леон и щурится на алые закатные волны. — Что значит «конечно»? — У тебя вид человека, который родился в костюме-тройке… или в медицинском халате… и сразу начал… изучать… или инвестировать… Альберт улыбается. — А у тебя вид человека, который до сих пор может удивляться чайкам. — Они воруют еду! — оживляется Леон. — Ты видел? Сегодня на пляже?.. Альберт качает головой и молча приподнимает руку. Леон моментально пристраивается ему подмышку. Они сидят молча, наблюдая, как огромное южное солнце оранжевой кляксой тонет в бесконечном море. Ночи были ленивыми и чувственными. Долгие поцелуи и неспешный секс под шум моря. Испанская ночь падала на них тяжёлым влажным покрывалом. Не настолько жарко, чтобы включать кондиционер. Но настолько тепло, чтобы балконная дверь оставалась распахнутой настежь до утра. В комнату медленно вплывал сладкий аромат магнолий, смешанный с лёгкой горечью кофе из лавочки внизу, и терпкостью красного вина в бокалах у кровати. Леон лежал на широкой кровати — голый, еще разогретый солнцем и плаваньем. Кажется, что ему лень поднять даже руку — о какой эрекции может идти речь? Нет-нет. Альберт вытягивался рядом, опираясь на локоть и смотрел. Просто смотрел. А после его рука медленно и уверенно скользила по телу Леона. — Здесь?.. И здесь… — тихо, с ленцой говорит Альберт, проводя пальцами по внутренней стороне бедра — там, где едва виднелись старые шрамы. Леон тихо выдыхает, невольно раздвигая ноги. Альберт не ласкает, нет, он… исследует. Почему это так заводит? — Ты всегда знаешь, где нажать… — шептал он. — Я изучил тебя. Каждый сантиметр. Каждую реакцию… — пальцы медленно прошлись по чувствительной коже. — Звучит зловеще… — Я ученый, — шепчет Альберт. — Моя работа — изучать… Длинные пальцы хирурга медленно скользят выше, в жаркое место ближе к мошонке. — Альберт… не дразни… — Почему? Тебе нравится, когда я дразню. Ты всегда становишься таким… голодным. Он спускается ниже. Тонкие губы касаются ключицы, потом груди. Язык медленно обводит сосок. Зубы. Легкая боль. — Боже… — Леон выгнулся, запустив пальцы в светлые волосы. Интересно, он единственный на всем свете, кому позволено испортить идеальную прическу Альберта? — Я хочу тебя… — шепчет Леон, еще десяток минут назад лежавший разморенным полутрупом в постели. Вескер поворачивает его на живот одним уверенным движением и ложится сверху, прижимаясь всем телом. Его твёрдый член медленно скользит между ягодиц, дразня и пачкая нежную кожу предэякулятом. А после Леон тихонько стонет, цепляясь пальцами в простыню. Лениво, глубоко, без спешки. — Я знаю все, — шепчет Альберт. — Как ты начинаешь дрожать перед оргазмом. Как сжимаешься вокруг меня. Как пытаешься сдержаться. И не можешь. Как тут сдержаться? И зачем? Леон, конечно, сдается первым. Альберт дотрахивает его — а как еще назвать? — кончает глубоко и остается в нем. После оргазма голос Альберта удивительно спокоен — все тот же, низкий размеренный голос с прохладными нотками: — Ты нравишься мне таким. Каким? Этого Леон не знает. Зато он знает то, что хочет нравиться Альберту Вескеру и дальше. — Таким моим. И быть его — тоже хочет.        — Встреча с местным вирусологом? — спросил Леон, глядя, как Вескер проверяет документы. — Что-то вроде того. Сугубо научный интерес, — ответил Альберт, не вдаваясь в подробности. — Веди себя хорошо. Леон поджал губы. В нём вдруг проснулось упрямое, почти детское желание уколоть этого всегда уверенного холодного мужчину. Кто говорит сейчас за него? Одинокий маленький мальчик? Да, Леон все знает — родителей убили, но где-то глубоко внутри он до сих пор слышит тоненький шепот осиротевшего ребенка — бросили, бросили, они тебя бросили… Или это тот Леон, который боится? до сих пор боится — ты не заслужил, Леон… ты не хорош для него, Леон… ты просто затянувшаяся шутка, Леон… Он не знает, просто говорит раньше, чем думает: — Заведу себе курортный роман. Он ожидал привычной реакции — ироничного замечания или равнодушного ответа взрослого на детский вызов. Чего угодно, но не этого. Альберт замер. Всего на мгновение. Потом снял очки и пристально взглянул на Леона. А Леон понял, что шутка ему явно не понравилась. Совсем. Взгляд стал истинно ледяным, настороженным и оценивающим. Через секунду Альберт уже стоял рядом. Пальцы легли на затылок и сжались когтями, натягивая волосы у корней, почти больно. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. — Веди себя хорошо, — медленно, с нажимом повторяет Альберт. Иначе… — это не прозвучало, но Леон прочитал невысказанную угрозу в остановившемся взгляде. Леон должен был возмутиться, съязвить, хотя бы рассмеяться. Но вместо этого почувствовал странное удовлетворение, темное, постыдное, почти извращенное, потому что впервые за долгое время увидел не безупречно контролирующего себя Альберта Вескера, а человека, которому действительно не все равно. — Хорошо, Альберт, — тихо ответил он. Альберт еще несколько секунд изучал его лицо, будто проверял, не лжет ли он. Потом кивнул, быстро поцеловал в губы, взял сумку и ушел. Через несколько минут такси скрылось за поворотом и Леон остался один. Он стоял на террасе гостиницы, смотрел на море, слушал шум прибоя, и вдруг осознал простую вещь. За четыре года это был первый раз, когда Альберта не было рядом. Его не было в соседней комнате, ни в кабинете этажом ниже, ни в машине, ни в постели. Нигде. Только солнце. Только море. Только он сам. И вместе с неожиданной свободой пришло другое чувство, тревожное, почти забытое. Одиночество. Впервые за четыре года никто не говорил ему, что делать дальше. Интересно. Когда он перестал быть Леоном, который справляется сам, и превратился в Леона Альберта Вескера? Леон проснулся поздно, когда солнце уже заливало номер жарким золотом. Несколько секунд он лежал неподвижно, глядя в белый потолок. Странное чувство. Чего-то не хватало. Потом понял. Тишины было слишком много. Никакого шелеста страниц. Никакого стука клавиш. Никакого звенящего металлом голоса, не оставляющего выбора — подъем, Леон. Альберт уехал. И?.. Что ему делать? Леон усмехнулся собственным мыслям. Глупость какая. Он взрослый человек. Не ребенок, потерявший родителей в супермаркете. Леон заставил себя подняться. Душ. План на день. Все просто. Наслаждайся свободой, Леон. Он спустился в кафе возле набережной. Заказал кофе. Яичницу. Свежий хлеб. Поколебался немного и добавил халапеньо, представив укоризненный взгляд Альберта — Леон, ты слишком любишь острое. Официантка что-то весело рассказывала на смеси английского и испанского. Леон улыбался. Кивал, не понимая и половины сказанного. Даже флиртовал немного. Раньше бы это подняло настроение. Но почему-то первая мысль была — ты обещал вести себя хорошо, Кеннеди. Леон поморщился и отогнал мысль парить смутной тенью где-то на пропеченных солнцем улочках. После завтрака он пошел гулять. Забрел в старый квартал. Нашел книжную лавку. Полчаса разглядывал потрепанные издания на испанском языке. Потом увидел красивый старый атлас в истертой временем бархатной обложке с золотом. Автоматически потянулся к нему. И снова поймал себя на мысли. «Альберту бы понравилось…» Он замер с книгой в руках, нахмурился и медленно поставил ее обратно. К обеду стало жарко. Леон купил мороженое и сел на каменную набережную. Смотрел на море. На туристов. На детей. На рыбаков. Ни о чем не думал. Или пытался не думать. Тень