Операция: бешеный кот

Лейтенант Ли Минхо ненавидел понедельники. Не в переносном смысле, когда все офисные работники шутят про «понедельник — день тяжёлый». Нет. Он ненавидел их конкретно, предметно, с той глубиной чувства, которая доступна разве что человеку, три года подряд начинающему неделю с одного и того же звука. Этот звук раздался ровно в 9:07. — О, мои любимые! — донеслось из приёмной. Голос был жизнерадостным, звонким и до невозможного наглым. — Опять кофе растворимый? Да вы себя не уважаете! Где ваш милый Минхо-хён? Скажите, что его кот убежал! Минхо, сидевший за своим столом с чашкой ромашкового чая (врачи сказали «язва от стресса», он сказал «этот парень меня убьёт»), медленно зажмурился. Сделал вдох. Выдох. Помянул мысленно всех богов, каких знал. Он не хотел заводить кота. Кот сам завёлся. Три года назад. Рыжий, наглый, с вечно разбитыми костяшками и улыбкой, которая стоила Минхо уже примерно полугодовой зарплаты — штрафами, залогами, рамёном и ремонтом двух камер для временного содержания. Дверь в кабинет распахнулась с такой силой, что ручка врезалась в стену. Минхо даже не вздрогнул — привык. В кабинет впорхнуло. Нет, не так. Влетело с ногой. Потому что дверь заедала уже полгода, но Джисон каждый раз делал вид, что не помнит об этом, и каждый раз бил по ней со всей дури. Сегодня она поддалась особенно драматично, с жалобным скрипом, который смешался со звоном упавшей вешалки в коридоре. — Хён! Я скучал! Воплощение всех проблем лейтенанта Ли звали Хан Джисон. Ему было семнадцать. Он выглядел так, будто только что участвовал в уличных боях без правил и вышел победителем — если судить по улыбке, но проигравшим — если судить по внешнему виду. Растрёпанные рыжие волосы торчали во все стороны, будто он спал в них, дрался в них и, возможно, даже готовил. Футболка была в дырках — не модных, а настоящих, боевых. Под левым глазом красовался свежий фингал, начинающий зеленеть по краям, но Джисон, кажется, вообще не обращал на него внимания. Потому что его улыбка стоила миллион вон. Джисон плюхнулся на стул для допросов так, будто это был трон в королевском дворце. С размаху закинул ноги в грязных кедах — когда они вообще были белыми? — прямо на стол Минхо. Прямо поверх рапорта. Поверх протокола. Поверх чьей-то подписи, которая теперь размазалась в грязное пятно. — Ты сегодня особенно красивый — Джисон склонил голову набок, разглядывая Минхо с видом знатока на аукционе. — Это новый гель для душа? Пахнешь как моя несбывшаяся мечта. Минхо аккуратно убрал ноги со стола. Вздохнул. Посчитал до десяти. Мысленно пристрелил себя, потом воскресил и пристрелил снова. — Хан Джисон. — Он потёр переносицу, чувствуя, как там пульсирует знакомая головная боль. — Девять утра. Ограбление киоска с рамёном. Я смотрю запись. Ты просунул руку под рольставни и стащил три пачки. — Четыре — поправил Джисон, честно хлопая длинными ресницами. — Одну я по дороге съел. И вообще, хён, это была гуманитарная миссия. — Он прижал руку к сердцу. — Я недоедаю. Ты же не хочешь, чтобы я умер от дистрофии прямо на глазах у твоего начальника? — Очень хочу — без капли иронии ответил Минхо. — В данный момент — особенно. — Врёшь. Джисон подался вперёд так резко, что Минхо инстинктивно отшатнулся. Но куда там — стул не резиновый. Их лица оказались в опасной близости. Джисон опёрся локтями на стол, подбородок — на сплетённые пальцы, и смотрел прямо в глаза Минхо с таким прищуром, будто видел его насквозь. — Твои глазки бегают — прошептал он. — И уши покраснели. Тебе идёт быть злым. Прямо как сердитый белый пушистый кролик, которого погладили против шерсти. — Я тебя арестую — выдавил Минхо, хотя голос дрогнул. — Арестовывай. — Джисон тут же развёл руки в стороны, словно обнимая весь кабинет. — У меня даже план есть! «Как соблазнить полицейского за пять суток в обезьяннике». Иллюстрации, пошаговая инструкция, список необходимых материалов. — Он загнул палец. — Глава первая: довести Минхо до нервного тика. — Седьмая — машинально поправил Минхо и тут же пожалел об этом. — О! — Глаза Джисона загорелись азартом. — То есть ты считаешь? Ты помнишь, сколько раз я уже пытался? Хён, да ты влюблён! Минхо сжал челюсть так, что зубы заскрипели. Он реально любил котов. Это была его тайная слабость, о которой знали только самые близкие — и, разумеется, Джисон, который выведал эту информацию на втором допросе и с тех пор пользовался ею без зазрения совести. Бездомные, наглые коты, которые лезут на руки с грязными лапами, а потом шипят, если их погладить неправильно — вот его тип. И Джисон был олицетворением рыжего кота, который скинул с полки любимую кружку, разбил её, а теперь сидит в осколках с видом «ну и что? было не очень вкусно, я тебе одолжение сделал». — Ладно — выдохнул Минхо, беря ручку и разворачивая чистый бланк протокола. — Заберу я тебя. В двадцать седьмой раз. Ты меня разоришь. Джисон издал звук, похожий на мурлыканье. — О, это ты про зарплату? — Его глаза хитро блеснули, и он нагло ткнул пальцем в значок на груди Минхо. Не кнопку, нет — именно в значок. И задержал палец на секунду дольше, чем требовалось. — Ну лейтенант, включи логику! Чем больше у тебя дел, тем выше твоя должность и зарплата. Я твой личный карьерный лифт. — Он откинулся на стуле с победным видом. — Без меня ты бы заскучал и до сих пор сидел с рацией в парке, разгоняя голубей. — Моя зарплата уходит на твои залоги, Хан — устало сказал Минхо, поднимая взгляд к потолку. Там, в мерцании люминесцентных ламп, ему почудился лик Будды. — На твои дурацкие штрафы за мелкие кражи. И на успокоительное, которое я пью пачками. — Так это инвестиция! — Джисон говорил с такой уверенностью, будто защищал диплом по финансам. — Я растущая ценная бумага. Со мной ты не прогоришь. — Он провёл рукой по своим взлохмаченным волосам, демонстрируя их во всей красе, и оскалился в улыбке. — Тем более, посмотри на меня. Разве можно не вкладываться в это сокровище? Минхо опустил взгляд в протокол. Синяя ручка дрожала в пальцах. Не смотри на него, приказал он себе. Он дьявол в обносках. Дьявол, который только что украл рамён и улыбается тебе в лицо. У тебя есть работа. У тебя есть принципы. У тебя есть... — Зачем ты полез под рольставни? — спросил он вслух, не поднимая глаз. — Ты знаешь, что это преступление. — Затем, что мой хён вчера работал в ночную смену и не принёс мне еды. Голос Джисона изменился. Совсем чуть-чуть. На долю секунды в нём проскользнуло что-то настоящее — обида, не детская, не показная, а та самая, которую не спрячешь за улыбкой. Минхо поднял взгляд. Джисон надул губы. Серьёзно, как ребёнок, которого обделили сладким. Но в глазах — тень. — Ты обещал зайти в детдом. Проведать. — Он отвернулся к окну, будто рассматривал облака. — Я ждал. Мерз, голодал, страдал от неразделённой любви к суровому полицейскому с красивыми плечами. — Пауза. — Пришлось идти на дело. Минхо замер. Сердце кольнуло. Больно. Знакомо. Чёрт. Он действительно обещал. Вчера утром, когда вёл Джисона из камеры (мелкое хулиганство, распыление перцового баллончика в сторону торгового центра — Джисон уверял, что проверял, «работает ли вообще»). Он сказал: «Вечером зайду, не вляпывайся больше сегодня». А потом пришло ограбление ювелирного. Потом кража со взломом в соседнем квартале. Потом совещание у начальника. Потом ночная смена, потому что Чон заболел, а заменить некого. Он забыл. Минхо открыл рот. Закрыл. — ...Джисон. — Не-а — Джисон вскочил со стула так резко, что тот едва не опрокинулся. Потянулся, подняв руки над головой, и футболка задралась, обнажив полоску живота. Минхо резко перевёл взгляд на стену — на плакат «Закон и порядок», который висел там с незапамятных времён. — Не извиняйся. Я сам себя прокормлю. Незаконно, зато эффективно. — Он подмигнул. — Просто отпиши в рапорте, что я «оказал моральную поддержку киоскёру» и отпусти. И купи мне рамён. Дорогой. С яйцом. — Я не буду покупать тебе рамён! — рявкнул Минхо, но вышло слабее, чем хотелось. — Я тебя сейчас закрою в камере на сутки. Чтобы ты подумал о своём поведении. — Ага — Джисон уже был у двери. Развернулся. Облокотился плечом о косяк с ленивой грацией, которой позавидовала бы любая модель подиума. — А я там всем заключённым расскажу, как лейтенант Ли краснеет, когда ему говорят «хороший мальчик». И спою песню про твои обалденные скулы. — Он прищурился. — Хочешь стать легендой участка? Я могу. У меня голос громкий. — Стоять! Минхо вскочил так резко, что стул отлетел к стене. Он хотел рявкнуть что-то угрожающее, приказное, полицейское. Но в голосе не осталось стали. Только усталость. И что-то ещё. Что-то тёплое, что он отказывался называть своим именем. — ...Иди сюда, паршивец. Джисон, конечно, не пошёл. Вместо этого он запрыгнул обратно на стул — но теперь свесив ноги, поджав колени к груди, и глядя на Минхо снизу вверх. Смотрел с абсолютным, неприкрытым, почти неприличным обожанием. — Ну? Чего? — спросил он, болтая ногами. — Будешь меня воспитывать? Ругать? Я люблю, когда ты злишься. — Он наклонил голову, и рыжая чёлка упала на глаза. — У тебя вена на лбу вздувается. Сексуально. — Мне двадцать пять — начал Минхо привычную пластинку. — Тебе семнадцать. У нас разница... — Которая не помешает, если ты красивый, а я настойчивый. — Джисон закончил за него, как делал всегда. — Хён, просто признай. Я — лучшее, что случилось в твоей скучной полицейской жизни. Минхо посмотрел на него. На этот рыжий взъерошенный вихрь. На фингал под глазом. На разбитые костяшки, которые он так и не перевязал. На дырявую футболку, которую Минхо купил ему месяц назад — и которая уже выглядела так, будто её жевали и выплюнули. Он достал бумажник. Вытащил купюру. Протянул. — Иди купи себе этот чёртов рамён — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал строго. — И бинты. У тебя костяшки разбиты. И перестань драться с теми парнями из квартала Ансан. Джисон взял деньги медленно, бережно, будто это был не кусок бумаги, а что-то драгоценное. Поднёс к губам. Благоговейно поцеловал край купюры. — Деньги, пахнущие тобой — мечтательно протянул он. — Уберу на память. Буду нюхать в трудные минуты. — Иди уже! — А вечером ты придёшь в детдом? — Джисон стоял в дверях, и в его голосе вдруг исчезла вся дурашливость. Он смотрел серьёзно, без дураков, без намёка на флирт. И в этой серьёзности Минхо видел его настоящего — того самого напуганного подростка, который бил стёкла и лез в драки только для того, чтобы его заметили. Который боялся, что если перестанет шуметь, его сотрут. Забудут. Исчезнет. — ...Приду — сказал Минхо, не глядя на него. — Только чтобы убедиться, что ты не взорвал кухню. — Ты мой герой — просиял Джисон, и в этой улыбке не было ни капли иронии. Он послал воздушный поцелуй — громкий, сочный, с причмокиванием — и испарился за дверью. Через секунду в коридоре грохнуло: он сбил вешалку. Снова. Минхо откинулся на спинку стула. Закрыл глаза. — За что... — прошептал он в пустоту кабинета. — За что мне это, Господи? Три года. Три года я таскаю этого кота из отделения. Я уже начальнику должен за ремонт камер. И за нервные клетки. И за ту кружку, которую он разбил в прошлый раз, когда я сказал, что он меня достал. Тишина не ответила. В дверь просунулась взлохмаченная рыжая голова. — Хён! Я слышал! — Глаза сияли. — А зарплата вырастет! Я прав! Минхо схватил первую попавшуюся вещь — ею оказался старый протокол — и запустил в дверь. — ВОН!!! Джисон с хохотом убежал. Его смех ещё несколько секунд эхом разносился по коридору, смешиваясь с возмущённым мяуканьем чьего-то кота, которого Джисон, вероятно, погладил по пути. (Стоп, в отделении есть коты?!) Хлопнула входная дверь участка — через стекло Минхо видел, как рыжая макушка промелькнула мимо витрины и скрылась за углом, вероятно, направляясь к круглосуточному магазину за тем самым злосчастным рамёном. Минхо сидел неподвижно минуту. Другую. Потом улыбнулся краем губ. В кабинете было тихо. Только старенький вентилятор на шкафу мерно жужжал, разгоняя спёртый воздух, да где-то вдалеке дежурный Чон разговаривал по рации. Обычный рабочий понедельник. Если не считать того, что обычные понедельники не начинаются с кражи рамёна и фингала под глазом у семнадцатилетнего идиота, который умудрился стать центром вселенной Минхо. Три года. Три года этого цирка. Трёхколёсного, с рыжим клоуном в главной роли и без единого шанса на антракт. Минхо открыл глаза, посмотрел на пустой стул, на котором ещё минуту назад сидел Джисон, болтая ногами, и невольно усмехнулся. Господи, каким же он был тогда... Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и позволил памяти утащить себя назад. --- Три года назад. Отдел полиции района Каннам. Лейтенант Ли Минхо, двадцать два года, только что получил повышение. Перевели из скучного пригородного участка в центр, в настоящий, серьёзный отдел. Начальник лично пожал ему руку и сказал: «У нас хороший коллектив, Ли. Только будь готов — контингент тут своеобразный». Минхо тогда подумал, что речь идёт о криминальных элементах. О ворах в законе. О серийных преступниках. Как же наивен он был. Первый рабочий день. Он пришёл за пятнадцать минут до начала, в идеально отглаженной форме, с новеньким блокнотом и ручкой, которую купил специально для торжественного момента. Пахло кофе, бумагой и предвкушением. Минхо даже улыбнулся своему отражению в стеклянной двери. Всё изменилось в 9:32. — Привезли очередного! — рявкнул дежурный из приёмной. — Мелкий, рыжий, бешеный. Украл кукурузу у торговцев на рынке. И не одну, а целую вязанку. Представляете, вязанку! Прямо с тележки! Минхо тогда ещё не знал, что слово «мелкий, рыжий, бешеный» станет его личным проклятием на ближайшие три года, если не на всю жизнь. Он вышел в коридор как раз в тот момент, когда двое патрульных заводили внутрь... это. Мальчишка. На вид — лет тринадцать-четырнадцать. Но взгляд — как у старого волка, которого уже раз сто пинали ногами. Рыжие волосы торчали во все стороны, спутанные, грязные, будто он не мыл голову неделю. Футболка — серая когда-то, а теперь неопределённого болотного оттенка, с дыркой на плече. Штаны великоваты, подвязаны верёвкой. Босиком. С босыми ногами, вымазанными в уличной пыли и, кажется, в чём-то липком. И в руках он сжимал варёную кукурузу. Три початка. Прижимал к груди, как самое дорогое сокровище, и смотрел на полицейских таким взглядом, будто они собирались отнять у него последнее. — Отдай — сказал один из патрульных, пытаясь вытащить кукурузу. — Это вещественное доказательство. — Пошёл ты — рявкнул пацан. Голос — грубый, хриплый, не по-детски злой. — Я голодный. Вы жрать дадите? Нет. Вот и идите лесом. Патрульный дёрнул початок. Пацан дёрнул назад. Кукуруза не выдержала и разломилась пополам. Зёрна посыпались на грязный пол участка. Наступила тишина. Мальчишка посмотрел на рассыпанную кукурузу. Потом на патрульного. Потом — медленно, очень медленно — поднял глаза на Минхо, который стоял в трёх метрах и наблюдал эту сцену с растущим чувством надвигающейся катастрофы. — Ты кто такой? — спросил пацан, сверля Минхо взглядом. — Начальник? — Лейтенант Ли — представился Минхо, стараясь говорить спокойно. — Я буду вести ваше дело. — Дело? — Мальчишка рассмеялся. Зло. Надрывно. — Какое дело, вы обалдели? Я украл кукурузу! Где вы тут уголовщину нашли? Мне жрать нечего, понятно? Вы в моём положении сами бы воровали. Он плюнул на пол. Прямо в участке. Прямо на кафель. И посмотрел Минхо в глаза с вызовом: «Ну и что ты сделаешь?» Минхо ничего не сделал. Он просто смотрел. На этого грязного, тощего, взъерошенного подростка с бешеными глазами и сжатыми кулаками. На его острые ключицы, выпирающие из-под ворота футболки. На синяки на руках — старые, жёлтые, и один свежий, фиолетовый, на запястье. — Отведите его в кабинет для допросов — сказал Минхо патрульным. — И принесите воды. И... — Он запнулся. — И что-нибудь перекусить. Из автомата. Патрульный уставился на него как на сумасшедшего. — Лейтенант, это же задержанный... — Я знаю, какого это — отрезал Минхо. — Делайте. В кабинете мальчишка вёл себя как дикий зверёк, которого загнали в клетку. Он не садился. Он метался по комнате, трогал стены, дёргал ручку двери (заперто), смотрел в окно, будто прикидывал, выдержит ли решётка, если навалиться всем телом. На стул плюхнулся только когда Минхо поставил перед ним поднос с бутербродом, йогуртом и стаканом апельсинового сока. Пацан уставился на еду так, будто никогда не видел ничего подобного. — Это... мне? — спросил он, и в голосе впервые проскользнуло что-то, кроме агрессии. Неуверенность. Осторожность. — Тебе — кивнул Минхо, садясь напротив. — Отравлено? — Пацан прищурился. — Я полицейский, а не киллер. — Полицейские тоже разные бывают. Но он всё равно схватил бутерброд и впился зубами с такой жадностью, что Минхо стало не по себе. Съел за три секунды. Потом второй. Потом йогурт — прямо зубами оторвал крышку, потому что не понял, что её нужно отклеить. Сок выпил залпом, не отрываясь, и вытер рот рукавом. — Ещё? — спросил Минхо. Пацан посмотрел на него. Долго. Пристально. В его глазах боролись гордость и голод. Гордость проиграла. — ...