А дорога ведёт в Цинхэ...

***

      Госпожа Юй Цзыюань была женщиной очень высокой, с хищной красотой и пристальным, тяжёлым взглядом. Ей удивительно шел цзянский пурпур. В сложной причёске таинственными огнями вспыхивали прозрачно-лиловые аметисты, по кольцу змейками пробегали грозовые искры, выдавая взвинченное настроение хозяйки.       Впрочем, лицо её оставалось бесстрастным, а во взгляде сквозило уверенное чувство собственного превосходства. Минцзюэ отчего-то хорошо помнил, как отец однажды назвал госпожу Цзян злой девчонкой, которая бесится от ревности и от своего дурацкого положения.       Теперь никто бы не посмел сказать так.       Супруги Цзян управляли Пристанью Лотоса наравне, и слова Пурпурной Паучихи все уже привыкли считать столь же значимыми, что и слова главы ордена. Между ними царило нечастое для политического брака согласие, которым не могли похвастаться другие Великие Ордена. Казалось, после долгих лет постоянных ссор супруги смогли если не полюбить, то полностью принять друг друга. Госпожа Юй простила мужу незаконного ребенка от другой женщины, рождённого всего лишь на несколько дней раньше её собственного сына. Цзян Фэнмянь признал вину и отослал чересчур похожего на мать парня подальше от Пристани Лотоса, оценив согласие в семье выше одиннадцатилетнего итога мимолетной интрижки с давно погибшей женщиной.       Минцзюэ скривился.       Сейчас итог стоял чуть позади него, с тревогой наблюдая за приближением Пурпурной Паучихи. Бледный, с плотно сжатыми губами и неестественно прямой спиной. Не испуганный, нет. Просто настороженный и напряжённый до предела.       Как посланец в стане врага.       Цзинь Гуаншань уже сидел за столиком, с едва заметной тоской косясь на душистый пар, поднимающийся из чашки. Ему явно хотелось выпить, причем где-нибудь подальше от Облачных Глубин. Отношения между Гусу и Ланьлином издавна были не самые теплые, а Цижэнь, к тому же, с истинно ланьской категоричностью не одобрял разгульный образ жизни главы Цзинь. И вел себя соответствующе. Холодно, вежливо, но с тщательно скрываемым презрением.       Гуаншань отвечал нарочитой роскошью и самодовольным высокомерием, подкрепляемым твердостью позиций ордена и достаточно ровными отношениями с Вэнь Жоханем. Именно Гуаншань смог удержать торговые пути, полученные его отцом в результате поглощения некогда великого клана Цинь. Именно при Гуаншане орден разбогател настолько, что даже Верховный заклинатель в торговых вопросах вынужден был осторожничать, обходя стороной вассальные кланы Ланьлина. Единственной причиной, по которой его мог бы интересовать альянс против Вэнь, было желание самому взять в свои руки власть Верховного Заклинателя.       Словом, господин глава Цзинь, по мнению Минцзюэ, был умной, опытной и опасной сволочью.       А ещё он был тем самым человеком, который приказал сбросить своего пятнадцатилетнего сына с лестницы.       Великие боги, какая невероятная, глупая ирония. Судьба определенно умела смеяться над людьми.       Усянь и Мэн Яо. Оба незаконнорождённые. Оба непризнанные. Оба ровесники наследникам своих отцов. У одного разница с единокровным братом в пять дней, у другого – ровно год и несколько часов. И оба нашли себе место в Цинхэ.       Минцзюэ, должно быть, был ещё глуп и молод, но он знал их. Видел неуверенность, страх, болезненную гордость и отчаянное желание быть нужными... Видел – и не мог не злиться.       Никогда, никогда его собственный ребенок не окажется в таком положении.       Ни за что.       Никто не заслуживает быть "ошибкой молодости" или "досадным итогом".       