Альберта все так же парила за его плечом. Телефон лежал в кармане. Он доставал его три раза. Просто проверить время. Потом еще раз. Посмотреть карту. И сам не заметил, что открыл список контактов. Палец остановился возле имени Альберта. Леон раздраженно заблокировал экран и сунул телефон в карман. — Господи. Что со мной. Просто отдыхай. Рядом пожилой испанец кормил чаек. Одна из них выхватила кусок хлеба прямо из его руки. Старик рассмеялся. Леон тоже невольно улыбнулся. И вновь подумал — и его мысль прозвучала голосом Вескера: «Ты снова удивляешься чайкам?» Он закрыл лицо ладонью. — Да чтоб тебя. После обеда он пошел на пляж. Играл в волейбол. Плавал. Нырял. Смеялся с туристами. И на несколько часов действительно забыл обо всем. Почти. Пока не увидел на берегу пустой шезлонг. Тот самый, где обычно восседал Альберт. С книгой и с планшетом. Наблюдая сквозь темные очки за окружающим миром так, словно оценивал новый биологический вид. И вдруг Леон понял. Он постоянно искал его взглядом. Весь день. Неосознанно. Как человек с повышенной тревожностью проверяет наличие ключей в кармане каждые пять минут. Вечером он ужинал один. За тем же столиком в том же ресторанчике, который нравится Альберту. Официант даже спросил: — Ваш отец сегодня не придет? Леон едва не опрокинул бокал вина. — Мой кто? — Отец. Ну… высокий мужчина… Всегда серьезный. — Это не мой отец. Это… Леон завис. А собственно, кто он Альберту? — О, простите, я ошибся, — виновато улыбнулся официант. — Ваш муж?.. Еще лучше. Леон натянуто улыбнулся. — Что-то вроде того. — Понятно, — улыбнулся официант и ушел обслуживать соседний столик. А Леон остался сидеть перед ним тарелкой с остывающим ужином. За окном шумело море. Где-то на площади играла музыка.Прекрасный отпускной вечер. Только внутри вдруг стало неспокойно. Муж. Отец. Партнер. Любовник. Друг. Капитан. Кем вообще был Альберт? Леон покрутил бокал в пальцах. Вопрос оказался неожиданно сложным, потому что правильный ответ звучал бы слишком длинно, а может быть, его вообще не существовало. Он задумался о другом. Сколько еще это продлится? Год? Два? А следом пришло осознание, от которого стало не по себе. Во всех вариантах будущего, которые он только что представил, уходил не он. Уходил Альберт. Альберт терял интерес. Альберт находил замену. Альберт говорил этим спокойным, размеренным тоном с идеально выверенными паузами: — Собирай вещи, Леон. Тебе пора. Сам Леон никогда не уходил. Он нахмурился. Какого черта? Почему? Почему эта мысль кажется настолько невозможной? Он попытался представить обратное. Себя, собирающего вещи по собственной инициативе. Уходящего с гордо поднятой головой. Не получилось, будто мозг отказывался строить такую картину. Леон почувствовал раздражение. На самого себя. На официанта. На Альберта. На все сразу. Потому что ответ ему не нравился. Слишком многое в его жизни оказалось связано с одним человеком, слишком многое держалось на уверенности, что Альберт всегда будет рядом, и еще большее — на страхе однажды услышать обратное. Леон потер лицо ладонью. — Господи. Тихо пробормотал он. — Когда я успел стать таким идиотом? Ночью он сидел на балконе номера и слушал море. Обычно в это время он уже засыпает, прижавшись к литому телу Альберта. Сегодня сон не идет. Постель кажется неуютной. Слишком большой, слишком жаркой, слишком липкой несмотря на то, что горчичная сегодня сменила белье. Внизу шумит город. Все хорошо. Отдых удался. Настроение улучшилось. Кошмары исчезли. И все же внутри оставалось странное ощущение, будто он только сейчас увидел что-то очевидное. Что-то, находившееся перед глазами много лет, но настойчиво избегаемое. Леон вдруг понял, что