Исцеление

Оби-Ван не отстранился. Напротив, он вдавил ее запястья в маты с такой силой, что пластик жалобно скрипнул. Его пальцы, привыкшие к рукояти меча и чайным чашкам, сейчас ощущались как железные тиски. «Смотри на меня, дрянь», — билось в висках в такт пульсирующей боли в переносице. — «Смотри, что ты сделала. Ты хотела увидеть зверя? Полюбуйся». Он смотрел в ее глаза — воспаленные, блестящие от лихорадки и этого мерзкого, торжествующего безумия — и чувствовал, как внутри него рушатся последние бастионы. Всё, во что он верил, вся эта «светлая сторона», кодексы, обеты — всё это сейчас казалось кучей вонючего тряпья. Кровь, стекающая с его носа на ее щеку, мешалась с ее кровью, и это единство вызывало у него тошнотворный восторг. — Ты думаешь, ты победила? — прошипел он, склоняясь так низко, что их носы почти соприкоснулись. — Думаешь, вытащила меня на свой уровень? Его взгляд метнулся к ее разбитым губам. Там больше не было зубочистки. Только голая, кровоточащая правда. «Она пахнет как смерть», — подумал Оби-Ван, и его прошиб холодный пот. — «Как те траншеи, в которых я оставлял своих людей. Как паленая плоть. Как Джеонозис». Внезапно ярость сменилась чем-то другим. Тяжелым, темным желанием раздавить не ее тело, а ее саму. Стереть эту улыбку. Он резко отпустил ее руки, но не для того, чтобы встать. Его ладонь легла ей на горло — не сжимая до смерти, но давая почувствовать каждый миллиметр его превосходства. — Ты ничерта не знаешь о войне, Крин. Ты видела крыс в подворотнях, а я видел, как гаснут звезды в глазах тех, кого я любил. И ты... — он осекся, почувствовав под ладонью бешеный ритм ее сердца. — Ты всего лишь жалкое напоминание о том, что я не смог спасти. «Зачем я это говорю? Заткнись. Оби-Ван, замолчи». Он ненавидел себя. Ненавидел за то, что его туника, его «идеальная» форма теперь в дерьме и крови. За то, что Энакин, если бы зашел сюда, увидел бы не Магистра, а маньяка, прижимающего больную девчонку к полу. Но больше всего он ненавидел то, что ему не хотелось уходить. Его свободная рука зарылась в ее спутанные волосы, оттягивая их назад, заставляя ее шею выгнуться дугой. Его пальцы, запутавшиеся в ее жестких, потных волосах, ощутили жар ее кожи. И в этот момент, когда он тянул ее голову назад, выставляя беззащитную, бьющуюся в пульсе шею, в голове Оби-Вана что-то коротнуло. Это было похоже на вспышку сверхновой — короткую, ослепляющую и абсолютно неуместную. «Какая она тонкая», — мелькнуло на самой периферии сознания. Его взгляд на долю секунды замер на ее горле, на том, как судорожно она сглотнула, пытаясь поймать воздух. В груди Кеноби, под слоями выглаженного льна и джедайского кодекса, шевельнулось нечто первобытное. Это не было любовью. Это не было даже симпатией. Это было темное, тяжелое любопытство хищника: «А что, если я не отпущу? Что, если я сейчас просто... возьму ее прямо здесь, на этих окровавленных матах? Разорву эту нелепую тунику, вобью ее в пол так, чтобы она забыла, как дышать, не то что как язвить». Он представил, как его губы прижимаются к этой бьющейся жилке на ее шее. Не в укусе, а в чем-то более жадном. Как ее хриплое «учитель» превращается в стон. Ужас от собственной мысли прошил его позвоночник ледяным разрядом. Ему стало тошно от самого себя. «Ты болен, Оби-Ван. Ты просто болен. Это адреналин. Это кровь. Это ее яд проникает в твои вены», — он судорожно сжал кулак, еще сильнее оттягивая ее волосы, словно пытаясь причинить ей боль, чтобы заглушить этот внезапный, позорный зуд внизу живота. Его зрачки расширились, заполняя радужку чернотой. Он смотрел на ее лицо — грязное, торжествующее — и понимал, что проиграл. Не бой. Бой он выиграл. Он проиграл самого себя. Потому что теперь, в этой душной тишине зала, он впервые осознал: она не просто «проблема» и не просто «ученица». Она — женщина, которая заставила его, Магистра Ордена, захотеть совершить нечто настолько грязное, что никакая бакта-камера не отмоет. И это знание жгло его изнутри сильнее, чем раны от светового меча. — Если ты еще раз... еще хоть раз... посмеешь скулить под моей дверью или лезть в мою голову... — он замолчал, чувствуя, как его собственное дыхание становится таким же рваным, как и ее. — Я не буду тебя учить. Я тебя уничтожу. Из жалости. Чтобы ты не мучилась в своей никчемности. Рива что-то прохрипела, попытаясь плюнуть ему в лицо, но попала лишь на собственную щеку. Оби-Ван смотрел на это, и в нем что-то перемкнуло. «Хватит. Довольно». Он резко поднялся на