За спиной Гуаншаня стояли Цзысюань и Цзысюнь. Оба были ощутимо старше Усяня, но в ученических одеждах рядом со своим блитательным главой смотрелись до забавного блекло. Синяки с физиономий уже сошли, о чем Минцзюэ, к своему стыду, искренне жалел. Всё-таки воспитанник драться умел отменно, и было бы приятно получить этому зримое подтверждение.       – Приветствую уважаемых глав и госпожу Цзян, – наконец начал Лань Цижэнь, поднимаясь на ноги и ещё раз кланяясь высоким гостям, – Нам следует обсудить произошедшее и решить, что с этим должно делать. Молодые господа вызваны для того, чтобы подтвердить, опровергнуть или уточнить рассказ о произошедшем в том изложении, в котором оно видится ордену Лань.       Он говорил ровно, размеренно, безразличным тоном описывая произошедшее. Да, Вэй Усяня несколько раз замечали рядом с Цзян Яньли. Да, многие видели издалека, как он бросился на молодых господ Цзинь. Да, все слышали, что причиной было оскорбление девы Цзян.       – Какое именно? – закономерно поинтересовался Цзинь Гуаншань, награждая сына и племянника тяжёлым, угрожающим взглядом, – Было ли оскорбление вообще?       Цзысюань ответил отцу упрямым вздергиванием подбородка:       – Я сказал, – вызывающе начал он, – Что таланты девы Цзян таковы, что появление наследника будет иметь для ордена Цзинь наибольшую ценность.       – Молчать! – рявкнул Гуаншань, не в силах выпустить из виду лиловые искры, оседающие на широком рукаве Пурпурной Паучихи, а затем змеисто соскальзывающие на пол, – Госпожа Цзян, приношу свои извинения за слова сына. Однако замечу, что неприязнь Цзысюаня к помолвке возникла не на пустом месте. Наследник клана Цзинь не может быть вторым. Тем более, что ухажёр вашей дочери... Сын бродячей заклинательницы и изгнанного слуги ордена Цзян? Слишком уж благосклонно она принимала его внимание.       – Это мы обсудим позже, – холодно вмешался Лань Цижэнь, – Госпожа Цзян примет Ваши извинения, если сочтет это допустимым. Вэй Усянь, ты подтверждаешь слова Цзинь-гунцзы?       – Да, Лань-сяньшэн. Нечто подобное, только в более недостойной манере, было сказано вторым молодым господином Цзинь. Причины, по которым наследник Цзинь взял сейчас вину на себя, выше понимания этого недостойного, – в голосе парня скользнула ехидная нотка, – Раньше молодые господа вообще отказывались говорить, настаивая на том, что этот недостойный вмешался в частный разговор, не так ли, Лань-сяньшэн?       – Так, – с отчетливой усталостью вздохнул Лань Цижэнь, – Я рад, что эту часть происшествия удалось прояснить. Есть ли ещё вопросы к молодым господам?       – Что связывает Вэй Усяня и деву Цзян? – Гуаншань задал вопрос резко, будто гвоздь вогнал, – Имеет ли место романтический интерес?       На миг повисла тишина.       – Мою дочь, – тихим, пугающим голосом начала Юй Цзыюань, – ничто не связывает с этим безродным мальчишкой, который посчитал допустимым оскорбить ухаживаниями помолвленную невесту.       Минцзюэ на миг сжал зубы:       – Не следует искать в действиях моего воспитанника, второго ученика ордена Цинхэ Не, нечто отличное от желания защитить честь девушки, которая была добра к нему в детские годы, – он помедлил и добавил, не сумев сдержать пробившуюся в голосе язвительность, – Я полагаю, дальнейшее можно обсудить в несколько более узком кругу.       Лань Цижэнь согласно кивнул.       Молодые господа наградили друг друга неприязненными взглядами, низко поклонились и вышли, позволив высокому собранию допустить в обсуждение необходимую долю откровенности.       – Этот... Вэй Усянь... – с явным отвращением в голосе процедила Юй Цзыюань, – Бастард моего мужа, господин глава Цзинь. Он никогда не будет признан и не получит прав наследования. И я не позволю, чтобы имя моей дочери было очернено грязными слухами. Какие бы чувства он не испытывал к Цзян Яньли, она видела в этом лишь братскую привязанность. Я полагала, что ваш сын имеет достаточно воспитания, чтобы достойно принять заключённый между нашими кланами союз. Мне жаль, что моя дочь оказалась права.       – Госпожа Цзян, – вкрадчиво начал Гуаншань, – Поверьте, клан Цзинь в результате расторжения помолвки потеряет куда меньше, чем клан Цзян. Тем не менее, ради дружественных отношений между нашими орденами, я готов сохранить помолвку, защитив тем самым честь вашей дочери. Мой сын больше не посмеет говорить подобное, за это я могу вам ручаться. Нашим детям стоит лучше узнать друг друга, разве не за этим мы отправили их в Облачные Глубины?       – Глава Цзинь, – Цзыдянь зазмеился по полу, – Ваш сын оскорбил мою дочь. Я не верила этому, но сегодня он сам подтвердил слова Вэй Усяня. Не вам делать клану Цзян одолжение.       – Если вы расторгнете помолвку, вы не сможете справиться со слухами, – не слишком, впрочем, огорчившись подобной перспективе, заявил Цзинь Гуаншань, – И потеряете поддержку ордена Ланьлин Цзинь. Не думаю, что ваши союзники позволят вам этот шаг. Господин глава Не, Лань-сяньшэн, неужели такой пустяк стоит нашего назревающего союза?       Разговор тек по какой-то очень странной траектории. Выходка наследника Цзинь изрядно сбила всем карты. Минцзюэ ожидал, что на разрыве договоренностей будет настаивать глава Цзинь, пытаясь выторговать себе побольше приданого за оступившуюся невесту. А вышло наоборот, и оттого ещё грязнее и неприятнее.       – Если господин глава Цзинь желает стать союзником, то должен видеть и иные пути, кроме брака, – медленно сказал он, – Я же со своей стороны желаю, чтобы кланы Цзян и Цзинь решили данный конфликт, не вешая всех собак на моего воспитанника.       – Пусть этот мальчишка больше никогда не приближается к моей дочери, большего мне не нужно, – резко ответила госпожа Юй, – Помолвка будет расторгнута, господин глава Цзинь. Больше я не могу желать своей дочери жизни с вашим сыном.       – Хорошо, госпожа Цзян. Буду ждать от главы клана подтверждения ваших слов.       Цзыдянь полыхнул.       – Подтверждение будет.       Минцзюэ не знал, радоваться ему или огорчаться. Неизбежное охлаждение отношений между Ланьлином и Юньмэном могло подтолкнуть Цзинь Гуаншаня к более тесному сотрудничеству с господином главой Вэнь. С другой стороны, долго эти двое вместе уживаться не смогут. Терять потенциального союзника, конечно, не хотелось. Быть союзником именно главы Цзинь – тоже. Тот всегда был прагматичным до мозга костей. Его решения имели в виду только процветание собственного клана и ордена. Рассчитывать, что Ланьлин останется рядом с альянсом, что говорится, и в радости, и в горе, было откровенно глупо и беспечно.       Госпожа Юй сидела с гордо выпрямленной спиной и смотрела на Гуаншаня, как Хуайсан на саблю. С лёгкой опаской и тщательно сдерживаемым отвращением. Плеть втянулась в кольцо, но сиреневые искры никуда не исчезли, пылинками рассыпаясь по столу.       – Я надеюсь, что клан Ланьлин Цзинь не станет настаивать на возвращении даров? – неестественно низким голосом уточнила она, – И не станет объявлять мою дочь виновной?       