больше не знает, где заканчивается его собственная жизнь и начинается жизнь Альберта. Когда-то у него были друзья. Коллеги. Свои, пусть до смешного маленькие, но свои планы. Своя мечта. Привычки. Собственные решения. А теперь любое хорошее событие первым делом хотелось обсудить с одним человеком. Любую проблему — тоже. Любую мысль. Любую шутку. Любую находку. Телефон лежал рядом на столике. Леон долго смотрел на темный экран, а потом все же взял в руки. Открыл сообщения и написал: «Как твой научный интерес?» Ответ пришел почти сразу, словно Альберт ждал. «Пока скучно. Скоро вернусь». Леон улыбнулся и только потом понял, насколько быстро ему стало легче. На второй день одиночество стало слишком настырным, не болезненным, не страшным, просто раздражающим, как комариный писк душной летней ночью. Тебе жарко. Ты хочешь скинуть ненужную простынь, чтобы сквозняк охладил перегретое тело, но где-то в комнате надоедливо пищит невидимая, но надоедливая тварь, которая только и ждет, когда ты обнажишь тело. Леон поймал себя на том, что третий раз за утро проверяет телефон. Будто ожидает еще какого-то сообщения, кроме короткого и сухого: «Доброе утро, Леон. Надеюсь, ты ведешь себя хорошо, как обещал», которое пришло ровно в девять утра. Леон ждет звонка с хоть каким-нибудь вопросом, будто ему необходимо поделиться увиденным — старым маяком в гавани, забавной вывеской или новым ресторанчиком, оплетенным цветущим вьюнком. Ничего. Он зло сунул телефон в карман. — Господи, Кеннеди. Угомонись. Он быстро оделся, позавтракал и ноги принесли его к пункту аренды авто. Он резко завел двигатель и спустя полчаса маленький фиат свернул с побережья вглубь страны. Потянулись виноградники. Кипарисы. Игрушечные фермы. Небольшие городки, сложенные из выцветшего камня. Поля. Все выглядело именно так, как должно выглядеть на туристических открытках. Леон останавливался, что-то фотографировал, копался в карте, пытаясь выбрать маршрут поудобнее — чтобы глянуть на старый католический монастырь и на во-о-от те развалины крепости времен арабского владычества. Все получалось до определенного момента. Дорога просто кончилась. Леон увидел бетонные блоки. Ржавую колючую проволоку. Покосившийся знак. Prohibido. No se permite el acceso. Normativa del gobierno español y de la BSAA — Europa Краска почти облезла. Судя по состоянию ограждений, им несколько лет. Охраны не было. Никаких солдат. Никаких патрулей. Только ветер. И странная тишина. Леон выбрался из машины. Поднялся на ближайшую смотровую площадку с выщербленной годами каменной кладкой. Взглянул вниз, на запретную территорию, и замер. Внизу лежала деревня. Вернее место, где когда-то была деревня. Сейчас это место выглядело старым рваным шрамом. Не руины. Не последствия пожара. Хуже. Дома исчезли полностью. Остались лишь прямоугольники фундаментов. Голая бесплодная земля. Черные скелеты деревьев. Будто кто-то тщательно выскоблил целый населенный пункт из окружающего мира. Какой-то чертов аборт. Леон долго стоял, опершись на ограждение. Солнце палило затылок. Где-то стрекотали цикады. Но здесь было мертвенно тихо. Он вспомнил Криса. Биотерроризм. BSAA. Вирусы. Чумные блохи. Тогда это звучало как пьяная болтовня. Теперь?.. Он зябко повел плечами и вернулся к машине. Поехал в объезд.        