Да — буркнул он, отводя взгляд. Минхо позвонил дежурному и попросил принести ещё. Пока ждали, он открыл дело, которое ему передали. Тонкая папка. Слишком тонкая для четырнадцатилетнего ребёнка. Несколько записей: мелкие кражи, бродяжничество, драки. Всё — в радиусе трёх кварталов от детского дома. Детский дом. Минхо поднял глаза на мальчишку. Тот сидел на стуле, поджав ноги, и рассматривал свои грязные пальцы. В плечах узкий, в рёбрах тонкий — не ел нормально, это видно невооружённым взглядом. Под глазами — тени. На скулах — ссадины. — Как тебя зовут? — спросил Минхо. — Тебе какая разница? — Меня — Минхо. Тебя? Пацан помолчал. Поёрзал. Потом буркнул, глядя в пол: — Джисон. Хан Джисон. — Сколько тебе, Джисон? — Четырнадцать. — Врёшь. Джисон дёрнулся, будто его ударили. — С чего ты взял?! — Потому что ты ведёшь себя на двенадцать — спокойно сказал Минхо. — И потому что в деле написано, что тебе тринадцать. Так сколько? Джисон сжал кулаки. Глаза сверкнули. Минхо уже приготовился к очередной вспышке — к крику, к плевку, к тому, что пацан опрокинет стул и бросится на него с кулаками. Но Джисон вдруг... сдулся. — Тринадцать — сказал он тихо. — Через месяц будет четырнадцать. И замолчал. Опустил голову так низко, что рыжая чёлка упала на глаза и скрыла их. Минхо смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается что-то тяжёлое, тёплое и совершенно неуместное для лейтенанта полиции в первый рабочий день на новом месте. Он не жалость чувствовал. Жалость — это когда смотришь сверху вниз. Минхо смотрел на Джисона и видел себя. Себя в шестнадцать, когда отец ушёл, мать плакала по ночам, а он злился на весь мир, потому что не понимал, за что с ним так. — Послушай, Хан Джисон — сказал он, и голос прозвучал мягче, чем он планировал. — Я не буду тебя наказывать за кукурузу. Заплачу штраф из своих. Но ты должен кое-что понять. — Что? — буркнул Джисон, не поднимая головы. — Ты не обязан быть злым, чтобы выжить. Джисон поднял взгляд. В его глазах было столько недоверия, столько усталости, что Минхо захотелось найти каждого, кто сделал этому ребёнку больно, и устроить с ними долгую, очень неприятную беседу. — Ты меня не знаешь — сказал Джисон. — Ты ничего про меня не знаешь. — Знаю, что ты голодный. Знаю, что ты один. Знаю, что ты дерёшься, потому что не умеешь по-другому. — Минхо наклонился вперёд, ловя его взгляд. — Я знаю, потому что я тоже таким был. Джисон замер. Не ожидал. — Ты... был в детдоме? — Нет — честно ответил Минхо. — Но я был один. И злой. И мне никто не сказал вовремя, что злость — это не броня. Это цепь. Повисла тишина. Долгая. Напряжённая. Вентилятор на шкафу жужжал. Где-то в коридоре хлопнула дверь. — Ты какой-то не правильный полицеский — наконец сказал Джисон, и в его голосе впервые не было агрессии. Только удивление. — Полицейские не такие. — Какие? — Добрые. Минхо усмехнулся. — Я просто не хочу, чтобы ты через десять лет сидел на моём месте и оформлял протокол на такого же рыжего беса. Джисон фыркнул. Почти рассмеялся. Но сдержался — в последний момент спрятал улыбку, нахмурился и снова уставился в пол. В дверь постучали. Дежурный принёс ещё один бутерброд и шоколадку. Минхо принял поднос, поставил перед Джисоном и сказал: — Ешь. Потом я отвезу тебя в детдом. И, Джисон? — Что? — Пацан уже наворачивал бутерброд, но замер. — Если тебе понадобится помощь — не кукурузой, а настоящая — ты знаешь, где меня найти. Кабинет двадцать три. Я здесь теперь работаю. Джисон посмотрел на него так, будто Минхо предложил ему луну с неба. С недоверием. С надеждой, которую он тут же задушил в зародыше. — Зачем тебе это? — спросил он шёпотом. Минхо пожал плечами. — Может, потому что кто-то должен. --- Минхо открыл глаза. Вентилятор всё так же жужжал. Чон всё так же говорил по рации. На столе лежал недописанный протокол о краже рамёна. Три года прошло. Три года, как он взял этого дикого, колючего, недоверчивого котёнка под своё крыло. И за три года котёнок вырос в большого рыжего кота — такого же наглого, такого же дикого, но уже не одинокого. Джисон всё ещё дрался. Всё ещё воровал. Всё ещё хамил и лез в передряги. Но теперь он делал это не потому, что хотел, чтобы его заметили. Он делал это потому, что знал: за ним придут. Минхо придёт. Всегда. — Лейтенант Ли? — Чон заглянул в кабинет. — Вы в порядке? — Да — Минхо потёр лицо ладонями. — В полном. Просто... вспомнил кое-что. — Джисона? — Откуда вы знаете? — Потому что у вас такое лицо бывает только когда вы о нём думаете — улыбнулся Чон. — То ли вы его ненавидите, то ли любите. Я до сих пор не понял. Минхо хотел сказать, что ненавидит. Определённо. Категорически. Всей своей полицейской душой. Но вместо этого он посмотрел на телефон, где светилось сообщение от неизвестного номера — Джисон писал с чужого, потому что свой вечно терял: «хён я купил рамён и бинты и ещё себе кекс потому что у меня сегодня экзамен по математике который я прогулял и мне нужно сладкое для мозгов ты придёшь сегодня? скажи что да а то я расстроюсь и украду что-нибудь покрупнее. целую в нос» Минхо вздохнул. Обречённо. Тяжело. Со всей любовью, на которую был способен уставший лейтенант с язвой от стресса. Напечатал в ответ: «Приду. И не смей ничего красть, Хан. И нос не целуй, ты простужен». Через секунду пришло: «не простужен а влюблён. это не лечится. жду ������» Минхо убрал телефон и посмотрел в окно, за которым медленно начинался новый день. Три года. А казалось — целая жизнь. --- Минхо думал об этом уже полгода. А если честно — гораздо дольше. Где-то с того самого момента, как Джисон впервые назвал его «хён» не с вызовом, а с доверием. Когда перестал шарахаться от каждого прикосновения. Когда впервые не соврал, отвечая на вопрос «ты ел сегодня?». Минхо хотел забрать его тогда. Когда Джисону было четырнадцать, когда он был худым, злым и таким потерянным, что у Минхо сердце разрывалось на части каждый раз, когда он видел его на пороге участка. Он даже подал документы на усыновление. Тихо. Сам. Не сказав никому. А потом ему отказали. Не потому, что он был плохим кандидатом. А потому, что он был полицейским. Потому что работа отнимала двадцать четыре часа в сутки. Потому что в рапорте социальной службы было чёрным по белому написано: «Кандидат часто занят, имеет нерегулярный график, что может негативно сказаться на психоэмоциональном состоянии ребёнка». Минхо тогда напился впервые за два года. Сидел на кухне один, смотрел в пустой стакан и думал: они правы. Я не смогу. Я буду пропадать на дежурствах, а он будет ждать. Он и так ждёт слишком часто. Он отступил. Не отказался от Джисона — нет. Просто понял, что формальная опека — это не единственный способ быть рядом. Он продолжал забирать его на выходные. Водил в парки. Покупал одежду, потому что старая превращалась в лохмотья за месяц. Проверял уроки (точнее, пытался, потому что Джисон виртуозно избегал любой учёбы, кроме той, что касалась уличных законов). Но сейчас... Сейчас Джисону через три недели исполнялось восемнадцать. И после совершеннолетия вход в детдом для него будет закрыт. Навсегда. Ключ повернётся в замке, и он останется на улице — с пустыми карманами, с рыжими патлами, с привычкой воровать рамён, когда голоден, и с улыбкой, которая разбивает Минхо сердце. Минхо не мог этого допустить. Он думал об этом каждую ночь. Ворочался в постели, смотрел в потолок и прикидывал: хватит ли зарплаты на двоих (хватит, если не считать трат на Джисона, которые и так уже съедали половину). Уместится ли Джисон в его маленькой квартире (уместится, если выкинуть старый диван и поставить раскладушку — или даже нормальную кровать). Выдержит ли он сам — присутствие этого рыжего вихря двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю? На последний вопрос ответа не было. Но Минхо знал одно: лучше выть от того, что Джисон снова забыл выключить свет на кухне или съел его любимый пудинг, чем выть от того, что он замёрзнет где-то на улице, потому что ему некуда пойти. Он не говорил Джисону. Пока нет. Сначала нужно было проверить — как тот вообще отреагирует на идею жить вместе. Устроить тест-драйв. Приучить. Сделать так, чтобы квартира Минхо перестала быть «домом полицейского, куда меня иногда забирают» и стала «домом». Поэтому в пятницу вечером, закончив смену на час раньше, Минхо загрузил в машину пакеты. На заднем сиденье теснились: коробка с пирожными из лучшей кондитерской в районе (для всех детей, потому что Минхо не умел приходить в детдом с пустыми руками), отдельный пакет с шоколадом и чипсами (для Джисона, потому что тот обожал вредную еду, а Минхо делал вид, что это ужасно), мягкая игрушка — лисёнок (потому что одна из младших девочек, Сохён, болела и просила «что-то оранжевое и пушистое») и... пакет с вещами. Для Джисона. Новые джинсы, пара футболок и тёплая толстовка — серая, с капюшоном, на которой Минхо заметил ценник и тут же выкинул его, потому что сумма была слишком большой для честного признания. Дорога до детдома заняла двадцать минут. Минхо знал её наизусть — каждый поворот, каждую выбоину на асфальте, каждую парковку, где можно оставить машину, чтобы не заблокировать выезд скорой. Он приезжал сюда так часто, что охранник на входе даже не проверял документы — просто махнул рукой и улыбнулся. — Лейтенант Ли! А мы вас заждались. Джисон уже третий час окна протирает, всё выглядывает. — Он знает, что я приеду? — удивился Минхо, хотя на самом деле не удивился. — Вы что, он каждый вечер спрашивает, не звонили ли вы. А сегодня с утра сказал: «Сегодня пятница, хён придёт. Точно». — Охранник покачал головой. — Упёртый мальчишка. «Упёртый — это мягко сказано» — подумал Минхо, но промолчал. Взял пакеты и направился к входу. Внутри детдома пахло борщом и стиральным порошком. Знакомый, почти домашний запах. По коридорам бегали мелкие — кто-то с мячом, кто-то с книжкой, кто-то просто так, потому что энергия била через край. Увидев Минхо, дети повисли на нём, как ёлочные игрушки. — Дядя Минхо! — А вы принесли Сохён лисёнка? Она просила! — А можно я возьму пирожное с кремом? Два? Минхо раздавал пакеты, улыбался, гладил по головам — и всё время искал взглядом рыжую макушку. Джисона нигде не было. — Он наверху — сказала воспитательница, подходя ближе. Та самая, которая три года назад смотрела на Минхо с недоверием, а теперь встречала как родного. — Ждёт. Мы его предупредили, что вы пришли. Он... эм... — она замялась, — он, кажется, очень обрадовался. — Я заметил — усмехнулся Минхо. — Я к вам по делу, кстати. Мне нужно забрать Джисона на выходные. Если вы не против. Воспитательница подняла бровь. — На выходные? Вы раньше не забирали его на такой срок. — Знаю. — Минхо почесал затылок, чувствуя себя неловко, как подросток на первом свидании. — Я... у меня выходные. И я подумал, что он мог бы побыть у меня. Чтобы... ну... — Он не знал, как объяснить. — Чтобы я был уверен, что он не вляпается ни во что за эти два дня. Воспитательница посмотрела на него с таким выражением, будто знала всё. Абсолютно всё. Про усыновление, про отказ, про то, как Минхо платил за Джисона из своего кармана, когда тот разбил окно в спортзале. Про то, как он приезжал в три часа ночи, потому что у Джисона поднялась температура, а скорая ехала слишком долго. — Забирайте — мягко сказала она. — Мы только рады. Давно пора. — Что «давно пора»? — Ничего. — Она улыбнулась и ушла в сторону кухни, оставив Минхо стоять в коридоре с пакетом вещей и колотящимся сердцем. Он поднялся на второй этаж, к комнате, которую делили трое старших парней. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносились голоса — чей-то бас и звонкий, взбудораженный голос Джисона. — ...да ты врешь! Не мог он приехать! Он сказал, что у него совещание до шести! — Джисон, тебе Чон-хён сказал, мы не вруны! Лейтенант Ли уже внизу, с пирожными! — А почему он меня не позвал?! — Потому что ты сидишь тут и орёшь, как... Минхо толкнул дверь. Комната была обычной — три кровати, три тумбочки, плакаты на стенах. На подоконнике — засохший кактус (Джисонов, потому что только он мог засушить кактус). На полу — разбросанные носки и журнал с автомобилями. Джисон стоял посреди этого хаоса. В растянутой домашней кофте (Минхо купил, на два размера больше, потому что Джисон любил, когда вещи «висят»), в трениках с дыркой на колене, взлохмаченный и... растерянный. Он смотрел на Минхо так, будто не верил своим глазам. — Хён? — голос сел на полтона выше обычного. — Ты... ты правда приехал? — А ты думал, кто это с пирожными внизу? Санта-Клаус? — Минхо закатил глаза, чтобы скрыть, как сильно ему нравится эта реакция. — Собирайся. Я тебя забираю. — Куда? — Джисон уже начал шарить по кровати в поисках рюкзака, хотя на самом деле он просто не знал, куда девать руки. — На выходные. Ко мне домой. Тишина. Такая густая, что Минхо услышал, как за стеной кто-то чихнул. — ...Ко-ко-ко мне? — Джисон заикался. С ним такого не случалось никогда. Даже когда его ловили на краже, даже когда его били старшие, даже когда он впервые увидел Минхо в форме — нет, не заикался. — То есть... в смысле... к тебе? В квартиру? Жить? — На выходные — подчеркнул Минхо, хотя внутри всё сжалось от неправильности этого «на выходные». Ему хотелось сказать: «Навсегда. Ты будешь жить у меня. Точка». Но он сдержался. — У меня выходные. Я хочу, чтобы меня никто не тревожил. — Он посмотрел на Джисона с многозначительным прищуром. — Включая тебя. Поэтому ты будешь под моим присмотром. Чтобы не вляпался ни во что за эти два дня. — А-а-а... — Джисон выдохнул так, будто только что узнал, что земля круглая, а не квадратная. — То есть ты меня... контролировать будешь? — Именно. — Как надзиратель? — Как человек, у которого есть зарядка для телефона и очень много свободного времени для воспитательных бесед. Джисон прищурился. В его глазах загорелся знакомый бесовский огонёк. — Хён, ты просто не можешь без меня. Признайся. Соскучился. Ты приехал в пятницу вечером, и забираешь меня к себе, потому что без меня тебе грустно и одиноко в твоей стерильной холостяцкой берлоге. — Я забираю тебя, потому что если я оставлю тебя здесь, ты к утру уже вляпаешься во что-то — ответил Минхо, хотя знал, что Джисон попал в точку. — Давай быстрее. Я хочу уехать до того, как Сохён поймёт, что я принёс ей не того лисёнка, какого она просила. Джисон засмеялся — звонко, открыто, по-настоящему. Схватил рюкзак, запихал туда первое, что попалось под руку (Минхо заметил телефонное зарядное устройство, три носка и пачку печенья) и через секунду уже стоял в дверях, натягивая кеды на босу ногу. — Готов! — отрапортовал он. — Ты носки взял? — Зачем? — ...Пойдём. Они вышли на улицу, когда уже начало темнеть. Фонари зажигались один за другим, отбрасывая оранжевый свет на асфальт. Минхо открыл переднюю дверь машины, но Джисон, как всегда, забрался на заднее сиденье — любил там разваливаться, занимая всё пространство. — Хён — сказал Джисон, когда они отъехали от детдома. — А куда мы вообще едем? — Я же сказал — ко мне домой. — Нет, я имею в виду... — Джисон помолчал, глядя в окно на убегающие назад огни. — А зачем? Ну, правда. Ты мог просто забрать меня погулять. Или в кафе. А ты везёшь меня... к себе. На ночь. — Он хмыкнул, пытаясь скрыть смущение. — Ты меня домогаешься, лейтенант? Это служебное преступление. — Не смешно — отрезал Минхо, хотя краем глаза заметил, как уши Джисона покраснели. — Просто... у меня выходные. И я не хочу, чтобы ты за это время умудрился ограбить банк или поджечь приют для бездомных животных. — Я никогда не поджигал приют для бездомных животных! — возмутился Джисон. — Это было слишком далеко от меня. — Молчи. — Но хён... — Хан, если ты сейчас не заткнёшься, я развернусь и отвезу тебя обратно. Джисон замолчал. Но только на три секунды. — У тебя дома есть еда? — спросил он другим тоном — осторожным, почти робким. — Не рамён, а нормальная? И холодильник работает? Я хочу посмотреть, что ты ешь, когда меня нет. Наверняка одни сублиматы. — У меня дома есть курица в духовке — сказал Минхо, не оборачиваясь. — Я замариновал её с утра. — ...Ты умеешь готовить? — Я умею выживать, Хан. А готовка — это часть выживания. Джисон замолчал снова. На этот раз надолго. Минхо бросил взгляд в зеркало заднего вида. Джисон сидел, прижавшись щекой к стеклу, и улыбался. Не своей обычной нахальной улыбкой — а тихой, почти нежной. Глаза блестели в отражении фонарей. Он смотрел на Минхо. И улыбался так по-детски счастливо. Минхо отвернулся и крепче сжал руль. Два дня, подумал он. Два дня — и я пойму, сможем ли мы жить вместе. Сможет ли он быть со мной. Смогу ли я... Он не закончил мысль. Потому что Джисон с заднего сиденья вдруг сказал: — Хён. — Что? — Спасибо. — За что? — За то, что приехал. — Голос был тихий, почти шёпот. Минхо ничего не ответил. Просто включил поворотник и свернул на знакомую улицу. К дому. К своему дому, который сегодня впервые должен был стать чьим-то ещё. Он посмотрел в зеркало ещё раз. Джисон всё так же улыбался. И Минхо подумал, что, может быть, этот котёнок наконец-то нашёл место, где сможет остаться. Дорога заняла пятнадцать минут. Для Минхо — обычный маршрут, который он мог проехать с закрытыми глазами. Для Джисона — целое приключение. Он вертелся на заднем сиденье, как уж на сковородке, заглядывал в каждое окно, комментировал каждый поворот и чуть не вывалился вперёд, когда Минхо затормозил на красный свет. — Хён, а здесь деревья красивые! А здесь вывеска смешная, «Рыбный день» — а там вообще рыбой не пахнет, я нюхал! А здесь, смотри, смотри, кот сидит на заборе! Такой же рыжий, как я! — Я заметил — сухо ответил Минхо, хотя уголок его губ предательски дёрнулся вверх. — И если ты сейчас не пристегнёшься, этот рыжий кот будет сидеть на заборе и смотреть, как тебя увозит скорая. — Ты бы не сделал — уверенно заявил Джисон, всё же нашаривая ремень безопасности. — Ты бы меня пожалел. Ты добрый. — Я злой. Я очень злой. Я сейчас сверну не туда и отвезу тебя обратно. — Не отвезешь. — Отвезу. — Не отвезешь, потому что у тебя курица в духовке. — Джисон хитро прищурился в зеркало заднего вида. — Ты же сам сказал — замариновал с утра. Для кого? Для себя? Врёшь. Для меня. Ты готовил для меня. Минхо стиснул руль так, что костяшки побелели. — Я готовил для себя. На выходные. Чтобы не готовить каждый день. — Ага — Джисон откинулся на сиденье с победным видом. — Конечно. Для себя. Лейтенант Ли Минхо, который живёт на рамёне и кофе, вдруг решил замариновать курицу. В пятницу. В день, когда забирает меня. Совпадение? Не думаю. — Заткнись, Хан. — Люблю тебя, хён. — Заткнись. Джисон захихикал, но замолчал. До самого дома. Квартира Минхо находилась на пятом этаже старой панельной пятиэтажки. Без лифта. Джисон, когда узнал, что нужно топать пешком, скорчил трагическую мину и заявил, что «у него ноги отсохнут, он инвалид, хён, неси меня на ручках». Минхо не понёс. Но поднялся быстрее обычного, потому что Джисон, конечно, нёсся впереди, перепрыгивая через две ступеньки, и на площадке уже ждал, прислонившись к стене с видом человека, который покорил Эверест. — Долго ты — сказал он, когда Минхо наконец допыхтел до пятого этажа. — Тебе надо спортом заниматься. Я бы на твоём месте... — Ты не на моём месте — отрезал Минхо, доставая ключи. — И никогда не будешь. Слава богу. — А вот и буду — сказал Джисон, но тихо, почти шёпотом, потому что Минхо уже открывал дверь. Щёлкнул замок. Минхо шагнул внутрь, включил свет и посторонился, пропуская Джисона. И тут началось самое интересное. Джисон вошёл в квартиру и... замер. Прямо на пороге. Как будто наступил на невидимую границу, за которой начиналась чужая, незнакомая территория. — Ну? — Минхо закрыл дверь. — Заходи. Не стой в проходе. Джисон сделал шаг. Потом ещё один. Глаза у него были огромные — он обводил взглядом прихожую, вешалку с курткой Минхо, обувную полку с двумя парами кроссовок (аккуратно, ровно), зонт в углу. — У тебя чисто — сказал он таким тоном, будто это было неожиданным