Глава Цзинь повернул голову и с лёгким презрением ответил, тщательно выделяя слова:       – Ланьлин достаточно богат, госпожа Цзян. А мешать языкам выполнять свою работу я не стану, – он поднялся, – Если иных вопросов ко мне нет, с сожалением вынужден покинуть высокое собрание. Мне нужно спешить.       Никто, разумеется, не стал возражать.       – Глава Не, – проводив взглядом спину главы Цзинь, Пурпурная Паучиха повернулась к Минцзюэ, – Если я увижу вашего воспитанника рядом с моей дочерью, он сильно об этом пожалеет. Передайте ему это предупреждение. Если он действительно ценит Яньли, то не станет вредить ей сильнее, чем уже успел навредить.       – Госпожа Цзян, – в тон ответил он, – Если вы коснётесь Цзыдянем моего ученика, я буду расценивать это как нападение на адепта ордена. Однако я передам ему ваши требования. Мне искренне жаль вашу дочь, тем более, что я слышал о ней исключительно самое хорошее. Надеюсь, она обретёт счастье с достойным и любящим человеком.       Юй Цзыюань скривилась, но кивнула в знак благодарности. Они разошлись спокойно и без взаимных обвинений, что в общем-то было достаточно неплохим вариантом.       Спасибо, боги, за маленькие радости. Уже на крыльце, немного придя в себя и вдохнув свежего воздуха, Минцзюэ вспомнил, что имел к Лань Цижэню важную просьбу. Вернее, тщательно замаскированное под просьбу требование.       – Лань-сяньшэн, – с мягкой, извиняющейся интонацией обратился он к старейшине, – Я считаю, что мой воспитанник имеет право покинуть Облачные Глубины по приказу главы своего ордена, а не по решению дисциплинарного совета.       – Прошу прощения, – недоуменно произнес тот, – Что именно Не-цзунчжу имеет в виду?       – Я имею в виду, что причиной отъезда молодого господина Вэй из Облачных Глубин станет моё решение, – Минцзюэ добавил в голос стальные нотки, – За драку он уже понес наказание, и мог бы продолжить обучение. Если бы захотел.       – Не-цзунчжу хочет сказать, что считает изгнание из Облачных Глубин чрезмерным наказанием?       – Верно, Лань-сяньшэн.       Лань Цижэнь покачал головой:       – Ваш воспитанник отнюдь не впервые демонстрирует, что не питает уважения к Правилам и традициям ордена, в который прибыл на обучение. Также не является случайностью его вызывающее поведение по отношению к людям, стоящим выше него по положению. Я могу решить вопрос с дисциплинарным советом, это не трудно, но снисхождение дорого вам обойдется, господин глава Не. Мальчик пока молод, а мысли об темном пути уже живы в его голове. Он умен и не признает мудрость старших. Опасное сочетание для столь одаренного юноши.       Минцзюэ чуть сжал зубы.       – Позвольте мне самому судить.       Лань Цижэнь позволил себе долгую паузу. Потом медленно сказал:       – Хорошо, господин глава Не. Я распоряжусь. Неозвученное "я вас предупредил" тяжёлой взвесью осело в воздухе.       – Благодарю за понимание, Лань-сяньшэн, – вежливо склонился Минцзюэ, провожая взглядом его прямую сухопарую спину.       С небес мягко опустился первый жёлтый лист и закачался причудливой легкой лодочкой на потемневших от времени досках резного крыльца.       Все прошло... Странно.       И за эти странности Минцзюэ совершенно точно огребет огромное количество проблем.       Перспектива альянса с Цзинь отдалилась на неопределенный срок.       И грязных слухов Усянь наглотается ещё по самое горло.       И вообще... Это было плохо.       Но отчего-то Минцзюэ чувствовал непонятное спокойствие.       Возможно, потому что при нем мать всё-таки отказалась продавать счастье своей дочери.       Возможно, потому что в таком мире всё-таки было немного приятнее жить.