Следующая деревня оказалась жилой. Маленькой. Бедной. Сонной. Леон остановился возле кафе на площади. Заказал кофе и гамбургер, вновь представив себе лицо Альберта при виде этой плебейской закуски. Он медленно жевал пережаренную котлету, залитую тягучим сыром, и только тогда заметил доску объявлений рядом с выходом. Старые, выцветшие, пыльные листки, висящие тут черт знает сколько лет. Фотографии. Много фотографий. Слишком много. Леон подошел ближе. Пропал человек. Пропала девушка. Пропала семья. Пропал человек. Пропал человек. Пропал человек. Десятки. Он медленно шел вдоль доски, разглядывая лица. Старики. Подростки. Женщины. Мужчины. Целые семьи. Desaparecido. Extraviado. Леон почувствовал неприятное напряжение в груди. Он уже собирался отвернуться и вдруг остановился. Одна фотография. Черно-белая, пожелтевшая от времени фотография. Молодой мужчина. Темные волосы. Широкое доброе лицо. Знакомое, очень знакомое. Леон застыл. Потом шагнул ближе. Нет. Не может быть. Он видел этого человека. На фотографии Криса. Потом в комнате допросов. Там, за стеклом. Человек, назвавший Амбреллу чудовищами. Руки сами потянулись к листку. Здесь, на этом фото, человек совсем юный, возможно, младше Леона сейчас. Слишком много противоречий. BSAA? Шпион? Пропавший человек? Что-то здесь не складывалось. Леон дождался, пока хозяин заведения отвернется, и с колким чувством вины снял фото с доски и сунул в карман.        Солнце клонилось к закату. Площадь постепенно пустела. Леон шел без цели, сворачивая в узкие улочки между старыми домами. Мысли крутились вокруг фотографий пропавших людей. Того знакомого лица. Он настолько задумался, что едва не прошел мимо очередного темного проулка, пахнувшего подгнившими фруктами и мокрым мхом. Леон сделал несколько шагов назад. Посмотрел на стену. Граффити. Старое. Почти уничтоженное солнцем и дождями. Сквозь слои грязи проступали смутные контуры. Неровные, корявые, будто рисовал ребенок. Леон нахмурился и подошел ближе. Собаки, уродливые, с непропорционально длинными лапами, с провалившимися боками, с торчащими ребрами, с раскрытыми пастями. У Леона неприятно кольнуло под ребрами. Он уже видел таких собак. В особняке. Во время того проклятого расследования. Он помнил запах гнили. Помнил клацанье зубов. Помнил, как одна из тварей рвала его ногу. Нет. Это невозможно. Он снова посмотрел на рисунок. Слишком примитивно. Слишком условно. Леон уже хотел отвернуться, когда заметил вторую фигуру. Огромную. Темную. Возвышающуюся над остальными — бегущими, лежащими, умирающими?.. Широкие плечи. Непомерно длинные руки. Лица почти не было. Лишь черное пятно. То ли человек, то ли монстр. У Леона пересохло во рту. Сходство было не прямым, скорее ощущением, тенью воспоминания, обрывком кошмара. Тот монстр в особняке тоже был огромным. Леон медленно выдохнул. Нет. Хватит. Это Испания. Другая страна. Другое время. Он прекрасно это понимал. И все же… На краю рисунка сохранилась надпись, едва различимая, почти стертая. Испанский Леон знал плохо. Но одно слово узнал сразу. MONSTRUOS. Чудовища. Он смотрел на него несколько секунд. Потом услышал за спиной голос, старческий, хриплый и в дымину пьяный. Леон резко обернулся. Старик. От него разило перегаром так, что Леон не рискнул бы чиркнуть зажигалкой стоя вот так, рядом. — Много чего закрасили… — на жутком английском вперемешку с испанским пробормотал алкаш. — Много чего сломали… Много о чем приказали забыть… — Кто это нарисовал? Старик качнулся из стороны в сторону. — Те, кто выжил… У Леона по спине пробежал холодок. — Что здесь произошло? Невнятное старческое бормотание на испанском. Леон различил слово «карантин» и «болезнь». Без особой надежды Леон полез в карман и показал пьянице фотографию, украденную с доски. — Вы не знаете, кто это? Старик долго смотрел на фотографию слезящимися, опухшими глазами, жевал морщинистые губы, щурился и качался. Леон терпеливо ждал. — М…мигель… — имя, конечно, не совпадало. А потом еще с десяток минут несвязной испано-английской болтовни. Леон вспомнил навыки, полученные в