открытием. — А ты думал, я в грязи живу? — Не знаю... — Джисон прошёл в коридор, заглянул в ванную (дверь была открыта), потом на кухню, потом в комнату. Он двигался медленно, осторожно, касаясь пальцами стен, косяков, дверных ручек. Нюхал воздух. Серьёзно — Минхо видел, как он принюхивается, как зверёк, который попал в новую нору и проверяет, нет ли здесь опасности. Минхо усмехнулся про себя. Кот, подумал он. Настоящий кот. Сначала всё обнюхает, присмотрится, прислушается. А через час уже будет лежать на диване и требовать, чтобы его кормили. Джисон между тем добрался до гостиной. Там был старый диван, который Минхо когда-то купил с рук, но в идеальном состоянии, журнальный столик с парой кружек (чистых, потому что Минхо не был свиньёй), телевизор на тумбе и книжный шкаф, забитый детективами и полицейскими отчётами. — А где ты спишь? — спросил Джисон, выглядывая в другую дверь. — Там спальня. Тебе туда пока не надо. — Почему? — Джисон уже направился туда, но Минхо ловко перехватил его за капюшон. — Потому что я сказал. Иди в душ. Ты пахнешь пылью. — Я не пахну! — возмутился Джисон, но сам понюхал свою футболку и скривился. — Ладно, может, немного пахну. Но это аромат свободы, хён! Свобода пахнет потом и приключениями! — Свобода пахнет мылом — Минхо толкнул его в сторону ванной. — Иди. Полотенце висит на двери. Шампунь — на полке. Горячая вода — поворачивай рычаг влево. — Ты меня ещё научи, как унитаз спускать — фыркнул Джисон, но послушно скрылся за дверью ванной. Минхо услышал, как зашумела вода, и выдохнул. Он прошёл на кухню, достал из духовки курицу — золотистую, румяную, с хрустящей корочкой, которая так и просилась, чтобы её отломили. Поставил на стол тарелки, достал салат (простой, из помидоров и огурцов — Джисон ненавидел сложные салаты), нарезал хлеб. Подумал и добавил кетчуп — Джисон любил макать в него всё подряд. В ванной шум воды стих. — Хён! — крикнул Джисон. — А где моя одежда?! — На стиральной машине! — крикнул в ответ Минхо, поворачиваясь к плите, чтобы проверить, не подгорело ли что-то ещё. Он слышал, как Джисон возится, как открывается дверца стиральной машины, как шуршит пакет. Потом — тишина. Потом — звук открывающейся двери. Минхо стоял спиной к выходу из коридора, помешивая в кастрюльке соус для курицы (лишний, но пусть будет), когда услышал быстрые шаги. Босые ноги прошлёпали по ламинату — тук-тук-тук — и нарастающий звук, похожий на разгон самолёта перед взлётом. Он не успел обернуться. Что-то тёплое, влажное и очень рыжее врезалось ему в спину с такой силой, что Минхо едва не впечатался носом в духовку. Две руки обхватили его поперёк талии и сжались в замок. Щека прижалась к его лопаткам — между лопаток, прямо туда, где бьётся сердце, будто Джисон хотел услышать, как оно стучит. — Ты чего творишь?! — зашипел Минхо, дёрнув плечом. Но Джисон не отпустил. Прилип, как репей, как тот самый кот, который наконец-то решил, что это место — его. — Отцепись! — Не отцеплюсь — голос Джисона был приглушён — он говорил прямо в спину Минхо, в мягкую ткань домашней футболки. — Ты пахнешь вкусно. Курицей и... и домом. Минхо замер. Поварёшка застыла в воздухе. — ...Что? — Домом — повторил Джисон, утыкаясь носом. — Ты пахнешь домом. Я никогда такого не нюхал. Минхо открыл рот. Закрыл. В груди что-то сжалось, перевернулось, встало поперёк горла. Он хотел сказать что-то строгое, полицейское, например «отцепись, Хан, у нас ужин стынет» или «ты мне футболку промочишь, ты вообще волосы вытер?». Но вместо этого он просто... вздохнул. Тяжело. Устало. С той долей обречённости, которая означала: «ладно, чёрт с тобой, обнимай, если так надо». Он выключил плиту и медленно, очень медленно, повернулся в кольце Джисоновых рук. Джисон не отпустил. Только перехватил удобнее — теперь они стояли лицом к лицу (ну, почти — Джисон был на пару сантиметров ниже, но упрямо задирал подбородок, чтобы смотреть Минхо в глаза). Волосы у него были мокрые, тёмно-рыжие от воды, и торчали во все стороны. На плечи была накинута серая толстовка — та самая, которую Минхо купил сегодня. На размера два больше, как Джисон любил. Джинсы сидели идеально — Минхо знал его размер наизусть. И босиком. Он выглядел... по-другому. Не как уличный сорванец с разбитыми костяшками. Не как наглый подросток, который флиртует с полицейским в кабинете для допросов. Он выглядел как обычный парень. Чистый. Тёплый. Домашний. — Ты вырос — вдруг сказал Минхо, и сам удивился своим словам. — Чего? — Джисон моргнул. — Ничего. — Минхо поднял руку и потрепал его по мокрой макушке, как делал всегда, когда хотел сказать «ты справишься» или «я рядом» или «ты идиот, но мой идиот». — Садись за стол. Еда готова. Джисон не двинулся с места. Стоял, вцепившись в толстовку на талии Минхо, и смотрел снизу вверх. Глаза у него были влажные. Не от душа. — Хён — сказал он тихо. — Что? — Ты... ты правда хочешь, чтобы я остался? На выходные? Или... — Он запнулся. — Или ты просто... Минхо вздохнул снова. Потом аккуратно, но твёрдо разжал пальцы Джисона на своей толстовке, взял его за плечи, развернул и подтолкнул к столу. — Садись — повторил он. — Будем есть. Разговаривать будем потом. — Но хён... — Хан Джисон. Джисон замолчал. Послушно сел на стул — но не на тот, что напротив, а на тот, что рядом с Минхо. Придвинулся вплотную, почти впритык, так что их локти соприкасались. Минхо хотел сказать «отодвинься», но не сказал. Вместо этого он положил на тарелку Джисона самый большой кусок курицы — ножку, хрустящую, золотистую, с поджаристыми краями. — Ешь — сказал он. — И не чавкай. Джисон посмотрел на тарелку. Потом на Минхо. Потом снова на тарелку. — Хён — прошептал он. — Что ещё? — Ты меня не выгонишь? Минхо положил себе кусок поменьше, сел рядом и, не глядя на Джисона, ответил: — Не выгоню. Ешь, пока горячее. Джисон улыбнулся. Чавкал он, конечно, громко. Но Минхо промолчал. Ужин прошёл в тишине. Не в той неловкой, напряжённой тишине, когда оба не знают, о чём говорить, а в той, уютной, когда слова уже не нужны. Джисон умял две порции курицы, три куска хлеба, половину салата (ту часть, что без огурцов — огурцы он аккуратно выложил на край тарелки) и выдул стакан апельсинового сока за три глотка. Минхо смотрел на это с лёгким ужасом, смешанным с удовлетворением. Кот сыт, кот доволен, кот не будет сегодня воровать еду из чужих холодильников. — Хён — Джисон откинулся на стуле и погладил себя по животу — я тебя обожаю. Ты бог. Ты кулинарный гений. Женись на мне. — Мне нельзя жениться на несовершеннолетних — отрезал Минхо, убирая посуду в раковину. — И вообще, я не гений, я просто умею пользоваться духовкой. — Скромный. Ты ещё и скромный. — Джисон подпёр щёку кулаком и смотрел, как Минхо моет тарелки. — Слушай, а что мы будем делать дальше? — Спать. — Спа-а-ать? — Джисон скорчил трагическую мину. — Хён у меня молодой организм! Я не могу спать в десять вечера в пятницу! — Ну пожалуйста — Джисон сложил руки в молящем жесте и сделал щенячьи глаза. — Может, посмотрим что-нибудь? У тебя есть ноутбук? Я видел у тебя в комнате, когда мимо проходил. Минхо подозрительно прищурился. — Ты не «мимо проходил». Ты заглядывал, пока я был на кухне. — Ну, может быть, чуть-чуть заглянул — признался Джисон без капли стыда. — Но только одним глазом! Я не трогал ничего! Честно-пречестно! — Как скажешь. — Минхо вздохнул. — Ладно. Ноутбук есть. Но смотреть будем в гостиной. Джисон тут же вскочил и понёсся в гостиную. Минхо шёл за ним не спеша, предвкушая, как они устроятся на диване, откроют ноутбук, посмотрят что-нибудь нейтральное и через час пойдут спать — каждый на своё место. Эти планы разбились о суровую реальность, когда Минхо вошёл в гостиную и увидел, как Джисон сидит на диване. Диван был старый, узкий — Минхо покупал его в расчёте на одного человека, который иногда закидывает ноги и смотрит футбол по выходным. На двоих он был категорически не рассчитан. Джисон сидел на одном краю, прижавшись к подлокотнику, и выглядел так, будто пытался занять минимум места. Но даже так — второй половины для Минхо практически не оставалось. — ...Так — сказал Минхо, оценивая ситуацию. — Не влезем. — Влезем — возразил Джисон. — Просто надо потеснее. Я же худой. Ты тоже худой. Вместе мы — суперхудые. Влезем. — Хан, ты меня сейчас уговариваешь на то, чтобы мы сидели как сардины в банке? — Я тебя уговариваю на то, чтобы мы провели время вместе — поправил Джисон, и в его голосе проскользнуло что-то... хитрое. — Но если тебе так неудобно, мы можем пойти в спальню. Там кровать большая. И ноутбук на тумбочку поставить. Минхо посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Джисон смотрел в ответ с максимально невинным выражением лица. — Это был план, да? — спросил Минхо. — С самого начала. Ты знал, что на диван не влезем. — Хён, я вообще не знал, какой у тебя диван! — возмутился Джисон. — Откуда? Я не экстрасенс! — Ты кот. Коты всегда знают, где тёплое место. Джисон хотел что-то возразить, но вместо этого просто оскалился в улыбке, которая говорила: «ну да, поймал, и чё ты сделаешь?». Минхо тяжело вздохнул. Так тяжело, что, кажется, весь дом вздохнул вместе с ним. — Ладно — сказал он. — Идём в спальню. Но! Он поднял палец, когда Джисон уже вскочил с дивана и готов был бежать вперёд. — Ты спишь на диване. В гостиной. После того, как мы посмотрим что-нибудь. Ты не засыпаешь в моей постели. Ты не засыпаешь, пока мы смотрим. Ты идёшь на диван, когда я скажу. Договорились? — Да-да-да, конечно — закивал Джисон с такой скоростью, что голова чуть не отвалилась. — Спим на диване, не засыпаем, слушаемся хёна, всё-всё-всё. — Я тебе не верю. — И правильно делаешь — жизнерадостно сообщил Джисон и скрылся в спальне. Спальня Минхо была... спальней Минхо. Маленькой, аккуратной, с большой кроватью у стены, шкафом-купе и тумбочкой, на которой стояла лампа с жёлтым абажуром. Ничего лишнего. Никаких плакатов, никаких безделушек. Только порядок и чистота. Джисон влетел в эту стерильную тишину, как ураган. Он огляделся, оценил кровать (широкая, даже для двоих хватит), подушку (одна, но большая), одеяло (тёплое, плюшевое, очень хотелось в него зарыться) и, недолго думая, забрался на кровать. Под одеяло. По самую шею. Высунул наружу только глаза и рыжую чёлку. — Ну? — спросил он приглушённо из-под одеяла. — Иди сюда. Я уже заждался. Минхо, который стоял в дверях с ноутбуком в руках, замер. Он смотрел на эту картину — на кровати лежит рыжий свёрток, из которого торчат две хитрые щёлки глаз, и чувствовал, как где-то глубоко внутри умирает его последняя надежда на спокойные выходные. — Ты меня не слушаешь — сказал он устало. — Я же сказал: ты спишь на диване. — А я пока не сплю — донеслось из-под одеяла. — Я просто грею место. Холодно. У тебя в спальне холодно. Ты что, экономишь на отоплении? — У нас отопление центральное. И на улице плюс двадцать. — Ну, а вдруг? Вдруг я замёрзну и заболею? Ты же не хочешь, чтобы я заболел? Минхо захотелось закрыть глаза и просто постоять так минут пять. Но он знал, что если закроет глаза, то, когда откроет, Джисон уже будет лежать поперёк кровати и, возможно, успеет украсть подушку. Он вздохнул. Прошёл к кровати. Осторожно — подчёркнуто осторожно — сел на край. Поставил ноутбук на тумбочку, открыл крышку. Включил. — Что будем смотреть? — спросил он, не глядя на Джисона. — Наруто — мгновенно ответил тот. — ...Серьёзно? Наруто? Тебе семнадцать лет. — А тебе двадцать пять, и что? Наруто — классика! Ты что, не смотрел Наруто? — Нет. — О боже, хён — Джисон приподнялся на локте, и одеяло сползло, открывая его взъерошенную голову и серую толстовку. — У тебя было несчастливое детство. Мы это исправим. Включай первую серию. Минхо включил первую серию. Джисон, не дожидаясь приглашения, тут же подвинулся к нему. Не нагло — так, будто это было само собой разумеющееся. Будто они всегда сидели так — плечом к плечу, почти вплотную, деля тепло. Минхо заметил, но ничего не сказал. На экране шёл рыжий мальчишка с такими же, как у Джисона, нечёсаными волосами. Он орал, что станет Хокаге, что все его признают, что он не один, даже когда один. Джисон смотрел, затаив дыхание. Минхо смотрел на Джисона. — Он похож на меня, да? — вдруг спросил Джисон, не отрывая глаз от экрана. — Кто? — Наруто. — Голос Джисона стал тише, будто он говорил не вслух, а сам с собой. — Тоже без родителей. Тоже никому не нужный. Тоже все на него смотрели, как на... как на проблему. Минхо промолчал. Потому что знал — сейчас не время для шуток про рамён и угнанные машины. — Но у него был учитель — продолжил Джисон, и в голосе появилась та самая хрипотца, которая всегда появлялась, когда он говорил о чём-то настоящем. — Ирука. Который в него поверил. Который сказал, что он не монстр. Джисон замолчал. На экране Наруто что-то кричал, размахивая руками. А Джисон сидел тихо и смотрел на Минхо. Не на экран. На Минхо. — У меня тоже есть свой учитель — сказал он очень тихо. — Только он полицейский. Минхо медленно повернул голову. Взгляды встретились. Серьёзные, без привычной дурашливости. Без флирта. Без защиты. — Я не Ирука — сказал Минхо. — Я злой, уставший лейтенант, который хочет спать по ночам, а не искать тебя по всему городу. — Ага — улыбнулся Джисон, и улыбка была мягкой, почти грустной. — Но ты всё равно ищешь. Он положил голову на плечо Минхо. Аккуратно, осторожно, будто проверяя, разрешат ли ему. Голову увенчали всё ещё влажные рыжие волосы, пахнущие шампунем Минхо (потому что своего у Джисона, конечно, не было). Минхо почувствовал, как напряглись плечи — от непривычного веса, от чужого тепла, от того, что это было слишком. Слишком близко. Он ничего не сказал. Только поднял руку и положил на макушку Джисона. Погладил. Медленно, успокаивающе — как котёнка, который наконец перестал шипеть и доверился. На экране Наруто смеялся. В комнате было тихо. Джисон смотрел аниме ещё минут пятнадцать. Его дыхание становилось всё ровнее, голова — тяжелее на плече Минхо. Он боролся со сном, моргал, дёргал плечами, но с каждым разом его веки опускались всё ниже и ниже. — Хён — пробормотал он сквозь дрёму. — Мм? — Я не сплю. Я просто... глаза закрыл, чтобы лучше слушать. — Конечно. — Правда. Я сильный. Я могу не спать... до утра... — Ага. — Я даже чай хотел... но мне лень идти... и у тебя плечо удобное... как подушка... — Спи, Хан. — Я не сплю... я... я... Джисон затих. Минхо подождал минуту. Вторую. Потом осторожно повернул голову. Джисон спал. По-настоящему — без притворства, без хитрых планов. Рот приоткрыт, ресницы дрожат, брови чуть сведены — будто даже во сне он решал какую-то важную проблему. Может, как украсть ещё одну пачку рамёна. Может, как сделать так, чтобы Минхо его не выгнал. Минхо смотрел на него долго. Очень долго. — ...Идиот — прошептал он беззлобно. — Сказал же — на диване спать. Он аккуратно, стараясь не разбудить, отложил ноутбук в сторону (серия уже давно кончилась, на экране светилась заставка). Поднялся — Джисон охнул во сне и попытался подтянуть к себе плечо Минхо, которое исчезло. — Тшш — прошептал Минхо, подхватывая его под спину и голову. — Спи. Он уложил Джисона на подушку. Накрыл одеялом. Поправил чёлку, упавшую на глаза. Джисон что-то пробормотал во сне. Что-то вроде «хён, не уходи» или просто нечленораздельный мышиный писк. Минхо постоял секунду. Посмотрел на кровать, на спящего Джисона, на одеяло, которое занимало больше места, чем сам спящий. — Ладно — сказал он тихо сам себе. — Один раз. Только один раз. И только потому, что будить тебя сейчас — значит не спать до утра. Он обошёл кровать, забрался на свободную половину. Лег на спину, уставился в потолок. Через десять секунд Джисон, даже во сне сохранивший свою кошачью наглость, подкатился к нему и уткнулся носом в бок. Обнял за талию, как делал это на кухне, и прижался всем телом. — Боже — выдохнул Минхо в потолок. — За что мне это. Потом вздохнул. Повернулся на бок, обнял Джисона в ответ — осторожно, как что-то хрупкое и одновременно бесконечно важное — и закрыл глаза. Джисон что-то прошептал во сне. Что-то тёплое, неразборчивое. Минхо прижал его ближе. Джисон улыбнулся во сне. И Минхо, сам не заметив как, тоже уснул. Под утро он проснулся от того, что кто-то дышал ему в шею. Открыл глаза, увидел рыжую макушку, подумал «кот» и снова заснул — спокойно, как не спал уже очень, очень давно. --- Джисон проснулся первым. Это было странное ощущение — открыть глаза и не увидеть над собой серый потолок детдомовской спальни, не услышать храп соседа слева и бормотание соседа справа. Вместо этого — мягкий полумрак, знакомый запах (кондиционер для белья, который Минхо использовал всегда, и чуть-чуть — кофе), и тепло. Много тепла. Потому что он лежал в чьих-то объятиях. Джисон медленно моргнул. Потом ещё раз. Глаза привыкли к полумраку в команте из-за зашторенных штор, и он увидел лицо Минхо. Спящего. Беззащитного. У Минхо в обычной жизни всегда было выражение «я устал, идиот, иди вон» или «ещё одно слово, и я тебя арестую». Но во сне он выглядел... по-другому. Мягче. Моложе. Ресницы отбрасывали тени на скулы, губы были чуть приоткрыты, и одна прядь чёрных волос упала на лоб. Джисон смотрел и не мог насмотреться. Сердце колотилось где-то в горле. В груди было тепло — не от одеяла, а от чего-то другого, огромного, что не помещалось внутри и норовило выплеснуться наружу. Он обнимает меня во сне, подумал Джисон, и от этой мысли внутри всё перевернулось. Минхо-хён обнимает меня. Во сне. Добровольно. Он хотел бы лежать так вечно — чувствовать пальцы Минхо на своей спине, его дыхание на своей макушке, его тепло, которое было везде. Но солнечный свет уже пробивался сквозь шторы, и где-то на кухне тикали часы, напоминая, что утро наступило. И что Минхо скоро проснётся. И, скорее всего, выгонит его на диван. Или вообще обратно в детдом. Джисон знал этот сценарий: просыпаешься, человек рядом открывает глаза, видит тебя, и его лицо меняется. Сначала недоумение («что ты здесь делаешь?»), потом раздражение («я же тебе говорил...»), потом усталость («ладно, вставай, поехали»). Он видел это сто раз. От воспитателей, от приёмных семей, которые приходили «присмотреться», от случайных людей, которые жалели его ровно до того момента, как он начинал быть собой. Но сегодня, глядя на спящего Минхо, Джисон вдруг подумал: а что, если я сделаю что-то, о чём потом буду вспоминать? Что-то смелое. Что-то такое, что нельзя будет отменить. Что-то... глупое. Как всегда. Он медленно, очень медленно, приподнялся на локте. Минхо не проснулся — только чуть нахмурился во сне и перестал дышать в макушку Джисона. Джисон замер. Подождал. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук разбудит весь дом. Потом он наклонился. Очень быстро. Как вор, который крадёт секунду у времени. И чмокнул Минхо в губы. Это длилось долю секунды — сухое, быстрое, почти детское прикосновение. Губы Минхо были тёплыми и мягкими, пахли вчерашним чаем и чем-то ещё, чем пахнет только Минхо. Джисон отпрянул, как ошпаренный. Сердце теперь колотилось где-то в ушах. В голове шумело. Щёки горели. — О боже — прошептал он одними губами. — О боже-боже-боже. Минхо не проснулся. Только вздохнул во сне и перевернулся на другой бок, натянув одеяло на плечо. Джисон выдохнул. Спрыгнул с кровати — босиком, бесшумно, как настоящий кот. На цыпочках добежал до двери, оглянулся на спящего Минхо (красивый, чёрт возьми, даже спит красиво) и выскользнул в коридор. Надо сделать что-то хорошее. Что-то, чтобы компенсировать этот... этот поцелуй. Чтобы он не злился. Чтобы он не выгнал меня, когда узнает. Кухня встретила его утренним светом и запахом вчерашней курицы (которую Джисон, если честно, доел бы и сейчас, холодной, но решил, что надо быть паинькой). Джисон огляделся. Холодильник. Плита. Шкафчики. В одном из них, он помнил, Минхо держал муку. Вчера, когда доставал хлеб, Джисон краем глаза заметил белую пачку. — Блинчики — сказал он сам себе. — Хён любит блинчики. Я видел, он покупал их в кафе. Я сделаю ему блинчики. Своими руками. Он проснётся, а тут — блинчики! И кофе! И я такой: «Доброе утро, хён, я же говорил, я гений!» План был идеальным. Провал начался ровно через три минуты. Первая проблема: Джисон никогда в жизни не готовил блинчики. И вообще ничего, кроме рамёна (кипяток залить, три минуты подождать) и тостов (сунуть в тостер, нажать кнопку). Вторая проблема: в интернете рецепты были написаны на непонятном языке. «Двести граммов муки», «добавьте щепотку соли», «взбейте яйца до образования пены» — что это вообще значит? Какие яйца? Какая пена? Они что, из морепродуктов? Третья проблема: мука оказалась ужасно летучей. Джисон достал миску (большую, потому что маленькая — для слабаков). Насыпал туда муку. Много. Потом ещё немного, потому что показалось, что мало. Потом разбил яйца — два. Скорлупа попала в тесто, он её выловил пальцами. Добавил молока — прямо из пакета, на глаз. Соли — чуть-чуть. Сахара — много, потому что сладко же. Размешал ложкой. Тесто получилось комковатым. И слишком густым. Джисон добавил ещё молока. Стало жидким. Добавил муки. Стало густым. Добавил молока. В какой-то момент ему показалось, что теста получилось слишком много для двух человек. Но отступать было поздно. Он разогрел сковороду. Налил масла — много, потому что в интернете сказали «смажьте сковороду», но он не понял, сколько именно. Масло зашипело и начало дымиться. Джисон вылил половник теста. Тесто растеклось не ровным кругом, а какой-то причудливой формой, напоминающей карту Австралии. Джисон попытался исправить ложкой — стало ещё хуже. Блин прилип к сковороде. Джисон попытался его перевернуть — блин порвался на три части и превратился в яично-мучную кашу. — Чёрт — сказал Джисон. Он выбросил комок в мусорку. Попробовал снова. Второй блин прилип ещё сильнее. Третий сгорел. Четвёртый не пропёкся внутри. Пятый... на пятом Джисон уже перестал считать. Кухня наполнилась дымом. Мука была везде — на столе, на плите, на полу, на самом Джисоне. Его серая толстовка стала белой. Волосы — тоже. Лицо — тоже. Он выглядел как привидение, которое решило позавтракать. — Да что ж такое! — простонал он, пытаясь отскрести очередной блин от сковороды. — В интернете у них всё красиво! А у меня... Он не договорил. Потому что в этот момент что-то грохнуло. Это «что-то» было миской с остатками теста. Джисон задел её локтем, когда тянулся за лопаткой, и миска совершила эпическое путешествие со стола на пол, расплескав по пути всё своё содержимое — на шкафчики, на плиту, на холодильник и, конечно, на Джисона. Джисон замер. В кухне воцарилась тишина, нарушаемая только шипением сгоревшего на сковороде блина. — ...Хён меня убьёт — прошептал он. И в этот момент из спальни донёсся шум. Кто-то вскочил с кровати. Кто-то бежал по коридору. Кто-то, чьё имя было Ли Минхо, влетел на кухню с таким видом, будто ожидал увидеть труп или как минимум ограбление. Увидел он Джисона. Джисона, стоящего посреди кухонного апокалипсиса. В муке с ног до головы. С лопаткой в одной руке и сгоревшим блином в другой. С виноватыми глазами размером с блюдце. — Я... — начал Джисон. — Я могу объяснить. Минхо стоял в дверях. Домашние штаны, футболка, взъерошенные со сна волосы. Он переводил взгляд с горы посуды в раковине на чёрную от гари сковороду, с чёрной сковороды на белый от муки пол, с белого пола на белого от муки Джисона. На лице Минхо читалась вся гамма человеческих эмоций — от недоумения до принятия неизбежного. И где-то в конце этого списка мелькнул лёгкий дёргающийся тик под левым глазом. — Хан Джисон — сказал он голосом, который не предвещал ничего хорошего. — Я хотел сделать блинчики! — выпалил Джисон, понимая, что его единственное спасение — честность. — Я смотрел в интернете, как их делают! Честно! Я смотрел видео! Но у меня... у меня не получается! — Его голос сорвался на жалобный писк. — Я не понимаю, почему! Я делал всё, как они! Он замолчал. Смотрел на Минхо и ждал. Ждал, что тот начнёт кричать. Ждал, что тот скажет: «Ты идиот», «Я же говорил», «Сколько можно», «Я тебя выгоню», «Убирайся вон». В детдоме всегда так было. Сделал что-то не так — получи по рукам. Разбил тарелку — неделя без сладкого. Испортил продукты — иди голодай. Воспитатели не церемонились. Они называли это «дисциплиной». Джисон называл это «почему вы меня ненавидите». Поэтому, когда Минхо сделал шаг вперёд, Джисон чуть дёрнулся. Не побежал, нет — но внутри всё сжалось, приготовилось к удару. Не физическому — воспитатели редко били по-настоящему. Но к удару словесному, который часто был больнее. Минхо заметил. Конечно, заметил. Он всегда замечал — когда Джисон вздрагивал от резких движений, когда отводил взгляд, если кто-то поднимал руку слишком быстро, когда напрягался, стоило кому-то повысить голос. Минхо подошёл медленно. Очень медленно. Сделал шаг, пауза, ещё шаг, пауза. Как к пугливому зверьку, который вот-вот сорвётся с места. — Дай сюда — сказал он спокойно и протянул руку. Джисон не сразу понял, что он просит. Потом опустил взгляд — лопатка. Сгоревший блин. — А — сказал он. — Да. Он отдал лопатку. Отдал блин. Минхо отнёс их в раковину, выключил плиту (сковорода уже дымилась, как вулкан), открыл окно, чтобы выпустить дым. Потом повернулся к Джисону. — Ты хотел сделать блинчики? — спросил он. Голос — ровный, без намёка на крик. Джисон кивнул. Сглотнул. — Для меня? Джисон кивнул снова. И добавил, почти шёпотом: — Чтобы сделать приятно. Минхо посмотрел на него долгим взглядом. Потом на кухню. Потом снова на Джисона. — ...В интернете, говоришь, смотрел? — Да. — И что пошло не так? — Всё — честно признался Джисон. — С самого начала. Минхо вздохнул. Но это не был вздох усталости или раздражения. Это был вздох... принятия. Так вздыхают, когда понимают, что жизнь выбрала для тебя определённый путь, и сопротивляться бесполезно. — Ладно — сказал он. — Иди сюда. Джисон сделал шаг. Неуверенно. Минхо подошёл сам. Осторожно взял лицо Джисона в ладони. Ладони были тёплыми, чуть шершавыми — от работы, от оружия, от жизни. Пальцы легли на щёки, большие пальцы — на скулы. Минхо смотрел прямо в глаза — серьёзно, внимательно, так, что Джисону захотелось провалиться сквозь землю. — Ничего страшного — сказал Минхо. И голос у него был мягкий — такой мягкий, что Джисон не верил своим ушам. — Хани. В следующий раз обязательно получится. Джисон замер. Хани. Минхо называл его так очень редко. Только в особенные моменты — когда Джисон плакал в участке после того, как его избили старшие, когда он впервые признался, что боится темноты, когда он сказал «хён, я не хочу обратно в детдом, там меня никто не ждёт». Хани. Это слово падало на сердце тёплой каплей и растворяло весь лёд, который Джисон так старательно выращивал вокруг себя. А потом Минхо наклонился и поцеловал его в лоб. Поцелуй был лёгким, сухим, быстрым — губы коснулись кожи на секунду. Но для Джисона эта секунда растянулась в вечность. — Иди в душ — сказал Минхо, отстраняясь. Голос снова стал обычным — чуть усталым, чуть строгим. — Смой с себя муку. Я пока тут... разберусь. Джисон стоял, не двигаясь. В груди что-то разрывалось — не от боли, нет. От чего-то огромного, что не помещалось. От счастья, которое было слишком большим для одного человека. От облегчения, что его не ударили. Не накричали. Не выгнали. — Хён... — начал он, и голос дрогнул. — Иди — повторил Минхо, уже поворачиваясь к плите. Джисон не пошёл. Он шагнул вперёд и обнял Минхо со спины — как вчера на кухне, но по-другому. Крепче. Отчаяннее. Прижался щекой к его лопаткам, вцепился пальцами в футболку и замер. Он не плакал. Почти. Глаза просто стали влажными, и нос защипало, и в горле встал ком, который нельзя было проглотить. — Спасибо — прошептал он в спину Минхо. — Спасибо, что ты... что ты не такой. Что ты... Он не договорил. Потому что слов не было. Минхо постоял секунду неподвижно. Потом его рука поднялась и легла поверх рук Джисона — тёплая, спокойная. — Ты меня перепачкаешь — сказал он. Но в голосе не было злости. Только усталая нежность. — Я теперь весь в муке. — Прости — выдохнул Джисон в его спину. — Ничего. — Минхо сжал его пальцы, потом отпустил. — В душ. Быстро. Через пять минут я буду готовить завтрак. И если ты не смоешь с себя эту муку, ты будешь есть её ложкой, потому что другого завтрака не будет. Джисон фыркнул — сквозь слёзы, сквозь смех, сквозь всё сразу. Отстранился, вытер глаза рукавом (толстовка от этого стала ещё белее) и, прежде чем уйти, всё же чмокнул Минхо в плечо. — Ты лучший — сказал он. Минхо ничего не ответил. Только махнул рукой в сторону ванной и отвернулся к плите. Но Джисон успел заметить — краешек его губ приподнялся в улыбке. Той самой, которую Минхо прятал ото всех, но никогда — от Джисона. Душ был быстрым. Джисон смыл с себя муку, волосы намылил два раза (шампунь Минхо пах так же, как сам Минхо — и это было странно уютно), вытерся полотенцем и натянул обратно ту же серую толстовку. Она была влажной кое-где, но другой не было. Когда он вышел на кухню, кухня была... чистой. Минхо успел вытереть стол, выбросить сгоревшие блины, отмыть сковороду и даже помыть пол. На плите стояла новая сковорода, а рядом — миска с нормальным тестом. Не комковатым. Не жидким. Нормальным. — Садись — сказал Минхо, не оборачиваясь. — Сейчас будут блинчики. Настоящие. Джисон сел за стол. Смотрел, как Минхо ловко наливает тесто на сковороду, как оно растекается идеально ровным кругом, как Минхо ждёт, пока схватится, и поддевает лопаткой, переворачивая одним плавным движением. Блин подпрыгивал в воздухе и падал обратно — золотистый, румяный, красивый. — Как ты это делаешь? — спросил Джисон с восхищением. — Живу один восемь лет — ответил Минхо. — Научишься. Он сложил блины стопкой на тарелку, поставил перед Джисоном. Рядом — сметану, варенье, мёд. — Ешь — сказал он. — Но не обожгись. Джисон взял блин, свернул его трубочкой, макнул в сметану и откусил. — Вкусно — сказал он с набитым ртом. — Очень. — Не чавкай. — Хён — Джисон проглотил и посмотрел на Минхо, который сел напротив с собственной тарелкой. — А ты правда не злишься? Минхо поднял взгляд. — За что? — За... — Джисон кивнул на кухню, которая ещё хранила слабый запах гари. — За всё это. Минхо помолчал. Откусил блин. — Я не злюсь — сказал он наконец. — На идиотов не злятся. Их лечат. — Я не идиот! Минхо посмотрел на него со скептизмом. Джисон улыбнулся. Широко, во весь рот, со щекой, набитой блином. — Ты меня любишь — сказал он. — Я тебя ненавижу. — Нет, любишь. — Хан, доедай, и мы идём гулять. Пока я не передумал и не отправил тебя мыть полы. Джисон хотел сказать что-то колкое, но вместо этого просто положил ноги на стул рядом с Минхо — не на стол, не на колени, а рядом. Просто чтобы чувствовать его рядом. Минхо не убрал ноги. Они доели завтрак в тишине. --- Прошла неделя. Неделя, в течение которой Хан Джисон не совершил ни одного преступления. Ноль. Нулевое количество угнанных машин, украденного рамёна, разбитых стёкол и драк с парнями из квартала Ансан. Он даже не флиртовал с Минхо в кабинете для допросов — ну, почти не флиртовал. Только пару раз, чисто случайно, по привычке. Минхо сначала не поверил. Проверил сводки происшествий за каждый день — чисто. Позвонил в детдом — воспитательница сказала, что Джисон «ведёт себя как пай-мальчик, что с ним случилось?». Минхо даже заподозрил неладное — обычно такая тишина означала, что Джисон готовит что-то грандиозное. Но нет. Джисон просто... был хорошим. Может, потому что знал: через две недели ему восемнадцать. И если он вляпается в последний момент, Минхо придётся его вытаскивать, а это лишние рапорты. А может, потому что Джисон сам не хотел портить то хрупкое, что начало строиться между ними в те выходные, когда он спал в объятиях Минхо и обсыпал мукой его кухню. Минхо не знал. Но был благодарен. Благодарен настолько, что решился на то, о чём думал уже полгода. Он заберёт Джисона. Навсегда. Но сначала нужно подготовить квартиру. Нельзя просто так привести кота в дом — нужно, чтобы у него было своё место. Своя территория. Своя коробка (в переносном смысле). У Минхо была маленькая комнатка, которую он называл «кабинетом». На самом деле это было просто помещение, где он складывал старые коробки, пыльные папки с документами и велосипед, на котором он не ездил уже три года. Идеальное место для того, чтобы превратить его в комнату для семнадцатилетнего (скоро восемнадцатилетнего) рыжего беса. В пятницу вечером, когда Джисон уже ушёл в детдом после очередного «воспитательного» визита (на самом деле они просто смотрели Наруто и ели пиццу), Минхо написал своему другу. Минхо: Хёнджин, ты завтра чем занят? Хёнджин: Спать планировал. Воскресенье же. Минхо: Завтра суббота. Хёнджин: Тем более. Спать вдвойне. Минхо: Мне нужна помощь. Перестановка. Хёнджин: Ты? Перестановка? Ты же тот ещё консерватор. У тебя пыль на велосипеде застыла в бетон. Ты решил наконец-то его выбросить? Минхо: Хуже. Я делаю комнату. Хёнджин: ...Комнату? Для кого? Минхо: Помнишь того рыжего парня, про которого я рассказывал? Хёнджин: ТЫ ЗАБИРАЕШЬ ЕГО К СЕБЕ?! ОФИГЕТЬ! ТОТ САМЫЙ БЕШЕНЫЙ КОТ?! Минхо: Не ори. И да. Приедешь? Хёнджин: Я уже в машине. Минхо: Сейчас десять вечера. Хёнджин: Я ЗАВЕЛ МАШИНУ, МИНХО. --- Хван Хёнджин был лучшим другом Минхо ещё с полицейской академии. Они вместе учились, вместе сдавали экзамены, вместе вляпывались в истории, после которых Минхо до сих пор вздрагивал, когда слышал слово «караоке». Сейчас Хёнджин работал в соседнем отделе, занимался документацией и был единственным человеком, который знал про Джисона всё. Абсолютно всё. Включая то, что Минхо плакал, когда ему отказали в усыновлении. (Минхо утверждал, что это был насморк. Хёнджин не верил.) В субботу в 7:47 утра Хёнджин ввалился в квартиру Минхо с двумя стаканами кофе, пакетом пончиков и таким выражением лица, будто собирался на вечеринку. — Я принёс еду, потому что знаю — ты забыл позавтракать — сказал он, скидывая кроссовки в прихожей. — И потому что мы будем тут работать как проклятые, а работать на голодный желудок — это саботаж. — Я позавтракал — соврал Минхо, потому что на самом деле выпил только кофе. — Ты врёшь так же плохо, как танцуешь. — Хёнджин протянул ему пончик. — Жуй. И покажи мне это поле боя. Минхо провёл его в «кабинет». Хёнджин замер на пороге и присвистнул. — Ого. Это не комната. Это склад отчаяния. — Он оглядел горы коробок, пыльный велосипед и сломанный торшер в углу. — Тут реально можно спрятать труп. И никто не найдёт. — Я не прячу трупы — устало сказал Минхо. — Ты полицейский. Все полицейские прячут трупы. — Ты в курсе, что сам полицейский? — Так тем более, двоем легче будет спрятать — парировал Хёнджин, забираясь в коробки. — Ладно. План? Что мы делаем? Что это будет за комната? Детская? Подростковая? Тюремная камера для особо опасных преступников? — Он хитро прищурился. — Это будет комната для Джисона — сказал Минхо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Обычная комната. С кроватью, столом, шкафом. — С намордником? — Хёнджин. — Ладно-ладно, молчу. — Хёнджин поднял руки вверх. — Но ты знаешь, что я думаю? — Ты думаешь, что я сошёл с ума. — Я думаю, что ты запал — поправил Хёнджин, и в его глазах загорелись бесовские огоньки. — он же постоянно строит тебе глазки. — Он не строит мне глазки — Минхо схватил первую попавшуюся коробку и переставил её в коридор с такой силой, что она жалобно скрипнула. — Ага. Конечно. Он просто так на тебя смотрит? Как кот на сметану? — Я не сметана. — Ты сметана, Минхо. Ты самая настоящая сметана. Белая, жирная и очень вкусная. — Хёнджин взял вторую коробку и потащил её следом. — И этот кот тебя съест. Я предсказываю. С ложкой. — Помогать будешь или языком трепать? — рявкнул Минхо, но уши у него покраснели. Хёнджин заметил, конечно. И заржал. --- Следующие два часа они выносили хлам. Каждая коробка открывала портал в прошлое — и Хёнджин комментировал каждую находку с комментаторским мастерством, достойным Олимпийских игр. — О, смотри! — Хёнджин достал из коробки старую фотографию. — Это же ты в годы Академии, я уже успел забыть как ты в очках щеголял. — Это не очки, это защита для глаз на стрельбище. — Выглядит как очки ботаника. Ты же у нас таким и был — Хёнджин приложил фото к лицу Минхо для сравнения. — Да, определённо ботаник. — Я был занят учебой. — А сейчас ты занят мальчиком с рыжими волосами. — Хёнджин, клянусь, я закопаю тебя в этом дворе. — Лушее место для хранения трупа мы уже разобрали. Да и вообще я единственный, кто согласился тебе помогать. — Хёнджин сунул фото в карман. — Это пойдёт в мою коллекцию компромата. Дальше были: старый будильник, который не работал с 2019 года (Хёнджин: «Ты хранил мёртвый будильник? У тебя проблемы с расставанием, чувак»), три пары кроссовок, которые Минхо клялся, что носил, но на самом деле они были девственно чистыми (Хёнджин: «Эти кроссовки видели меньше дорог, чем твой Джисон — полицейских участков»), и коробка с дисками — CD-дисками, потому что Минхо в 2015 году был уверен, что «цифра не заменит физический носитель» (Хёнджин: «Ты древний. Ты реально древний. Джисон — ребёнок 2000-х, он даже не знает, что это такое»). Когда они добрались до велосипеда, Минхо задумался. — Велосипед оставлю — сказал он. — Джисон любит кататься. Ему понравится. Хёнджин посмотрел на Минхо долгим, многозначительным взглядом. — Знаешь — сказал он, — я думал, что ты просто его опекаешь. Как полицейский — трудного подростка. Но ты... — Он покачал головой. — Ты реально его любишь, да? Минхо замер с велосипедом в руках. — Он ребёнок — сказал он глухо. — Мне двадцать пять, ему семнадцать. Разница... — Восемь лет — закончил Хёнджин. — Да, я умею считать. Но когда ему будет двадцать, тебе будет двадцать восемь. И разница в восемь лет — это ничего. — Он подошёл ближе и положил руку на плечо Минхо. — Ты боишься, да? — Хёнджин он ребенок, я просто не хочу потом его находить в подворотнях. — Хоть себе не ври. — Хёнджин вздохнул. — Минхо, ты спас этого парня. Ты вытащил его из дерьма. Ты — единственный, кто в него поверил. Если ты не заберёшь его сейчас, его заберёт кто-то другой. Ты же знаешь. Минхо молчал. Смотрел на велосипед. На пыльные колёса, на облезшую краску. — Знаю — сказал он наконец. — Поэтому я здесь. И ты здесь. — Я здесь, потому что ты мой друг и ты идиот — улыбнулся Хёнджин. — И потому что хочу посмотреть на этого рыжего демона своими глазами. Он, правда, такой наглый, как ты рассказываешь? — Он хуже. — О, я уже люблю его. --- К полудню комната была пуста. Абсолютно. Ни коробок, ни велосипеда, ни мёртвого будильника. Только голые серые стены и пыль на полу. — Следующий этап — краска — объявил Минхо, доставая банки. — Светло-салатовый. Хёнджин уставился на банку, как на инопланетный артефакт. — Светло-салатовый? — переспросил он. — Ты уверен? Этот цвет... он нежный. Твой дикий кот захочет розовый с блёстками? — Джисон любит нежные цвета — сказал Минхо, открывая банку. — Я видел, как он смотрел на салатовый свитер в магазине. И сказал, что это «красиво, но мужчины такое не носят, засмеют». — И ты запомнил? — Я многое запоминаю. — Ты запоминаешь всё, что касается его — поправил Хёнджин, беря валик. — Это называется «любовь», Минхо. У тебя симптомы. — У меня симптомы аллергии на дураков. — Минхо макнул валик в краску и с размаху провёл по стене. — Работай давай. Красить стены вдвоём оказалось веселее, чем в одиночку. Хёнджин, который никогда не красил стены в своей жизни (он жил в квартире, которую снимал уже с готовым ремонтом), умудрился измазаться с ног до головы за первые пятнадцать минут. — Как ты это делаешь?! — возмущался Минхо, глядя на зелёные разводы на лице Хёнджина. — Краска на стене, а не на тебе! — Искусство требует жертв! — Хёнджин гордо подставил щёку. — Как тебе? Идёт мне салатовый? Я думаю, это мой цвет. — Твой цвет — оранжевый. Как у заключённых. — Злой ты сегодня. — Хёнджин продолжал красить, но уже аккуратнее. — Это потому что ты волнуешься? Или потому что мы не ели с утра? — Мы ели пончики. — Пончики — это не еда. Это десерт. — Хёнджин достал телефон. — Закажу пиццу. Ты какую будешь? — Всё равно. — А Джисон какую любит? Минхо замер на секунду. — С ананасами — сказал он, и в голосе проскользнуло что-то тёплое. — Он любит ананасы на пицце. Говорит, что это «лучшее изобретение человечества после колеса». — Ты ненавидишь ананасы на пицце — прищурился Хёнджин. — Я закажу себе отдельную. Маргариту. — ...Минхо, ты безнадёжен. Ты заказываешь пиццу с ананасами для парня, который ещё даже не живёт у тебя. Ты понимаешь, насколько это... — Заткнись и заказывай — перебил Минхо, но уши у него снова покраснели. Хёнджин заказал пиццу. И, конечно, с ананасами (зачем, Джисона же и так тут нет, но Минхо не переубедить) И, конечно, маргариту для Минхо. И, конечно, лишнюю, с пепперони, для себя, потому что он «не собирается есть эту ананасовую мерзость». Пиццу они ели прямо на полу пустой комнаты, сидя на старых газетах, которые Минхо расстелил, чтобы не испачкать свежевыкрашенный пол. Стены уже подсохли, салатовый цвет выглядел мягким и уютным — не кричащим, не детским, а таким, в котором хотелось просыпаться по утрам. — Неплохо — признал Хёнджин, жуя пепперони. — Ты выбрал хороший оттенок. Я думал, будет хуже. — Хёнджин откусил ещё кусок. — А что дальше? Мебель? — Мебель привезут через час — сказал Минхо, сверяясь с часами. — Кровать, стол, шкаф, тумбочка. Всё заказано. — Ты всё продумал, да? — Полгода откладывал. Хёнджин присвистнул. — Полгода? Ты серьёзно? Ты полгода копил на комнату для него? — Он покачал головой. — И ты говоришь, что это просто опека. Минхо, опекуны не копят полгода на салатовые стены. Опекуны покупают раскладушку и говорят «спи, не воняй». А ты... ты... — Что я? — Ты влюблён — сказал Хёнджин просто, без издёвки. — И я не про отцовскую любовь. Я про настоящую. Про ту, от которой крышу сносит и хочется делать глупости. Минхо молчал. Смотрел на салатовую стену. — Он ещё ребёнок — повторил он. — Ему семнадцать. — Ему через две недели восемнадцать — парировал Хёнджин. — И он не ребёнок. Он молодой человек, который уже три года флиртует с тобой в кабинете для допросов. Ты думаешь, я не заметил, как ты рассказывал про его «ты сегодня особенно красивый»? Ты улыбался, Минхо. Ты улыбался, когда говорил, как он тебя бесит. — Я не улыбался. — Ты улыбался как дурак. Как влюблённый дурак. Минхо швырнул в Хёнджина пустой бумажный стакан из-под кофе. — Заткнись и помогай собирать мебель. Мебель привезли ровно в два часа дня. Двое грузчиков в синих комбинезонах затащили в комнату коробки, из которых торчали ножки столов и доски для кровати. Минхо подписал бумаги, дал чаевые (Хёнджин закатил глаза: «Ты даёшь чаевые грузчикам? Ты вообще нормальный?») и закрыл дверь. — Ну что — сказал он, потирая руки. — Приступаем. Сборка мебели — это отдельный вид пытки. Хёнджин, который был мастером на все руки, когда дело касалось полицейских отчётов и задержаний, оказался совершенно беспомощен перед шуруповёртом и инструкцией на корейском, в которой половина слов была написана мелким шрифтом. — Смотри — говорил Минхо, тыча в схему. — Здесь нужно прикрутить боковину к центральной панели. Видишь? — Вижу — хмурился Хёнджин. — Но куда вкручивать эти... штуки? — Штуки называются «шурупы», Хёнджин. Ты полицейский. Ты должен знать, что такое шурупы. — Я знаю, что такое шурупы! Я не знаю, куда их вкручивать! — В дырки, Хёнджин. В дырки. Ты когда-нибудь собирал мебель? — Нет. Я живу с тем, что купил уже в собранном виде. — О боже. — Минхо уткнулся лбом в коробку. Они спорили, ругались, перекручивали шурупы, теряли детали, один раз чуть не подрались, когда Хёнджин попытался прикрутить ножку стола к стене («Это стена! Ножка стола не крепится к стене! Это стол, а не полка!»), и в итоге к шести часам вечера комната начала обретать форму. Кровать была собрана. Не шаталась (почти). Стол стоял ровно. Тумбочка идеально вписалась в угол. Шкаф, который они собирали дольше всего (потому что инструкция к нему была на китайском, а Хёнджин утверждал, что «все китайские иероглифы одинаковые»), наконец-то встал на место и не рухнул при первом же прикосновении. — Готово — выдохнул Минхо, вытирая пот со лба. — Осталось только... — Разложить вещи — закончил Хёнджин. — Да, я знаю. Минхо открыл пакеты. Хёнджин ахнул. Потому что пакетов было много. Очень много. Из них вываливались футболки — чёрные, белые, серые, с принтами и без. Штаны — джинсы, треники, шорты. Худи — три штуки, разных цветов, все мягкие на ощупь. Носки — целая пачка, потому что Джисон терял носки с катастрофической скоростью. Нижнее бельё — Минхо покраснел, когда доставал его, а Хёнджин заржал так, что чуть не упал. — Ты купил ему трусы?! — Хёнджин держался за живот. — Ты серьёзно? Это уже не опека, Минхо! Это уровень «мы живём вместе и делим бюджет»! — Он их теряет! — рявкнул Минхо, хватая бельё и запихивая в ящик комода. — У него вечно всё дырявое или маленькое! Он растёт! — О, боже— Хёнджин вытер слёзы. — Ты даже его рост знаешь. Ты знаешь размер его трусов, Минхо. Как ты это объяснишь? — Я полицейский. Я наблюдательный. — Ты влюблённый идиот. Но милый. Минхо закатил глаза и продолжил раскладывать вещи. В шкафу теперь висели аккуратные ряды футболок и худи. На полках лежали стопки джинсов и толстовок. В ящиках — носки и то, о чём Минхо старался не думать. — Полотенце тоже купил? — спросил Хёнджин, заглядывая в ванную. — Купил. И зубную щётку. И пасту. И шампунь. — Минхо — Хёнджин положил руку ему на плечо. — Ты сейчас похож на наседку. Мамочку-наседку, которая готовит гнездо для своего птенца. — Я не мамочка. — Ты папочка. — Хёнджин хлопнул его по спине. — который купил мягкий коврик для своей принцессы чтобы было мягко. — Он посмотрел на пол, где действительно лежал пушистый белый ковёр, и покачал головой. Минхо хотел возразить, но в этот момент его взгляд упал на угол комнаты, где он планировал поставить... гитару. Он не сказал Хёнджину про гитару. Это был секрет. Подарок на день рождения, который он заказал месяц назад в музыкальном магазине. Акустическая, с деревянным корпусом, не слишком дорогая, но и не дешёвая — такая, на которой приятно учиться. Он видел, как Джисон смотрит на уличных музыкантов. Как замирает, когда слышит аккорды. Как говорит «хён, я бы хотел однажды сыграть что-нибудь красивое, но у меня никогда не было гитары, и учиться негде, и вообще, это не для таких, как я». Таких, как я. Минхо запомнил эти слова. И поклялся себе, что когда-нибудь Джисон скажет по-другому. — Ты чего задумался? — спросил Хёнджин, замечая, что друг завис. — Ничего. — Минхо тряхнул головой. — Давай заканчивать. Осталось фиолетовую подсветку настроить. — Фиолетовую? — Хёнджин поднял бровь. — Ты ещё и подсветку купил? — Для атмосферы. — Для атмосферы? Ты говоришь как дизайнер интерьеров, а не как полицейский. — Я многогранная личность. Хёнджин фыркнул, но помог натянуть гирлянду фиолетовых огней вдоль потолка. Когда они включили её впервые, комната преобразилась — мягкий, тёплый свет окутал салатовые стены, белый ковёр, новую кровать. Стало уютно. По-настоящему уютно. — Чёрт — сказал Хёнджин, оглядывая результат. — Это выглядит... как настоящая мечта подростков. Минхо стоял посреди комнаты и молчал. Он представлял, как Джисон войдёт сюда. Как его глаза расширятся. Как он прижмёт руки к груди и скажет что-нибудь вроде «хён, ты чокнулся» или «это всё мне?». Как он ляжет на эту кровать, раскинув руки, и будет смотреть в потолок с фиолетовыми огнями. — Он будет счастлив — тихо сказал Хёнджин, читая его мысли. — Ты сделал всё правильно. — Я надеюсь — ответил Минхо. — Он будет счастлив, потому что ты сделал это для него. — Хёнджин взъерошил ему волосы. — Ладно, я поехал. Завтра на работу. А ты... ты молодец, Минхо. Серьёзно. — Спасибо, что помог. — Всегда пожалуйста — Хёнджин уже был в дверях, но обернулся. — И, Минхо? — М? — Скажи ему. Когда придёт время. Не тяни. А то этот кот сам тебе скажет. Хёнджин ушёл. Минхо остался один в комнате, которая теперь ждала своего хозяина. Он выключил свет, включил фиолетовую подсветку и постоял ещё немного, представляя, как завтра вечером Джисон вернётся из дома его мамы — счастливый, накормленный, обожаемый, а потом через две недели зайдёт в эту комнату и будет здесь жить. А потом он улыбнулся и пошёл мыть посуду после пиццы. --- Две недели до дня рождения Джисона прошли в режиме абсолютного, необъяснимого, почти пугающего спокойствия. Минхо не верил своим ушам, когда проверял утренние сводки. Ни одного инцидента с участием рыжего подростка. Ни краж, ни драк, ни попыток угона. Джисон ходил в детдом, учил (ну, пытался учить) биологию к экзаменам, помогал воспитательнице мыть посуду и даже не флиртовал с Минхо сверх меры. Ну, почти. — Ты чего такой тихий? — спросил Минхо, когда они в очередной раз сидели в кабинете — Джисон пришёл просто так, без преступления, потому что «скучал, хён, а ты меня не навещаешь». — А что мне делать? — пожал плечами Джисон, жуя печенье, которое Минхо купил ему в автомате. — Я теперь взрослый почти. Взрослые не угоняют машины. — С каких это пор? — С сегодняшних. — Джисон облизнул пальцы от крошек. — Я решил стать хорошим. Ради одного человека. — И кто же этот счастливчик? — Ты не знаешь. Это секрет. Минхо хмыкнул, но внутри у него всё потеплело. Он знал, что «один человек» — это он. Джисон не умел врать. Точнее, умел, но только когда это касалось преступлений. В остальном — он был прозрачен, как стекло. — Молодец — сказал Минхо, пряча улыбку за кружкой с ромашкой. — Продолжай в том же духе. — А что мне за это будет? — Джисон подался вперёд, и в глазах загорелись знакомые бесовские огоньки. — Награда какая-нибудь? Например, поцелуй от прекрасного лейтенанта? — Например, я не посажу тебя в камеру за мелкое хулиганство. Это твоя награда. — Скучный ты, хён. — Законопослушный. Джисон закатил глаза, но улыбнулся. И Минхо подумал — может, он и правда меняется? Может, эти недели без преступлений — не случайность? Может, Джисон наконец понял, что ему не нужно воровать рамён и угонять машины, чтобы его заметили? Минхо радовался. Зря. День рождения Джисона выпал на пятницу. Минхо планировал идеальный день: утром заехать в детдом, забрать Джисона с собой в участок (оформить официальное разрешение на временное проживание, потому что опека — это долго, а временная регистрация — быстро), потом поехать домой, показать комнату, вручить гитару. Ключи от квартиры лежали в кармане. Гитара — в спальне, упакованная в коробку с бантиком. Торт с кремовой розочкой ждал в холодильнике. План был идеальным. Он рухнул в 9:07 утра, когда Минхо только зашёл в отдел. — Лейтенант Ли! — Чон нёсся по коридору с таким видом, будто за ним гнались черти. — Патрульная машина номер 407! Угнана! Минхо замер. — Кем? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Хан Джисон! — выпалил Чон. — Снова! Он доехал до ветклиники в соседнем квартале, там его и сняли с машины! Говорит, что у него была важная миссия! Минхо закрыл глаза. Посчитал до десяти. Мысленно пристрелил себя, воскресил, пристрелил снова, а потом ещё раз, для верности. Две недели. Две недели тишины и покоя. Две недели, когда Минхо почти поверил, что Джисон изменился. И что в свой восемнадцатый день рождения он проснётся другим человеком — взрослым, ответственным, законопослушным. Но нет. Джисон остался Джисоном. Рыжим котом, который не может пройти мимо приключения. И который, судя по всему, решил отметить своё совершеннолетие самым эпичным способом. — Где он? — спросил Минхо, уже натягивая куртку. — В кабинете для допросов. С котёнком. — С кем? — С котёнком, лейтенант. Он нашёл котёнка на дороге. И повёз его в ветклинику. На полицейской машине. Потому что, цитирую, «скорая для животных долго едет, а хён не брал трубку». Минхо выдохнул. Так, что, кажется, из лёгких вышло всё тепло, которое в них было. Он пошёл в кабинет для допросов. Джисон сидел на стуле. Босиком (кеды он, видимо, скинул, чтобы удобнее было жать на педали). В футболке с дыркой на плече. И с рыжим комочком шерсти на коленях. Котёнок был крошечным. Размером с ладонь. Огненно-рыжим, с белыми лапками и огромными нахальными глазами. Он сидел на коленях у Джисона, прижимался к его животу и тихонько мяукал — не испуганно, а требовательно, будто говорил: «Ну и где моё молоко?». Джисон, увидев Минхо, виновато улыбнулся. Но в глазах — ни капли раскаяния. Только восторг. — Хён! — сказал он, прижимая котёнка к груди. — Ты не поверишь! Я нашёл его! Он сидел на дороге! Прямо посреди проезжей части! Я не мог пройти мимо! — Поэтому ты угнал полицейскую машину — ровным голосом сказал Минхо. — У него лапка болела! Я повёз его в ветклинику! А пешком я не успевал, у них приём до одиннадцати! А автобусы ходят раз в час! А ты трубку не брал! — Я был на совещании. — Вот именно! — Джисон ткнул пальцем в Минхо. — Ты был на совещании! А котёнок страдал! Я должен был действовать! — Угоняя полицейскую машину. — Угоняя полицейскую машину — кивнул Джисон. — Да. Именно. Минхо посмотрел на него. На рыжие, торчащие во все стороны волосы. На фингал под глазом (новый, потому что старый уже зажил). На руки, которые бережно, как самое дорогое сокровище, держали котёнка. И на глаза — огромные, блестящие, в которых читалось: «Я знаю, что ты злишься, но ты всё равно меня простишь, потому что ты — это ты». — Он твой? — спросил Минхо, кивая на котёнка. — Теперь мой — сказал Джисон, и в голосе не было ни капли сомнения. — Я назвал его Дори. — ...Дори? — Он рыжий, как я. И наглый, как я. И он будет жить со мной. — Джисон поднял котёнка к своему лицу и поцеловал в макушку. — Правда, Дори? Ты будешь жить со мной? Котёнок мяукнул. Минхо вздохнул. Тяжело. Обречённо. С той вселенской усталостью, которая накапливается годами работы с рыжими котами. — Ладно — сказал он. — Пошли. — Куда? — Джисон вскочил со стула, прижимая Дори к груди. — В камеру? В изолятор? На расстрел? — В детдом. — Минхо развернулся и направился к выходу. — За твоими вещами. Джисон замер. — ...