***

      Мэн Яо нравилось в Цинхэ.       В мире было очень мало вещей, заслуживающих симпатии, но величественные каменные башни Нечистой Юдоли вселяли непривычное чувство безопасности. И спокойствия. Здесь было холоднее, чем в Юньпине, но этот холод не пробирал до костей. Гораздо ярче чувствовался жар сторожевых костров, огромных печей и смоляных факелов, тепло короткого лета и тяжёлых шкур, которыми можно было укутаться по ночам.       Мэн Яо нравилось здесь служить.       Слухи о главе ордена оказались правдивы: Не Минцзюэ действительно обращал мало внимания на происхождение, слухи и сплетни. Он отправил под ферулы адептов, унижавших его на ночной охоте. Он назначил Мэн Яо своим помощником вместо Ван Ляньиня.       Он помог выкупить маму.       Просто пригрозил наказанием за враньë и потребовал немедленно объяснить, куда делись деньги, на которые полагалось купить себе подобающую адепту ордена Не одежду. Мэн Яо попытался отмолчаться, за что получил десять ударов по спине и был отправлен в лазарет, пить обезболивающие и исцеляться. Через неделю Не-цзунчжу повторил вопрос, но ответа так и не добился – Мэн Яо собирался молчать до конца. Он не мог. Просто не мог признаться, что его мать – рабыня в борделе. Не мог – и ненавидел себя за это.       Повторного наказания не последовало.       Решение смухлевать в сметах было самым трудным и мерзким за всю его жизнь. И самым глупым. В кабинет главы ордена его за шкирку притащил Не Цзунхуэй, буквально выдернув ночью из постели.       – Как это объяснишь? – опасно-бесцветным голосом сказал он, – Очень уж интересно.       Не Минцзюэ сидел за столом, мрачный, злой и невыспавшийся. Рядом валялся смятый лист бумаги. Он молчал. И это молчание было хуже Диюя, хуже всех кар на свете.       Мэн Яо отчетливо понял, что это конец. Устав был ему предельно знаком и не оставлял простора для толкований. Порка. Изгнание. Позор.       Мама...       – Я тебе доверял, – после долгой паузы очень тихо сказал глава Не, – Видимо, зря.       Сердце Мэн Яо сжалось в плотный, маленький, хрупкий комочек и зашлось изматывающей болью. Желудок свело. Лицо горело стыдом, под веками запекло жгуче, безжалостно.       Он не будет! Не будет плакать!       – Простите!!! – слезы хлынули ручьём, колени подкосились, и он криво упал на задницу, едва не сбив Не Цзунхуэя с ног, – Простите, Не-цзунчжу!       Хотелось свернуться в клубок и исчезнуть. Не знать, не думать, не слышать. Его вздернули на ноги и усадили на скамью возле второго стола.       – Зачем тебе деньги? – рыкнул Не Минцзюэ, встряхивая его за плечи, – Отвечай!       Он не мог говорить, горло перехватило истерикой, воздуха не хватало. Чужие голоса бились в ушах, едва достигая сознания.       – ...эн Яо!...       –...цзюэ!.. ...крати пугать...       – ...кажение ци!       Пощечина ожгла щеку, в ядро хлынула обжигающе-горячая волна.       – Мэн Яо, гуй тебя раздери! Смотри на меня! Смотри на меня, я сказал!!       Он с трудом сфокусировал взгляд. Позади главы ордена маячил Не Цзунхуэй с кувшином и чашей.       – Пей, – приказал он, придерживая его трясущуюся ладонь, – До дна.       Мэн Яо раскашлялся, выпучив глаза и глотая ртом свежий воздух. Зато в голове, наконец, прояснилось, отчего, впрочем, стало только хуже.       – Полегче? – спросил Не-цзунчжу.       Он кивнул.       – Тогда я жду ответ на свой вопрос. Без вранья. Немедленно. Ясно?       – Я хотел...       