полицейской академии, и путем долгих уточнений добился более-менее связной картины. Местный. Студент медицинского факультета. Потерял во время загадочного «карантина» всю семью, а потом и сам пропал. Сгинул вслед за родными? Или уехал куда-то далеко в погоне за правдой? В погоне за местью? И уже не вернулся. Старик не помнит. — Много о чем приказали забыть…        Перед тем, как покинуть деревушку, Леон зашел в закусочную и вернул фотографию на место. — Простите, — коротко кинул удивленному хозяину и ушел. Арендованный фиат долго мигал поворотниками на развилке. Направо — огни побережья, налево — бетонные блоки и безвременье. Солнце уже касалось горизонта. Нужно было возвращаться. Нормальный человек именно так бы и поступил. Леон сжал руль до скрипа оплетки и повернул налево. Он успеет до темноты.        Леон стоял возле бетонных блоков и смотрел на ржавую колючую проволоку, после выдохнул, снял куртку и обмотал рукав вокруг ладони. Поднял нижний виток колючей проволоки. Металл жалобно скрипнул. Он протиснулся под ограждением и оказался по другую сторону.        Тишина. Первое, что он почувствовал. Не отсутствие звуков. Отсутствие самой жизни. Совсем. Ни птиц. Ни насекомых. Ни шорохов. Даже ветер здесь звучал иначе — пусто, словно мир перестал дышать. Леон медленно пошел вперед. Под ногами хрустела сухая почва. Иногда попадались остатки фундаментов. Куски бетона. Обломки кирпича. Он не знал, что именно ищет. Следы? Ответы? Чудовищ? Хоть что-нибудь. Но здесь действительно все вычистили — тщательно, профессионально, до последнего гвоздя. Он остановился возле того, что когда-то было детской площадкой. Ржавый каркас качелей. Почерневшая арматура. Под слоем золы что-то блеснуло. Леон присел на корточки. Игрушка. Маленькая пластиковая машинка, обгоревшая почти до неузнаваемости. Он покрутил ее в пальцах и почему-то почувствовал себя неловко, будто бесцеремонно вторгся в чужую могилу. Он положил игрушку обратно и пошел дальше. Телефон завибрировал. Резкий звук в мертвенной тишине заставил его вздрогнуть. Сообщение от Альберта: «Добрый вечер, Леон. Ты в номере?» Леон долго смотрел на экран. Нелепо. Он взрослый человек. Он не обязан отчитываться и не обязан быть в номере отеля в девять вечера. Так он думал, но чувствовал другое. Он почувствовал себя подростком, которого строгий взрослый застал то ли за курением, то ли за распитием бутылки пива, то ли за мастурбацией. Палец завис над клавиатурой. «Да. Уже вернулся. Хороший день». Сообщение улетело и почти сразу внутри неприятно шевельнулось чувство вины. Он не мог вспомнить, когда в последний раз врал Альберту. Когда Леон добрался до ограждения обратно, солнце уже исчезло. На землю опустилась густая южная ночь. Леон снова поднял проволоку — на этот раз неудачно. Один из шипов полоснул по предплечью, неглубоко, но болезненно. Он тихо выругался и перелез на сторону живых. Спрыгнул с бетонного блока на дорогу. До машины оставалось метров сто, не больше. Он сделал несколько шагов и вдруг темноту прорезал яркий белый свет. Леон замер. Фары. Слишком мощные для гражданской машины. Следом вспыхнули синие огни. Мигалки. Свет залил дорогу, бетонные блоки, колючую проволоку и самого Леона. На мгновение стало светло как днем. Леон прищурился. Из машины вышли двое полицейских. Медленно. Без спешки. Без оружия в руках. Один из них посмотрел на разорванный рукав Леона. На проволоку, на его машину, потом поднял взгляд и устало покачал головой. Словно увидел далеко не первого любопытного идиота за свою карьеру. — Сеньор. Полицейский говорил по-английски с тяжелым акцентом. — Что вы здесь делаете? Леон открыл рот и… неожиданно понял, что не знает ответа.