Зачем? Минхо обернулся. Посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, в котором пряталось что-то тёплое и очень, очень уставшее. — Затем, Хан Джисон — сказал он, — что тебе сегодня исполнилось восемнадцать. И ночевать в детдоме ты больше не будешь. --- Дорога до детдома заняла пятнадцать минут. Джисон сидел на заднем сиденье, прижимая Дори к груди, и молчал. Молчал так, как молчат только когда боятся спросить. Когда внутри всё кипит, но слова застревают в горле, потому что ответ может оказаться не тем, что ты хочешь услышать. Минхо смотрел на него в зеркало заднего вида. На эти огромные глаза, на дрожащие ресницы, на руки, которые гладили рыжую шёрстку, будто искали в ней утешение. Он хотел сказать. Прямо сейчас. Остановить машину, повернуться и сказать: «Джисон, ты будешь жить у меня. Навсегда. Я подготовил для тебя комнату. Я купил тебе гитару. Я хочу, чтобы ты был рядом...» Но слова не шли. Он боялся. Боялся, что Джисон не захочет. Что для него Минхо — просто добрый полицейский, который платит штрафы и покупает рамён. Поэтому он молчал. И Джисон молчал. Дори мяукал. В детдоме их встретила воспитательница. Она улыбалась, вытирая слёзы краем фартука. — Мы знали — сказала она, обнимая Джисона. — Мы все знали, что этот день настанет. — Какой день? — спросил Джисон, но голос у него сел, и вопрос прозвучал почти шёпотом. — Твой день — ответила воспитательница. — Когда ты найдёшь дом. Она отпустила его, погладила по голове и отошла, оставляя их наедине с Минхо. Джисон стоял посреди коридора, сжимая Дори так сильно, что котёнок возмущённо пискнул. Его вещи уже были собраны — рюкзак, пара пакетов, старая куртка, которую Минхо клялся выбросить, но Джисон всё равно её носил. — Это всё? — спросил Минхо. — Всё — кивнул Джисон. — У меня немного вещей. — Теперь будет больше. Джисон ничего не сказал. Только посмотрел на Минхо — долго, внимательно, будто видел его в первый раз. Потом они попрощались. С воспитательницей, которая плакала. С младшими детьми, которые облепили Джисона, как муравьи, и кричали «Джисон-хён, не уходи!». С Сохён, той самой, которой Минхо приносил лисёнка — она подарила Джисону рисунок, на котором был нарисован рыжий человек с огромной улыбкой и подпись «Ты лучший». Джисон улыбался. Крепился. Но Минхо видел, как дрожат его губы. Когда они вышли на улицу, солнце уже клонилось к закату. Дори заснул в рюкзаке, высунув наружу только розовый носик. Минхо положил вещи в багажник. Открыл переднюю дверь. — Садись — сказал он. Джисон сел. На переднее сиденье. Впервые. Минхо сел за руль, завёл машину. Они выехали со стоянки и поехали по знакомой дороге — но не в сторону участка, не в сторону детдома, а куда-то ещё. Джисон смотрел в окно. На огни, которые зажигались один за другим. На людей, которые шли домой. На жизнь, которая продолжалась, несмотря ни на что. — Хён — сказал он наконец. — Куда мы едем? Минхо молчал. Сжимал руль. Смотрел на дорогу. — Хён? — повторил Джисон, и в голосе появилась паника. — Мы едем в участок? Меня посадят? Я же... я же просто хотел помочь котёнку! Ты не можешь... — Домой — перебил Минхо. Джисон замолчал. В машине стало тихо. Так тихо, что Минхо услышал, как Дори вздохнул во сне. — ...Домой? — прошептал Джисон. — К кому домой? — Ко мне — сказал Минхо, и голос у него дрогнул. — Ты будешь жить у меня, Хан. Джисон смотрел на него. Глаза стали огромными, влажными. Нижняя губа дрожала. — Ты... — начал он и запнулся. — Ты серьёзно? — Я никогда не был серьёзнее — ответил Минхо, не отрывая взгляда от дороги, потому что если он посмотрит на Джисона сейчас, то не сможет продолжать. — Я подготовил для тебя комнату. Перекрасил стены. Купил мебель. Копил полгода. — Ты копил полгода? — голос Джисона сорвался на писк. — Я копил полгода — повторил Минхо. — И если ты сейчас не перестанешь смотреть на меня так, я врежусь в столб. — Хён... — Не плачь. — Я не плачу — соврал Джисон, вытирая глаза рукавом. — У меня просто... просто аллергия. — На что? — На тебя. На твою доброту. На то, что ты... — Джисон всхлипнул и замолчал. Минхо не выдержал. Он свернул на обочину, заглушил двигатель и повернулся к Джисону. — Иди сюда — сказал он, открывая руки. Джисон не заставил себя ждать дважды. Он перемахнул через рычаг переключения передач (чуть не задев Дори, который возмущённо пискнул из рюкзака), плюхнулся на колени к Минхо и вцепился в него как котёнок. Обхватил руками за шею, уткнулся лицом в плечо и замер. — Спасибо — прошептал он. — Спасибо-спасибо-спасибо. Минхо обнял его в ответ. Крепко. — Ты дурак — сказал он, утыкаясь носом в рыжие волосы. — Ты самый большой дурак, которого я встречал. Ты угнал полицейскую машину. В день своего восемнадцатилетия. Ты мог сесть в тюрьму. — Но я не сел — пробормотал Джисон ему в плечо. — Потому что у тебя есть я. — Потому что у меня есть ты — повторил Джисон. Они сидели так несколько минут. Дори выбрался из рюкзака, забрался Джисону на колени и свернулся калачиком между ними, урча, как маленький трактор. — Поехали — сказал наконец Минхо, отстраняясь. — Нас дома ждёт торт. — Торт? — Джисон поднял голову. Глаза красные, нос распухший, но улыбка — во весь рот. — Шоколадный, как ты любишь — кивнул Минхо. --- Квартира встретила их запахом ванили и чего-то ещё — тёплого, домашнего, что невозможно описать словами. Минхо помог Джисону занести вещи (рюкзак, пакеты, спящего Дори в переноске, которую они купили по дороге в зоомагазине), поставил всё в прихожей и сказал: — Закрой глаза. — Что? — Джисон замер с Дори на руках. — Закрой глаза, Хан. И не подглядывай. — Хён, это нечестно... — Я сказал — закрой. Джисон вздохнул, но послушался. Зажмурился так сильно, что на лбу появились морщинки. Дори завозился у него на руках, но быстро успокоился. Минхо взял его за плечи и медленно повёл по коридору. Мимо кухни, мимо ванной, мимо своей спальни. В комнату которая ждала своего хозяина. — Открывай — сказал он. Джисон открыл глаза. И замер. Комната была... нереальной. Салатовые стены, которые он любил, но никогда не признавался. Белый пушистый ковёр, на который так хотелось упасть лицом и не вставать. Фиолетовая подсветка вдоль потолка, мягкая, как вечернее небо. Кровать — одноместная, но с таким толстым матрасом, что на ней, наверное, можно было спать вечно. Рядом — тумбочка с лампой и стопкой книг (Минхо купил несколько детективов, потому что Джисон говорил, что хочет научиться читать на корейском лучше). Письменный стол — чистый, светлый, с отсеками для учебников, которые Минхо уже частично заполнил (потому что экзамены не за горами). Шкаф — огромный, до потолка, полный одежды. Новых футболок, джинсов, худи, носков, всего того, о чём Джисон даже мечтать не смел. А в углу — гитара. Новая, блестящая, с деревянным корпусом и бантиком на грифе. Джисон стоял посреди этой комнаты, с Дори на руках, и не мог дышать. — Это... — начал он и запнулся. — Это всё... мне? — Тебе — сказал Минхо. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди, и делал вид, что не замечает, как у самого перехватывает горло. — Комната твоя. Одежда твоя. Гитара — подарок на день рождения. И Дори — твой. Всё твоё. — Хён... — Джисон повернулся к нему, и по щекам текли слёзы. Он даже не пытался их вытирать — они текли сами, капали на Дори, который возмущённо мяукал, но Джисон его не отпускал. — Хён, я... я не знаю, что сказать. — Ничего не говори. — Но я... — Хан Джисон — Минхо шагнул в комнату, подошёл к нему и взял за плечи. — Ты сейчас расплачешься на ковёр. А ковёр новый. Я его только вчера пропылесосил. Джисон всхлипнул. И тогда всхлип перерос в нечто большее — в рыдание, которое он сдерживал три года. Всю боль, всё одиночество, все страхи, что он никому не нужен, что его выгонят, что он останется на улице — всё это вырвалось наружу. Он уткнулся лицом в плечо Минхо, прижимая Дори между ними, и заплакал. Навзрыд. Как маленький ребёнок, который наконец-то нашёл маму. — Т-т-ты не выг-гонишь меня? — всхлипывал он. — Ты не выг-гонишь? — Не выгоню — Минхо обнял его, прижал к себе, погладил по спине — медленно, успокаивающе, как гладят испуганного котёнка. — Никогда не выгоню, дурак. — И Д-дори тоже? — И Дори. Джисон всхлипнул и засмеялся одновременно. Вышло нелепо, со слезами и соплями, но Минхо смотрел на него и думал: «Господи, какой же он милый». — Посмотри на меня — сказал он. Джисон поднял голову. Глаза красные, щёки мокрые, нос распухший — и самый счастливый человек на свете. — Добро пожаловать домой, Хани — сказал Минхо. И поцеловал его в лоб. Долго, нежно, оставляя на коже тепло своих губ. Джисон закрыл глаза. Выдохнул. И впервые за восемнадцать лет почувствовал, что он не один. — Я люблю тебя, хён — прошептал он. — Очень-очень сильно. — Я знаю — ответил Минхо, прижимая его к себе ещё крепче. Дори мяукнул, выбираясь из их объятий, спрыгнул на пол и побежал исследовать новую территорию. --- Месяц. Тридцать дней. Семьсот двадцать часов. Сорок три тысячи двести минут — и каждая из них Минхо боролся с самим собой. Джисон оказался ещё более невыносимым, чем когда жил в детдоме. Потому что теперь у него был доступ к Минхо 24/7. И он пользовался этим доступом безбожно, беззастенчиво, с той наглостью, на которую способен только рыжий кот, твёрдо уверенный в своей неприкосновенности. Утро начиналось с того, что Джисон врывался в спальню Минхо (свою дверь он принципиально закрывал, но только для вида, потому что Минхо всё равно находил его по утрам на своём диване, в своей футболке, с Дори на животе) и сообщал: — Хён, я видел сон, где ты меня целовал. Рассказать подробности? — Нет — отвечал Минхо, натягивая одеяло на голову. — Там было очень подробно. С языком. — Вон. — И ты говорил, что я красивый. — Хан Джисон, если ты сейчас же не выйдешь... — А ещё ты называл меня «мой хороший». — Джисон садился на край кровати и хлопал ресницами. — Ты часто меня так называешь во сне? Минхо вскакивал, хватал подушку и запускал её в Джисона. Тот ловко уворачивался, хохотал и убегал на кухню — готовить завтрак. Теперь он умел готовить завтрак. Не идеально, но хотя бы не поджигал кухню. Дори сидел на подоконнике и наблюдал за этим цирком с видом знатока. За завтраком Джисон умудрялся флиртовать даже с тостом. — Хён, посмотри — говорил он, поднося тост ко рту. — Я сейчас откушу. Ты хочешь откусить с другой стороны? У нас будет косвенный поцелуй. — Я хочу, чтобы ты замолчал. — Это тоже косвенный поцелуй? Словами? — Джисон. — Люблю тебя. — Ешь. — Ты красиво хмуришься по утрам. Минхо пил кофе и смотрел в стену. В стену было безопасно. Стена не флиртовала. Стена не смотрела на него огромными влажными глазами. Стена не говорила «хён, я так рад, что я у тебя живу». Он видел в Джисоне ребёнка. Он должен был видеть в Джисоне ребёнка. Он был полицейским. Он задерживал педофилов. Он знал, какими глазами смотрят на детей те, кто переступает черту. И он никогда, никогда не хотел стать одним из них. Но Джисон больше не был ребёнком. Ему исполнилось восемнадцать. Он был взрослым. Он сдавал экзамены (усердно, Минхо проверял), он готовился к поступлению в колледж (на ветеринара, потому что «хён, я хочу работать с животными, они лучше людей»), он убирался в своей комнате (почти), он мыл посуду (и иногда бил тарелки, но Минхо купил новые, пластиковые). Он был взрослым, красивым, умным и таким желанным, что Минхо просыпался по ночам от того, что ему снился Джисон. В этих снах он не называл его «ребёнком». В этих снах всё было иначе. И Минхо ненавидел себя за это. — Ты какой-то дерганый в последнее время — заметил Хёнджин, когда они обедали в участке. — Это из-за кота? — Какого кота? — Рыжего. Который теперь живёт у тебя. Который спит в твоей футболке. — Он не спит в моей футболке. — Минхо, я видел фото в сторис. Он в твоей футболке. С котёнком на животе. И подписью: «Мои мальчики». — Откуда у тебя его сторис? — Он меня добавил. Мы теперь друзья. Он милый. — Он дьявол. — Он влюблённый дьявол — поправил Хёнджин, жуя салат. — И ты влюблённый полицейский. И это нормально. — Это не нормально — отрезал Минхо. — Я знал его, когда ему было четырнадцать. Я вытирал ему сопли, когда он плакал. Я покупал ему форму в школу. Я... — Ты спас его — закончил Хёнджин. — А теперь он вырос. И он хочет быть с тобой. Не как с папой. Как с мужчиной. — Хёнджин. — Что? Я прав. И ты это знаешь. Поэтому ты такой дерганый. Потому что он тебе нравится. Потому что когда он говорит «люблю тебя», ты хочешь ответить тем же. Но ты боишься. Минхо молчал. Потому что Хёнджин был прав. Как всегда. — Сходи к Чану — посоветовал Хёнджин, доедая салат. — Он умный. Он тебе мозги вправит. Скажет, что ты идиот, но в хорошем смысле. — Чан тоже скажет, что это неправильно. — Чан скажет, что это правильно, если ты счастлив. — Хёнджин поднялся из-за стола. — Иди. Я прикрою тебя перед начальником. Минхо пошёл. --- Бан Чан ждал его в своей квартире, которая пахла музыкой и кофе. Чан был продюсером, работал с молодыми артистами, писал песни и вообще был тем человеком, к которому Минхо шёл за советом с тех пор, как они познакомились пять лет назад на одном из полицейских концертов (долгая история, связанная с украденной гитарой и Чаном, который тогда ещё был никому не известным музыкантом). Дверь открыл не Чан. — Минхо-хён! — Феликс, младший брат Чана, кинулся ему на шею с такой силой, что Минхо едва устоял на ногах. Феликсу было двадцать. Он был ярким, как солнце, светловолосым, с веснушками на щеках и улыбкой, которая могла растопить антарктический ледник. Минхо обожал его. Как младшего брата. Как друга. Как того, кто всегда поднимал настроение одним своим присутствием. — Феликс — Минхо потрепал его по светлым волосам, чувствуя, как напряжение в плечах немного спадает. — Ты вырос? — Я всегда был высокий! — Феликс отстранился, сияя. — Это ты просто старый и сутулишься. — Мне двадцать пять. — О, так ты древний — засмеялся Феликс. — Чан-хён ещё старше, ему двадцать восемь. Вы оба деды. Из коридора донёсся голос Чана: — Я слышал! — Я знаю! — крикнул Феликс в ответ и взял Минхо за руку, таща в гостиную. — Проходи, хён. Чан сварил кофе, хотя он варит отвратительно, но ты не говори ему, что я сказал. — Я слышал! — снова донёсся голос Чана. — Я знаю! — Феликс подмигнул Минхо и убежал в свою комнату — собираться на встречу с друзьями, оставив Минхо одного в гостиной. Чан вышел через минуту с двумя чашками кофе. Поставил одну перед Минхо, сел напротив и сказал: — Рассказывай. Минхо рассказал. Всё. Про то, как Джисон флиртует с утра до ночи. Про то, как он говорит «люблю тебя» каждый день, а Минхо не может ответить, потому что это неправильно. Про то, как он просыпается по ночам от снов, в которых Джисон не называет его «хён». Про то, как он ненавидит себя за эти сны. Про то, что он полицейский. Про то, что он задерживал таких, как он сам, если посмотреть с другой стороны. Про то, что он боится. Про то, что он больше не знает, где заканчивается опека и начинается что-то другое. Чан слушал молча. Пил кофе. Кивал. Когда Минхо закончил, в комнате повисла тишина. — Ты идиот — сказал наконец Чан. — Я знаю — кивнул Минхо. — Нет, ты не просто идиот. Ты идиот в квадрате. В кубе. В четвёртой степени. — Спасибо, очень поддерживает. — Я не закончил. — Чан отставил чашку и наклонился вперёд. — Ты идиот, потому что мучаешь себя из-за того, что давно уже не проблема. Джисону восемнадцать. Он совершеннолетний. По закону ты можешь делать с ним что угодно — в разумных пределах, конечно. И никто не назовёт тебя преступником, потому что ты не преступник. Ты мужчина, который влюбился в мужчину. И это нормально. — Но я знал его, когда он был ребёнком — упрямо повторил Минхо. — И что? Это нормально, что это чувство пришло не сразу. Нормально, что оно выросло из опеки. Нормально, что ты не заметил, как оно изменилось. Минхо молчал. Чан продолжил: — Хёнджин — идиот, но в этом вопросе он прав. Ты влюблён. И ты боишься. Но бояться нечего. Джисон — не ребёнок. Он взрослый парень, который знает, чего хочет. И он хочет тебя. Это видно за километр. Минхо открыл рот, закрыл. — И потом — Чан откинулся на спинку дивана, — ты же не первый день живёшь. Ты же чувствуешь, что это правильно. Что когда вы рядом — вам хорошо. Что вы дополняете друг друга. Что он делает тебя счастливее. А ты — его. — Я боюсь — признался Минхо тихо. — Боюсь, что если я скажу ему, как на самом деле я к нему отношусь, он... испугается. Может он флиртует в шутку, просто чтобы побесить меня. Может он подумает, что я пользуюсь тем, что он живёт у меня. Или... — Или он скажет, что любит тебя в ответ — закончил Чан. — По-настоящему. Не как «хён, ты классный», а как «Минхо, я хочу быть с тобой». Минхо закрыл лицо руками. — Я не знаю, что делать. — Знаешь — Чан положил руку ему на плечо. — Ты просто боишься признаться себе. Но когда ты перестанешь бояться, всё встанет на свои места. — Откуда ты знаешь? — Потому что я старше и мудрее — усмехнулся Чан. — И потому что я видел, как ты смотришь на его фотографии в телефоне, когда думаешь, что никто не видит. Минхо покраснел. — Я не смотрю на его фотографии. — Смотришь. Мне Хёнджин фокус присылал. Ты пялился на его селфи с котом и улыбался как дурак. — Это был не я. — Это был ты, идиот. — Чан встал и забрал пустые чашки. — Мой тебе совет: перестань себя мучить. Поговори с ним. Скажи, что чувствуешь. Худшее, что может случиться — он тебя отвергнет. Но ты же полицейский. Тебя не уволят за отказ в любви. — А если он согласится? — спросил Минхо, поднимая голову. — Тогда ты будешь самым счастливым человеком на свете. — Чан улыбнулся. — И я скажу: «Я же говорил». Минхо хотел что-то ответить, но в этот момент из комнаты вылетел Феликс, готовый к выходу. — Я ухожу! — объявил он, натягивая куртку. — Встреча с друзьями! Чан-хён, не скучай! Минхо-хён, передавай привет своему рыжему парню! Я хочу с ним познакомиться! — Он не мой парень — машинально сказал Минхо. — Пока не твой — Феликс подмигнул. — Но я верю в вас! Он выбежал за дверь, хлопнув ею так, что картины на стенах зашатались. Чан и Минхо переглянулись. — Твой брат — копия Джисона — сказал Минхо. — Знаю — вздохнул Чан. — Поэтому я так быстро старею. Минхо посидел ещё немного, поблагодарил Чана за разговор и поехал домой. В голове было пусто. --- Дома его встретил Дори. Маленький рыжий котёнок вырос за месяц — теперь он был не таким уж маленьким, но всё таким же наглым. Он сидел на пороге, смотрел на Минхо жёлтыми глазами и требовательно мяукал. — Где твой хозяин? — спросил Минхо, снимая обувь. Дори мявкнул в сторону комнаты Джисона. Минхо прошёл по коридору. Дверь в комнату Джисона была приоткрыта. Изнутри доносился звук — кто-то пытался настроить гитару. Он заглянул внутрь. Джисон сидел на кровати, обложенный учебниками. Гитара лежала рядом — он брал её, когда уставал от зубрёжки, и пытался извлечь из струн что-то похожее на музыку. Пока получалось не очень, но он старался. Увидев Минхо, Джисон просиял. — Хён! Ты пришёл! Я скучал! — Меня не было три часа. — Это вечность! — Джисон отложил гитару и похлопал по кровати рядом с собой. — Садись. Рассказывай, как прошёл день. Я выучил два билета по биологии. И один чуть не выучил, но забыл. Минхо сел на край кровати. Дори тут же запрыгнул к нему на колени и свернулся калачиком. — Ты какой-то задумчивый — заметил Джисон, заглядывая ему в лицо. — Что-то случилось? — Ничего — солгал Минхо. — Устал просто. — Хочешь, я сделаю тебе массаж? — Джисон уже тянул руки к его плечам. — Я научился! В интернете! — Не надо. — А чай? Принести чай? С мятой? Ты любишь мяту. — Джисон. — Или может, ты хочешь, чтобы я рассказал анекдот? Я знаю один анекдот про полицейского и кота... — Джисон. — Минхо взял его за руки, останавливая жестикуляцию. — Просто... посиди со мной. Тихо. Джисон замолчал. Посмотрел на их соединённые руки. На пальцы Минхо, которые сжимали его запястья. На лицо Минхо, на котором читалась такая усталость, что не нужно было слов. — Хён — сказал он тихо. — Ты меня пугаешь. — Не бойся — ответил Минхо. — Просто... дай мне минуту. Они сидели так — молча, глядя друг на друга. Дори урчал на коленях. Где-то за окном ехали машины. В