ноги. Его пошатывало. Колено, в которое она ударила, горело огнем, напоминая, что он больше не молод. Оби-Ван стоял над ней, пытаясь дрожащими руками поправить разорванный воротник. Безупречный Магистр Кеноби исчез. Перед Ривой стоял человек с разбитым лицом, в грязной одежде, от которого за версту весло Тьмой. — Убирайся, — бросил он, не глядя на нее. — Пошла вон из зала. Тренировка окончена. Он повернулся к ней спиной, подходя к своему мечу, валявшемуся на полу. «Я должен был её наказать. Я должен был вызвать медиков. Я должен был...» — мысли путались, сбиваясь в один сплошной крик. — «Она права. Я такой же кусок дерьма. Я просто лучше это скрываю». Он услышал за спиной ее тяжелый кашель и шорох ткани — она пыталась подняться. Оби-Ван зажмурился. «Не оборачивайся. Только не оборачивайся. Потому что если ты посмотришь на нее сейчас, ты ее либо прибьешь, либо...» Он услышал за спиной ее тяжелый кашель — надсадный, сухой, отдающий в самую глубь легких. Затем последовал шорох ткани — это Рива, цепляясь непослушными пальцами за скользкое покрытие матов, пыталась вернуть себе вертикальное положение. Каждый звук её борьбы отдавался в ушах Оби-Вана грохотом обвала. Он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли багровые пятна. «Не оборачивайся. Уходи. Просто уйди», — приказывал он себе, но ноги словно налились свинцом, пригвожденные к месту этим унизительным, животным звуком её слабости. В его голове всё еще пульсировал тот короткий, безумный кадр: её выгнутая шея, его рука, сжимающая её волосы, и вспышка желания, от которой во рту стало горько, как от пепла. Это желание не исчезло, оно просто спряталось глубже, свернувшись под сердцем ядовитой змеей. Он чувствовал себя оскверненным. Каждая пора его кожи зудела от присутствия Ривы в этом зале, от её запаха, который теперь, казалось, въелся в его собственную плоть. Шорох за спиной стал громче. Он представил, как она сейчас выглядит: избитая им же, босая, в этой нелепо огромной тунике Роана, которая теперь окончательно испачкана его, Кеноби, кровью. «Ты сотворил это, Магистр», — прошептал внутренний голос. — «Ты хотел выбить из неё дерзость, а в итоге выбил из себя человека. Посмотри на неё. Посмотри, во что ты превратил свою "безупречность"». Его ладонь, всё еще сжимавшая рукоять меча, дрожала. Оби-Ван поймал себя на ужасающей мысли: ему хотелось обернуться не для того, чтобы помочь, и не для того, чтобы добить. Ему хотелось увидеть, как она смотрит на него теперь. Есть ли в этом взгляде хоть капля того же постыдного, темного узнавания, которое только что едва не лишило его рассудка? Ищет ли она в нем мужчину так же, как он — на долю секунды, на один сумасшедший вдох — увидел в ней женщину? Он почувствовал, как по спине пробежал холод. В Силе, которая всегда была для него тихой гаванью, сейчас бушевал шторм. Но это был не шторм Света или Тьмы. Это был шторм человеческой грязи. Рива снова кашлянула, и в этом звуке прорезался тихий, захлебывающийся смешок. — Что... Мастер... — прохрипела она, и Оби-Ван кожей почувствовал, как она скалится ему в спину. — Страшно... смотреть? Этот голос, надтреснутый и торжествующий, стал последней каплей. Оби-Ван не ответил. Он не мог позволить себе даже звука, боясь, что вместо слов из него вырвется рык или стон. Он резко шагнул вперед, почти бегом направляясь к дверям, и каждый его шаг был попыткой сбежать не от Ривы, а от того нового Оби-Вана, который родился в этом зале. Того, кто теперь знал: идеальная восковая фигура внутри него дала трещину, и сквозь эту трещину начала просачиваться первобытная, неконтролируемая жажда. Он уходил, а за его спиной в пустом зале оставалось его разбитое величие и её торжествующий хрип, который теперь будет звучать в его голове каждую ночь, превращая каждую попытку медитации в пытку. Ему нужно было смыть с себя этот час. Смыть ее запах. Смыть этот триумфальный блеск в ее глазах, который теперь будет преследовать его в каждой медитации. Войдя в лифт, он ударил по кнопке своего этажа так, что костяшки снова заныли. В отражении зеркальных панелей на него смотрел чужой человек. — Тварь, — прошептал он, обращаясь то ли к Риве, то ли к самому себе. — Какая же ты тварь, Крин. Его рука непроизвольно коснулась губ. Он всё еще чувствовал на них соленый вкус крови и тепла. Его трясло. И это была не только ярость. Это был страх. Страх того, что этот «ад», в который она его затащила, — единственное место, где он наконец-то перестал чувствовать себя восковой фигурой.