Глава ордена и Не-цяньбэй выжидательно молчали.       – Хотел выкупить свою мать, – быстро и невнятно шепнул он, – Из борделя в Юньпине. Она больна. Умирает.       – Выкупить мать? – Не Минцзюэ потер ладонью лоб, – А почему сразу было не сказать?       Мэн Яо моргнул.       – Пиздец. Действительно. Ладно. Цзунхуэй, сделай милость, отведи этого придурка в лазарет. И чтоб я его в ближайшую неделю не видел. Деньги на выкуп дам. Пусть кто-нибудь адекватный смотается с ним в Юньпин и проследит. Если наврал – выпороть и вышвырнуть прочь. Если правда – пусть госпожу Мэн посмотрит шицзе. Огласка минимальна. Все, теперь пошли вон. Оба.       Окончательно осознал происходящее Мэн Яо уже на койке, рядом ругалась поднятая среди ночи госпожа Не Юйхань, жена Цзунхуэй-цяньбэя.       – Не умеешь править меридианы, не берись. Довели парня.       – Этот парень, между прочим... – начал Не Цзунхуэй.       – Ему шестнадцать, идиот. Не сильно и старше твоего обожаемого Вэй-шиди.       Мэн Яо ничего не понимал. Шестнадцать – это много. Шестнадцать – не причина для оправданий.       Через полторы недели мама была свободна.       Не-дайфу говорила, что более угрозы для жизни нет.       Маму поселили в деревушке неподалеку от Буцзинши.       Мэн Яо остался личным помощником главы Не.       Тому минуло уже больше двух лет. И одно он знал точно: его жизнь и верность принадлежит ордену Цинхэ Не. Мэн Яо не забывает зла. Но и добра он тоже не забудет.       С кисти сорвалась и упала на бумагу крупная черная клякса. Да что ж сегодня за день такой дурацкий? Сколько можно дергаться, ничего страшного не случилось и не случиться. Глава Не справедлив. Мэн Яо знал это лучше всех и готов был изощренно прибить любого, кто осмелится сказать обратное. В конце-концов, за попытку казнокрадства ему все-таки влетело, и неслабо.       – За дурость, – пояснил Не-цяньбэй, – Чтобы больше и не думал врать.       Но из-за Усяня в Юньшэне собрались главы четырех великих кланов. Мэн Яо знал, как много надежд возлагал Не-цзунчжу на альянс с Цзинь. И переживал за своего дурного друга искренне и от души.       Вестник от крайних застав сообщил, что глава ордена и старший Не возвращаются не одни, а значит – Усяня изгнали из Облачных Глубин.       Хуже не придумаешь.              – Помощник Мэн, – в кабинет заглянул один из караульных, – Прилетели.       Мэн Яо вскочил и едва ли не бегом рванулся к воротам, сам не зная, зачем так торопится и нервничает. В глубине души очень хотелось проверить Усяня на предмет физических повреждений и окончательно убедиться, что у него нет повода не доверять главе Не.       Цепи подъемника скрипели и стонали, никакая смазка не в силах была помочь. Трое фигур в зеленом и сером легко опустились на землю и...       – Мэн-сюн! – заорала самая тощая их них, со всех ног бросаясь вперед и пытаясь повалить Мэн Яо на землю, – А-Чэнь! А-Си!       – Шисюн! – девчоночий визг ввинтился в уши, и на них сверху немедленно заскочили две личинки с косичками, окончательно превращая торжественное возвращение главы ордена в балаган.       – Забери это с глаз моих! – со смехом рыкнул Не-цзунчжу, взглядом указывая на погребенного под юными заклинательницами Усяня, – Накормить, напоить и отправить работать на конюшни. Дня на три.       – Цзунчжу! – сдавленно, но однозначно протестующе взвыл Усянь.       – На четыре, – постановил Не Минцзюэ и широким шагом направился к клановым покоям Буцзинши.