комнате пахло Джисоном — его шампунем, его учебниками, его гитарой. Всем тем, что стало для Минхо домом. — Я люблю тебя, хён — сказал Джисон в тишине. Не флиртуя. Не подмигивая. Просто — сказал. Минхо сжал его руки крепче. — Я знаю — ответил он. — Я тоже. Джисон замер. Глаза расширились. — Ты... правда? — Не сейчас — попросил Минхо, отпуская его руки. — Я ещё не готов. Просто... знай. Джисон кивнул. И больше ничего не сказал. Но улыбался он до самой ночи. И Дори получил за ужином двойную порцию — за то, что не мешал. --- После того разговора — того самого, где Минхо сказал «я тоже» — Джисон стал ещё более невыносимым. Минхо думал, что хуже уже некуда. Что потолок наглости достигнут. Что Джисон исчерпал лимит на объятия, флирт и кражу футболок. Как же он ошибался. Джисон, видимо, воспринял слова Минхо как зелёный свет. Разрешение. Приглашение. Карт-бланш на безудержное «я тебя люблю» во всех возможных формах. — Хён — говорил он с утра, заходя на кухню босиком, в одних шортах и футболке Минхо (которая была ему велика на два размера и висела на плечах, как платье). — Ты сегодня особенно красивый. Это новая причёска? Или ты просто выспался? — Я не выспался — бурчал Минхо, заваривая кофе. — Ты вчера храпел. — Я не храплю! — Ты храпишь как Дори, когда ему снится колбаса. — Дори не храпит. — Джисон подходил вплотную и заглядывал в лицо Минхо. — Ты врешь. Ты просто хочешь, чтобы я спал в своей комнате. — Хочу. — Но ты меня не выгоняешь. — Потому что бесполезно. — Минхо делал глоток кофе. — Ты всё равно придёшь. Как блоха. — Я не блоха. Я кот. Коты не бывают блохами. — Джисон прижимался к его спине, обнимал за талию и утыкался носом между лопаток. — Ты пахнешь вкусно. — Отцепись, я завтрак готовлю. — Я тебе помогаю. Морально. Минхо вздыхал. Но не отодвигался. И Джисон это знал. --- Диван в гостиной Минхо заменил через неделю после того, как Джисон переехал. Минхо долго выбирал новый — смотрел обзоры, сравнивал цены, читал отзывы. В итоге купил огромный, угловой, с мягкими подушками и таким количеством места, что на нём могли спать три человека, не касаясь друг друга. Джисон, увидев новый диван, восхищённо выдохнул: — Ого! Хён, ты купил диван-кровать? Мы будем на нём спать? — Мы будем на нём сидеть — поправил Минхо. — А спать мы будем в своих комнатах. — Скучно — протянул Джисон и тут же плюхнулся на диван, раскинув руки. — Но диван классный. Мягкий. Пахнет новым. — Не оближи его. — Я не буду лизать диван, хён. Я кот, а не собака. Дори, который сидел на подоконнике и наблюдал за происходящим, требовательно мяукнул. Он тоже хотел оценить новый диван. Джисон подхватил котёнка и устроил его у себя на животе. — Смотри, Дори. Это наш новый диван. Здесь мы будем смотреть фильмы, есть попкорн и обниматься. Много обниматься. Правда, хён? — Я не подписывался на обнимания — сказал Минхо, садясь в противоположный угол дивана. — Ты подписался, когда сказал «я тоже». — Это было не «я тоже» на обнимания. — А на что? Минхо покраснел и уставился в телефон. Джисон захихикал, прижимая Дори к груди. Дори зашипел — недовольно, потому что его отвлекли от важного дела (вылизывания лапы). Но фильмы они всё равно смотрели не на диване. Джисон принципиально отказывался сидеть в гостиной, когда спальня Минхо была так близко. И Минхо, вздыхая, тащил ноутбук в спальню, устраивался на кровати, и через минуту рядом уже лежал Джисон — втиснувшись под бок, положив голову на плечо, обняв за талию. — Ты мог бы лежать на своей половине — замечал Минхо. — Тут теплее — отвечал Джисон. — У нас центральное отопление. — Я не про батареи. Минхо замолкал. Потому что знал — Джисон прав. Тепло было не от отопления. Тепло было от них. После фильмов Джисон всегда делал вид, что заснул. Минхо знал, что тот прикидывается — по подрагивающим ресницам, по едва заметной улыбке в уголках губ. Но он не прогонял его. Укрывал одеялом, выключал свет и ложился рядом. А утром находил Джисона в своей футболке. Снова. — У тебя есть свои футболки — устало говорил Минхо, глядя, как Джисон выходит из душа в его старой серой футболке с надписью «Seoul Police». — Твои мягче — отвечал Джисон. — Они ношеные. В них уютно. — Они на тебе огромные. — Зато в них удобно — Джисон натягивал футболку на нос и вдыхал запах. — Они пахнут тобой. Это успокаивает. Минхо закатывал глаза. Но втайне ему нравилось. Нравилось видеть Джисона в своей одежде. Нравилось, что он ходит по квартире босиком, с влажными после душа волосами, с Дори на руках. Нравилось, что это стало обыденностью — их обыденностью. Он никогда не говорил этого вслух. Но Джисон и так знал. --- Каждый вечер, перед тем как лечь спать, Минхо заходил в комнату Джисона. Не потому, что должен был. Не потому, что Джисон просил. А потому, что это стало ритуалом. Той маленькой традицией, которая делала их домом. Джисон сидел на кровати, обложенный учебниками. Экзамены приближались, и он готовился с таким усердием, что Минхо иногда забывал — перед ним тот самый парень, который заходил в полицеский участок как к себе домой. — Поздно уже — говорил Минхо, заходя в комнату. — Иди спать. — Ещё пять минут — бормотал Джисон, не отрываясь от конспекта. — Я почти запомнил строение клетки. — Ты говорил это час назад. — Потому что клетка сложная, хён. В ней есть ядро, цитоплазма, мембрана... — Джисон поднял голову и улыбнулся. — А ещё в ней есть митохондрии — это энергетические станции клетки. Я запомнил, потому что ты моя энергетическая станция. — Это было ужасно. — Да ладно тебе, хён. Минхо подходил ближе, забирал из рук Джисона учебник (закладка на месте, страница не помята), закрывал его и клал на тумбочку. — Ложись. — Ты меня уложишь? — Джисон смотрел на него снизу вверх с притворной надеждой. — Я тебя убью, если ты не ляжешь. — Тоже неплохо. Джисон откидывался на подушку, натягивал одеяло до подбородка и смотрел, как Минхо поправляет лампу, проверяет, закрыто ли окно, убирает с пола разбросанные носки (Дори постарался). И ждал. Минхо наклонялся, целовал Джисона в лоб — коротко, сухо, почти по-отечески. Но губы задерживались на секунду дольше, чем нужно. — Сладких снов — говорил он. — Сладких, хён — отвечал Джисон. — Приходи во сне. Мы там погуляем. Минхо выключал свет и уходил. А Джисон лежал в темноте, прижимая к груди подушку, которая пахла Минхо (он стащил её из спальни хёна ещё на прошлой неделе), и улыбался. Дори, который спал в ногах, недовольно мявкал — его трясло от улыбок хозяина. --- Утром Джисон снова был в спальне Минхо. Джисон клялся, что не вставал с кровати. Но каждое утро Минхо находил его рядом — свернувшимся калачиком на краю кровати, с Дори на животе, с волосами, разметавшимися по подушке. — Хан Джисон — будил его Минхо. — Ты опять здесь. — Мне приснился кошмар — бормотал Джисон, не открывая глаз. — Мне снилось, что ты меня выгнал. — Я не выгонял тебя даже после угона машины. — Значит, это был страшный сон. Джисон тянулся к Минхо, обнимал его за шею и прижимался всем телом. Дори, оказавшийся между ними, возмущённо пищал. — Слезь — говорил Минхо, но не сдвигался с места. — Не слезу. — Ты как репей. — Я кот-репей. Новый вид. Минхо вздыхал. Гладил Джисона по спине — от лопаток до поясницы — и чувствовал, как тот расслабляется, как дыхание становится ровнее, как пальцы, вцепившиеся в его футболку, разжимаются. — Хён — шептал Джисон в его шею. — Мм? — Ты меня правда не выгонишь? — Правда. — Даже если я буду бесить? — Так ты меня бесишь уже четвертый год. — Даже если я стащу все твои футболки? — Ты уже стащил. — Даже если я провалю экзамены? — Ты не провалишь. — Откуда ты знаешь? — Потому что я заставлю тебя учить, даже если ты будешь плакать. Джисон поднимал голову, смотрел на Минхо влажными глазами и улыбался. — Ты лучший — говорил он. — Я знаю — отвечал Минхо. — А теперь вставай. У нас завтрак. И если ты опять сожжёшь тосты, я куплю хлебницу с замком. Джисон вскакивал с кровати, хватал Дори (который уже успел залезть под одеяло) и нёсся на кухню — готовить завтрак. Теперь он умел готовить не только тосты, но и яичницу, и даже овсянку (хотя Минхо подозревал, что овсянка была из пакетика). Минхо оставался в постели ещё на минуту. Смотрел на дверь, за которой скрылся рыжий вихрь, и думал: «Как же так вышло, что этот кошачий демон стал центром моей вселенной?». Ответа не было. Но Минхо больше не искал его. --- В участке теперь все знали про Джисона. Не про то, что он живёт у Минхо — это было официально, по документам. А про то, что Минхо влюблён. Хёнджин разболтал, конечно. Чон подозревал. Начальник делал вид, что ничего не замечает, но каждый раз, когда Джисон заходил в участок «просто проведать хёна», начальник уходил пить чай в другой кабинет. — Твой кот снова пришёл — говорил Чон, когда в приёмной раздавался звонкий голос: «Здравствуйте! А Минхо-хён здесь? Я ему обед принёс!». Минхо вздыхал. Выходил. Забирал у Джисона контейнер с едой (Джисон научился готовить лапшу и очень гордился этим) и говорил: — Ты мог просто позвонить. — А так веселее — отвечал Джисон. — Я тебя вижу. И все твои коллеги видят, какой у меня заботливый парень. — С каких это пор я твой парень? — Ну, пока не мой — поправлял Джисон. — Но я работаю над этим. Минхо закатывал глаза, забирал контейнер и возвращался в кабинет. А через минуту на его телефон приходило сообщение: «Хён, ты забыл меня поцеловать в щёчку. Я обиделся. Компенсируй вечером. 100 поцелуев. Считаю» Минхо прятал улыбку в контейнере с лапшой и отвечал: «Не дождёшься». Но вечером, когда они сидели на новом диване (Минхо всё-таки уговорил его посмотреть фильм в гостиной), Минхо наклонялся и целовал Джисона в макушку. Один раз. Коротко. Но Джисон считал. — Один — говорил он. — Осталось девяносто девять. Минхо вздыхал. Обнимал Джисона крепче и смотрел фильм, не замечая, что на экране происходит. Дори спал у них на коленях и видел сны о колбасе. В квартире было тепло и уютно. --- Минхо освободился рано. Настоящее чудо, граничащее с фантастикой — совещание отменили, начальник уехал на выездное заседание, а Чон сказал: «Лейтенант, идите домой, мы сами». Минхо не поверил своим ушам, переспросил три раза и, убедившись, что это не розыгрыш, схватил куртку и выбежал из участка. Он хотел сделать сюрприз. Зайти тихонько, увидеть, чем занят Джисон — может, учится, может, играет на гитаре, может, валяет дурака с Дори. Заказать пиццу. Посмотреть фильм. Просто быть рядом. Он не ожидал того, что увидел. Ключ повернулся в замке бесшумно — Минхо специально смазал его на прошлой неделе, потому что Джисон жаловался, что скрип. Дверь открылась. В прихожей пахло шампунем — тем самым, с мятой, который Джисон стащил у Минхо и теперь пользовался им как своим. Минхо скинул ботинки, повесил куртку и уже хотел позвать: «Джисон, я пришёл», как вдруг услышал звук из ванной. Шум воды стихал. Кто-то выключил душ. Минхо замер. Дверь в ванную открылась, и оттуда вышел... ...Джисон. В его футболке. Белой. Старой. Той самой, которую Минхо носил на тренировках, пока она не протерлась на локтях и не превратилась в домашнюю. Футболка была Джисону велика — она доходила почти до колен и висела на плечах, открывая ключицы. Влажные волосы падали на лицо, щёки раскраснелись от горячей воды, а глаза были сонными и расслабленными. И больше на нём ничего не было. Ну, почти. Минхо заметил краешек трусов — чёрных, обтягивающих, которые совсем не вязались с образом «невинного кота». Джисон замер. Моргнул. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга — Минхо в дверях, Джисон в двух метрах от него, капая водой на пол. — ТВОЮ МАТЬ, ХАН ДЖИСОН! — заорал Минхо, закрывая лицо руками так резко, что хрустнули пальцы. — БЛЯТЬ! Голос сорвался на петушиный писк — стыдоба, которой он не испытывал даже в полицейской академии, когда упал с полосы препятствий на глазах у всего курса. Джисон, в отличие от него, сохранял ангельское спокойствие. Он наклонил голову, с которой на пол упала капля, и спросил: — А ты чего так рано, хён? Ты обычно в десять приходишь. Сейчас только шесть. — РАНО?! — Минхо всё ещё не убирал рук от лица. — КАКОЕ РАНО? ТЫ... ТЫ... ПОЧЕМУ ТЫ СНОВА В МОЕЙ ФУТБОЛКЕ?! — Мои все в стирке — беззаботно ответил Джисон. — А твоя висела на сушилке. Я подумал, ты не будешь против. — ПРОТИВ! Я ПРОТИВ! Я ОЧЕНЬ ПРОТИВ! — Но ты же раньше не был против. Я всегда ношу твои футболки. — НЕ ПОСЛЕ ДУША! НЕ В ТАКОМ ВИДЕ! Джисон посмотрел на себя. На растянутый верх, который открыл вид на ключицы. На длину футболки, которая доходила до середины бедра. На мокрые волосы, которые оставляли тёмные разводы на белой ткани. — А что не так? — спросил он с искренним недоумением. Минхо убрал руки от лица. Посмотрел на него. На мокрую футболку, которая прилипла к телу там, где ещё не просохла. На ключицы. На длинные ноги. На капли воды, которые стекали по икрам и падали на пол. В паху стало тяжело. Блять. Минхо развернулся и, не сказав больше ни слова, быстрым шагом прошёл в свою спальню. Зашёл, захлопнул дверь и повернул ключ в замке. Замок щёлкнул. Минхо прислонился спиной к двери и сполз по ней на пол. Сердце колотилось где-то в горле. В ушах шумело. Всё тело горело, как после ожога. Он закрыл лицо ладонями и выдохнул — громко, прерывисто, как ныряльщик, который слишком долго был под водой. — Блять— прошептал он. — Блять-блять-блять. В паху давило. Минхо никогда не был ханжой — у него были отношения, были ночи, были люди, которые ему нравились. Но сейчас он чувствовал себя подростком, который впервые увидел порно. И это был Джисон. Джисон, которого он знал четыре года. Джисон, который стоял перед ним в одной футболке и смотрел своими огромными глазами, не понимая, что натворил. — Минхо-хён? — раздалось из-за двери. Голос был осторожным, почти испуганным. — Ты в порядке? Минхо молчал. — Хён? — Джисон постучал. — Ты чего закрылся? Я же просто вышел из душа. Я не думал, что ты придёшь так рано. Я бы надел штаны, если бы знал. Минхо молчал. Потому что если он откроет рот, из него вырвется либо мат, либо что-то совсем неподобающее. — Хён, ты меня пугаешь — голос Джисона стал тише, ближе — видимо, он прижался ухом к двери. — Я серьёзно. Ты там дышишь? Ты живой? — Живой — выдавил Минхо. Голос прозвучал хрипло. — Тогда открой дверь. — Не открою. — Почему? — Потому что... — Минхо запнулся. Потому что если я открою, я сделаю то, о чём пожалею. Потому что если я открою, я посмотрю на тебя ещё раз. Потому что если я открою, я не смогу себя контролировать. — Потому что я устал — сказал он вслух. — Хочу отдохнуть. — Ты же врёшь — уверенно сказал Джисон. — У тебя голос становится ниже когда ты врёшь. И ты дышишь через рот. — Ты психолог, что ли? — Я кот. Коты чувствуют ложь. Минхо хотел засмеяться, но вместо этого всхлипнул. Не заплакал — нет. Просто выдохнул так, что звук вышел похожим на сдавленный смех сквозь слёзы. — Хён — голос Джисона стал мягче, почти шёпотом. — Открой, пожалуйста. Я не буду ничего делать. Я просто хочу убедиться, что ты в порядке. — Я не в порядке — честно сказал Минхо. — И это из-за тебя. — Из-за меня? — В голосе Джисона проскользнуло удивление, а потом — понимание. Медленное, тягучее, как мёд. — ...А — сказал он. — Вон оно что. — Что «вон оно что»? — Ты... — Джисон замолчал. — Ты увидел меня и... тебе понравилось. — Я не... — Понравилось — повторил Джисон, и теперь в его голосе появились те самые нотки — дразнящие, кошачьи, опасные. — Тебе понравилось, как я выгляжу в твоей футболке. После душа. С мокрыми волосами. — Хан Джисон, если ты сейчас же не уйдёшь... — А что ты сделаешь? — Джисон говорил прямо через дверь, и Минхо слышал каждое слово. — Закроешься в комнате навсегда? Вызовешь полицию? А, ты же сам полиция. Арестуешь меня за то, что я вышел из душа в твоей футболке? Это не преступление, хён. А вот то, что у тебя сейчас в штанах... — ЗАТКНИСЬ! — ...это уже интереснее — закончил Джисон. Минхо хотел вскочить. Хотел открыть дверь, схватить этого рыжего наглеца за шиворот и вышвырнуть в коридор. Хотел сказать всё, что о нём думает. Хотел... чёрт, он хотел его. Так сильно, что голова шла кругом. — Хён — Джисон вздохнул. — Ты ведь знаешь, что я не против? — Я не... — Я люблю тебя — сказал Джисон. — Я люблю тебя уже три года. Я люблю тебя, Минхо. По-настоящему. Не как хёна. Как мужчину. И ты это знаешь. Минхо закрыл глаза. Прислонился затылком к двери. — Ты не можешь — прошептал он. — Могу. И могу доказать. — В голосе Джисона снова появилась улыбка. — Открой дверь. — Нет. — Трусишь? — Да — честно признался Минхо. — Трушу. Боюсь, что если открою, то не смогу остановиться. — А кто просит останавливаться? Минхо замер. — ...Что? — Хён — голос Джисона стал серьёзным, почти взрослым. — Мне восемнадцать. Я совершеннолетний. Я живу в твоей квартире, сплю в твоей постели, ношу твои футболки и мечтаю о тебе каждую ночь. Ты единственный, кто меня не бросал. Единственный, кто верил в меня. Единственный, кто мне нужен. — Пауза. — Открой дверь, Минхо. Минхо сидел на полу, прислонившись к двери, и слышал дыхание Джисона с другой стороны. Разделял их только сантиметр дерева. И страх, который Минхо носил в себе последнии два месяца совместного проживания. — Я полицейский — сказал он. — Я задерживал таких, как я. — Ты не такой — твёрдо сказал Джисон. — Ты не пользуешься детьми. Ты не насилуешь. И я уже не ребёнок, хён. — А если кто узнает? — А кто узнает? Чан? Хёнджин? Они и так знают. Феликс? Он за нас. Начальник? Ему плевать, главное, чтобы ты работал. Остальным какая разница? — Джисон вздохнул. — Хён, мы не делаем ничего плохого. Мы просто два человека, которые хотят быть вместе. Всё. Минхо молчал. — Хён — Джисон постучал снова. — Я сейчас разденусь и лягу на кровать. А ты будешь сидеть за дверью и представлять, как я выгляжу. Тебе станет легче? — Не смей — рявкнул Минхо. — А что мне сделать, чтобы ты открыл? Минхо поднялся. Взялся за ручку. Пальцы дрожали. — Обещай, что ты в штанах — сказал он. — В трусах — поправил Джисон. — Я же только из душа. Штаны — это слишком. — Хан... — Хорошо-хорошо, в штанах — сдался Джисон. — Я быстро. Даю слово. Минхо повернул ключ. Дверь открылась. Джисон стоял на пороге. В джинсах. И в той самой белой футболке, которая теперь была заправлена. Волосы всё ещё мокрые, щёки всё ещё красные. — Привет — сказал он. — Ты идиот — ответил Минхо. Джисон поднял руку и коснулся щеки Минхо. Пальцы были прохладными — после душа. Минхо вздрогнул, но не отстранился. — Я хочу тебя поцеловать — сказал Джисон. — Не в лоб. По-настоящему. — Нельзя — выдохнул Минхо. — Ну хён, сколько ещё ты будешь меня динамить? Ты же тоже хочешь. Минхо закрыл глаза. И сделал то, о чём мечтал последние два месяца. Он наклонился и поцеловал Джисона сам. Поцелуй был неловким — Минхо дрожал, Джисон замер, и их губы встретились под странным углом. Но через секунду всё встало на свои места. Джисон обхватил его лицо ладонями, притянул ближе, и поцелуй углубился — влажный, горячий. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — ...Ого — сказал Джисон. — Угу — сказал Минхо. — Это было... — Да. — Можешь повторить? Я не уверен, что запомнил. Минхо усмехнулся. Чувствуя, как уходит напряжение, как страх отступает перед чем-то новым — тёплым, огромным, правильным. — Наглый кот — сказал он. Он обнял Минхо за шею, прижался всем телом и уткнулся носом в его плечо. Дори, который всё это время сидел на диване и наблюдал за драмой с видом эксперта, требовательно мяукнул — мол, когда уже кормить будут? — Пойдём — сказал Минхо, обнимая Джисона в ответ. — Закажем пиццу. — С ананасами? — С ананасами. — И будешь меня целовать? — Не напрашивайся. — Я и не напрашиваюсь. Я требую. Поцелуй — это базовая потребность кота. Минхо закатил глаза, но поцеловал — снова, коротко, в губы. И улыбнулся, когда Джисон просиял. — Ты самый невыносимый человек на свете — сказал он. — А ты самый счастливый — ответил Джисон. — Потому что у тебя есть я. --- Минхо перестал бороться с собой через три дня после того поцелуя. Это случилось не вдруг — не как щёлк выключателя. Скорее как медленное таяние льда, который он сам же вокруг себя и выстроил. Джисон просто был рядом. Каждый день. Каждую ночь. Каждое утро — сонный, тёплый, пахнущий мятным шампунем и чем-то ещё, чем пахнет только Джисон. И Минхо понял: хватит. Хватит бояться, хватит прятаться, хватит говорить себе «нельзя». Можно. Всё можно. Теперь каждый вечер, когда Минхо возвращался с работы, его встречали. Джисон, который почему-то всегда знал, когда Минхо поднимается на пятый этаж. Слышал шаги? Чувствовал? Дори мяукал особым образом? Минхо не знал и не спрашивал. Ему нравилась эта загадка. Дверь открывалась раньше, чем Минхо успевал достать ключи. — Хён! — Джисон стоял на пороге — в домашних штанах, в очередной стащенной футболке Минхо, с Дори на руках или без — и улыбался так, будто Минхо не было сто лет, а не восемь часов. — Я дома — говорил Минхо. — Я скучал — отвечал Джисон. И Минхо обнимал его. Крепко, сразу, без паузы — прижимал к себе, зарывался носом в рыжие волосы, вдыхал. Джисон пах домом. Потом Минхо целовал его. В губы. Всегда. Не спрашивая разрешения, не думая «а правильно ли». Просто наклонялся и целовал — коротко, но со вкусом, с чувством, с намёком на «я по тебе правда скучал, идиот». Джисон первое время удивлялся. Широко распахивал глаза, будто не верил, что это происходит наяву. А потом привык. И стал отвечать — с той же страстью, с той же жадностью, с тем же «наконец-то». — Ты сегодня особенно ласковый — заметил Джисон как-то, когда Минхо оторвался от его губ. Вместо ответа он снова поцеловал Джисона — прямо в коридоре, не снимая ботинок, не вешая куртку. Дори, который сидел на обувной полке, возмущённо мяукнул — мол, дайте пройти, люди. Они не дали. --- Минхо оказался безумно тактильным. Он и раньше это знал — но всегда держал себя в руках, контролировал, не позволял лишнего. С Джисоном контроль рухнул в первый же день, как только Минхо перестал бояться. Теперь он прижимал Джисона к себе при каждом удобном случае. На кухне — пока Джисон готовил завтрак, Минхо подходил со спины, обнимал за талию и клал подбородок на плечо. — Ты мне мешаешь — ворчал Джисон, переворачивая блинчик. — Я не мешаю — шептал Минхо ему в ухо. — Я вдохновляю. — Ты дышишь мне в шею. Это щекотно. — Терпи. Джисон вздыхал, но не отодвигался. И когда блинчик был готов, Минхо не отпускал — только поворачивал голову и целовал Джисона в щёку, потом в уголок губ, потом — если Джисон не сопротивлялся — в сами губы. — Хён, завтрак сгорит — слабо протестовал Джисон. — Пусть горит — отвечал Минхо. — Ты важнее. Джисон краснел. И не знал, куда девать глаза. Потому что Минхо никогда раньше не говорил таких вещей. А теперь говорил — и смотрел при этом так, будто Джисон был самым ценным, что у него есть. После душа Минхо сушил ему волосы. Раньше Джисон делал это сам — кое-как, наскоро, вытирая полотенцем, пока вода капала на пол. Теперь Минхо усаживал его на край ванны, брал фен и водил тёплым воздухом по рыжим прядям, перебирая их пальцами. — Ты мог бы просто дать мне полотенце — говорил Джисон, прикрывая глаза от удовольствия. — Мог бы — соглашался Минхо. — Но так приятнее. — Тебе или мне? — Мне. Джисон замолкал. Ему нравилось, когда Минхо касался его волос. Минхо тоже нравилось — он улыбался, глядя, как рыжие пряди становятся пушистыми и мягкими, пахнущими шампунем. — Ты пахнешь шоколадом — заметил Минхо однажды. — Это новый гель для душа. — Джисон открыл один глаз. — Нравится? — Очень. И Минхо наклонился, чтобы поцеловать его в макушку. Потом в висок. Потом в щёку. Потом замер, уткнувшись носом в ещё влажные волосы, и просто дышал. Джисон сидел тихо. Боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. — Я люблю тебя — прошептал Минхо в его волосы. — Я знаю — ответил Джисон. — Я тоже. --- Экзамены приближались, и Джисон нервничал. Не показывал виду — но Минхо видел. Как он грызёт ручку, как перечитывает один и тот же параграф по три раза, как сидит за столом до ночи, а потом ворочается в кровати, не в силах заснуть. В один из таких вечеров Минхо зашёл в его комнату, сел рядом на кровать и обнял. — Всё будет хорошо — сказал он, прижимая Джисона к груди. — Ты справишься. Ты умный. Ты готовился. — А если нет? — голос Джисона был глухим — он говорил в футболку Минхо, не поднимая головы. — Если нет — сдашь ещё раз. Я буду рядом. Джисон обнял его в ответ, вцепившись пальцами в ткань на спине. Дори, который спал на подушке, проснулся, посмотрел на них, зевнул и снова закрыл глаза. — Ты правда думаешь, что у меня получится? — спросил Джисон. — Я знаю, что получится — ответил Минхо и поцеловал его в макушку. — Потому что ты — это ты. А ты всегда добиваешься того, чего хочешь. Джисон поднял голову. В глазах блестели слёзы — не от грусти, от облегчения. — Даже тебя добился — сказал он с улыбкой. — Меня не надо было добиваться — Минхо вытер большим пальцем влажную дорожку на его щеке. — Я бы не смог отказать своёму наглому котёнку. Джисон всхлипнул и засмеялся одновременно. И снова уткнулся в плечо Минхо — уже спокойнее, ровнее дыша. — Спасибо, хён — прошептал он. — Не за что — ответил Минхо. — Теперь спи. Завтра будем учить дальше. Джисон кивнул. Лёг на подушку, натянул одеяло. Минхо поцеловал его в лоб — коротко, как всегда — а потом, подумав, нежно поцеловал в губы. — Сладких снов — сказал он. — Тебе тоже, хён — ответил Джисон, уже закрывая глаза. --- Но самый запоминающийся вечер случился, когда Джисон готовился к последнему экзамену — биологии. Минхо зашёл в комнату, когда Джисон уже час сидел за столом, ссутулившись, с ручкой в зубах, и смотрел в конспект так, будто надеялся прожечь в нём дыру силой мысли. — Не отвлекай меня — сказал Джисон, не оборачиваясь. — Я почти запомнил фазы митоза. — Я и не отвлекаю — ответил Минхо, подходя ближе. Он сел на стул позади Джисона. Не рядом — а именно позади. Развёл ноги, подвинулся вплотную и обнял Джисона со спины. Руки сцепил на его животе, подбородок положил на плечо. — Что ты делаешь? — спросил Джисон, замирая. — Ничего — прошептал Минхо ему в ухо. — Учись. Я не мешаю. Джисон хотел возразить, но не нашёл слов. Потому что Минхо уже дышал ему в шею — тёпло, размеренно, и от этого дыхания по спине бежали мурашки. — Хён... — Не отвлекайся — повторил Минхо. — Я просто посижу. Он вдохнул запах Джисона — волосы, шея, ключицы. Шоколадный гель для душа, который Джисон теперь покупал сам, потому что «хён, это мой запах, запомни». Минхо запомнил. И теперь не мог насытиться. Он провёл носом от плеча Джисона к шее — медленно, едва касаясь. Волосы щекотали кожу. Джисон выдохнул — громче, чем планировал. — Фазы митоза — сказал он себе, пытаясь сфокусироваться на конспекте. — Профаза, метафаза, анафаза... — Телометафаза — подсказал Минхо и поцеловал его в щёку. — Телофаза — поправил Джисон, и голос дрогнул. Минхо улыбнулся. Поцеловал снова — теперь в плечо, через ткань футболки. Потом чуть ниже, туда, где футболка заканчивалась и начиналась открытая кожа. Джисон вздрогнул. — Хён... — Мм? — Минхо поцеловал его в шею. Легко, едва касаясь губами. — Я не могу... сосредоточиться. — Я не мешаю — прошептал Минхо прямо в ухо, и горячее дыхание обожгло кожу. Джисон зажмурился. Ручка выпала из пальцев. В голове перемешались все фазы митоза, строение клетки и запах шоколада, который исходил откуда-то очень близко — от них обоих. Минхо продолжал. Он целовал шею Джисона — медленно, со вкусом, оставляя влажные дорожки. Проводил носом по скулам, по линии челюсти. Дышал. Вдыхал. Насыщался. — Ты пахнешь так вкусно — прошептал он. — Это гель... для душа... — выдохнул Джисон. Он скользнул рукой под футболку Джисона. Ладонь легла на живот — горячая, чуть шершавая. Джисон втянул воздух, когда пальцы Минхо прошлись по коже — от пупка к рёбрам, от рёбер к груди. — Хён... — Тшш — Минхо поцеловал его в уголок губ. — Учись. Джисон засмеялся — нервно, прерывисто. Но смех затих, когда рука Минхо скользнула ниже, к поясу штанов. — Я не могу учиться, когда ты... — Когда я, что? — Минхо прикусил кожу на шее — не больно, но чувствительно. Потом втянул её, оставляя след. Джисон застонал. Тихий, сдавленный звук, который он не смог сдержать. Минхо услышал — и замер на секунду. А потом прижал Джисона к себе крепче, и Джисон почувствовал — твёрдое, упругое, упирающееся в его спину. У него самого встало мгновенно. От прикосновений, от запаха, от голоса Минхо, от этого «учись, я не мешаю», от которого мозг отключался напрочь. — Чувствуешь? — прошептал Минхо ему в ухо. — Что ты со мной делаешь? — Я? — выдохнул Джисон. — Это ты... ты со мной... Минхо не ответил. Его рука, которая лежала на животе Джисона, начала спускаться ниже. Пальцы добрались до резинки штанов, задержались на секунду — спросить разрешения? проверить, не передумал ли? Джисон не передумал. Он откинулся на грудь Минхо, запрокинул голову ему на плечо и прошептал: — Пожалуйста. Этого было достаточно. Вторая рука Минхо, та, что лежала на груди, скользнула к паху. Пальцы сжали член Джисона через ткань штанов — и Джисон выгнулся дугой, вцепившись в бедро Минхо. — Тихо — прошептал Минхо и поцеловал его в висок. — Не привлекай Дори. — Дори спит... — простонал Джисон. — Ему всё равно... Минхо усмехнулся. Расстегнул ширинку Джисона — ловко, одной рукой, как будто делал это сотни раз. Пролез под боксёры. Обхватил член — горячий, твёрдый, пульсирующий. Джисон застонал громче. — Хён... — его голос сорвался на полуслове. Минхо начал двигать рукой — медленно, ритмично, сжимая в нужных местах. Он смотрел на лицо Джисона — на прикушенную губу, на закрытые глаза, на дрожащие ресницы — и чувствовал, что сам сейчас кончит от одного этого вида. — Ты такой красивый — прошептал он. — Ты знаешь? Джисон не мог ответить. Он только стонал — в губы Минхо, в его плечо, в воздух. Извивался, толкался в кулак, терял остатки контроля. — Смотри на меня — приказал Минхо. — Открой глаза. Джисон открыл. Мутные, влажные, полные желания и любви. — Я люблю тебя — сказал Минхо и поцеловал его — глубоко, жадно, вкладывая в поцелуй всё, что не мог сказать словами. Джисон кончил через несколько секунд — с тихим всхлипом, выгибаясь в руках Минхо, цепляясь за него, как за единственное спасение. Он лежал на плече Минхо тяжело дыша, мокрый, разбитый, счастливый. Пальцы Минхо гладили его по животу — успокаивающе, нежно. — Ты как? — спросил Минхо. — Я... — Джисон выдохнул. — Я забыл всё, что учил. — Ничего. — Минхо поцеловал его в макушку. — Повторим завтра. — С таким же... подходом? — С каким захочешь. Джисон засмеялся — устало, счастливо. Повернулся в объятиях Минхо, обнял его за шею и уткнулся носом в его шею. — Ты меня добьёшь когда-нибудь — пробормотал он. — Но ты умрёшь счастливым — ответил Минхо. — Это точно. Они сидели так — в комнате, пахнущей шоколадом и чем-то ещё, чем пахнут только они вдвоём. Дори спал на кровати, свернувшись калачиком. Конспект по биологии так и остался лежать на столе, открытый на странице «Фазы митоза». Джисон не выучил их в тот вечер. Зато выучил кое-что другое — что Минхо любит его, что Минхо хочет его, что Минхо наконец перестал бояться. А завтра будет новый день. Новые объятия. Новые поцелуи. И новая попытка выучить биологию — может быть, удачная. Или нет. Но это уже неважно. --- Джисон сдал последний экзамен в четверг, ближе к обеду. Минхо не работал в этот день — взял отгул, потому что «у меня дома экстренная ситуация, начальник, кот экзамены сдаёт». Начальник посмотрел на него долгим взглядом, вздохнул и махнул рукой. Он уже давно смирился с тем, что его лучший лейтенант помешан на рыжем подростке. Минхо ждал Джисона у выхода из колледжа. Стоял, прислонившись к стене, с букетом цветов (да, цветов — Хёнджин сказал, что это мило, Чан сказал, что это перебор, Феликс сказал, что это романтично, а сам Минхо сказал, что это просто «для поднятия настроения»). Джисон выбежал из дверей с такой скоростью, будто за ним гнались черти. Увидел Минхо, увидел цветы — и замер. — Это... — начал он, показывая на букет дрожащим пальцем. — Это мне? — Нет, прохожему за спиной — сказал Минхо, протягивая цветы. — Конечно, тебе, идиот. Джисон взял букет. Понюхал. Глаза у него стали влажными. — Ты купил мне цветы — сказал он таким голосом, будто Минхо подарил ему луну с неба. — Не раскисай. Как экзамен? — Я сдал! — Джисон подпрыгнул на месте, едва не выронив цветы. — Я сдал, хён! Я не знаю на какую оценку, но я сдал! Я написал всё, что учил! И даже то, что не учил, но вспомнил! — Молодец — Минхо улыбнулся и потрепал его по голове. — Я знал, что ты справишься. — Ты мой талисман удачи — Джисон прижался к нему, втискиваясь подмышку вместе с букетом. — Без тебя бы я не сдал. — Сдал бы. Ты умный. — Не умнее тебя. — Ну это да. Джисон фыркнул и ткнул его локтем в бок. — Злой ты, хён. А должен быть добрым, потому что я теперь почти студент! — Ты будешь студентом, когда получишь результаты и зачисление — поправил Минхо. — А пока ты просто парень, который сдал экзамен. — Просто парень? — Джисон прищурился. — А кто вчера вылизывал мне шею так, что я забыл всё всё что учил? — Тише — Минхо оглянулся — вокруг были люди. — Не при всех. — А что такого? Я люблю тебя, и мне не стыдно. — Джисон говорил громко, радостно, и несколько прохожих обернулись и улыбнулись. Минхо покраснел. Взял Джисона за руку и потащил к машине. — Поехали. Твои фанаты уже заждались. — Мои фанаты? — Джисон засмеялся. — Это Чан-хён и Феликс? — И Хёнджин. Который, надеюсь, сегодня будет вести себя прилично. — Хёнджин-хён никогда не ведёт себя прилично — заметил Джисон, забираясь на переднее сиденье. — Он вчера прислал мне мем про тебя. С надписью «твой полицейский, когда ты спишь». — Не хочу знать. — Там было мило. Вылитый ты. — Я сказал: не хочу знать! Джисон захихикал и принялся настраивать музыку в машине — громко, прямо с порога, потому что «экзамены сданы, хён, можно жить!». Минхо закатил глаза, но улыбнулся. И поехал в бар, где их уже ждали. --- Бар был уютным, полупустым в послеобеденное время, с мягкими диванами и приглушённым светом. Чан сидел в углу, листая меню, Феликс рядом с ним что-то возбуждённо рассказывал, а Хёнджин... Хёнджин уже успел заказать себе пиво и теперь смотрел на Феликса таким взглядом, который Минхо называл «охотничий», а Чан — «я убью тебя, Хван». — Они пришли! — Феликс вскочил и кинулся к Джисону, который только переступил порог. — Ты сдал? Сдал? Говори! — Сдал! — Джисон поднял букет вверх, как знамя. Феликс завизжал. Они с Джисоном обнялись и закружились по бару, едва не сбив официантку с подносом. Минхо и Чан переглянулись с одинаковым выражением «и зачем мы их вообще свели?». — Поздравляю — сказал Чан, когда Джисон наконец отцепился от Феликса. — Я знал, что у тебя получится. — Спасибо, Чан-хён! — Джисон сиял. — Я так старался! Особенно ночью перед экзаменом! Минхо-хён мне очень помогал! Минхо поперхнулся воздухом. — В каком смысле? — Хёнджин прищурился с хитрой улыбкой. — В смысле — морально поддерживал — быстро сказал Минхо. — Сидел рядом, пока учил. Всё. — Сидел рядом — повторил Хёнджин. — Угу. Я верю. — Хёнджин — предупреждающе сказал Чан. — Что? Я ничего. Я просто рад за них. Феликс тем временем уже утащил Джисона к дивану и теперь показывал ему что-то в телефоне — судя по всему, мемы с котами. Джисон смеялся, запрокинув голову, и Минхо смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и тягучее. — Садись уже — сказал Чан, пихая Минхо локтем. — А то сейчас слюни на пол упадут. — Я не пускаю слюни. Минхо сел. Рядом с Джисоном — конечно. Джисон тут же придвинулся, касаясь плечом, и улыбнулся. — Хён, ты будешь пить? — спросил он. — Я за рулём. — Мы же на такси поедем? Чан-хён сказал, все на такси. — Я вообще-то не планировал... — Хён — Джисон посмотрел на него щенячьими глазами, и Минхо понял, что проиграл. — Ты же меня вчера целовал, а сегодня, что не хочешь выпить со мной за мою победу? — Шантажист — буркнул Минхо, но улыбнулся. — Ладно. Один бокал. И ты тоже один. Тебе первый раз, нельзя много. — А два? — Джисон показал два пальца. — Один. — Полтора? — Хан Джисон. — Ладно-ладно, один — Джисон поднял руки вверх. — Но я запомню, что ты жадный. Минхо заказал пиво. Себе и Джисону. Чан взял виски, Феликс — какой-то ярко-розовый коктейль с зонтиком, а Хёнджин... — Мне как обычно — сказал Хёнджин бармену, и бармен понимающе кивнул. Видимо, Хёнджин был здесь частым гостем. --- Первые полчаса прошли шумно и весело. Феликс рассказывал, как его чуть не отчислили из-за прогулов, а потом оказалось, что он перепутал группы и ходил на лекции к экономистам. Чан слушал и пил виски, делая вид, что слышит это в первый раз. Хёнджин подливал Феликсу коктейль и убирал волосы с его лица под предлогом «у тебя тут упало». — Хёнджин-хён — сказал Феликс, когда Хёнджин в пятый раз поправил его чёлку — у меня ничего не упало. Ты просто хочешь меня трогать. — А ты против? — Хёнджин даже не смутился. — Нет — Феликс улыбнулся. — Но Чан-хён сейчас лопнет от злости. Чан, который сидел напротив и сжимал стакан с виски так, что тот мог треснуть, ничего не сказал. Только посмотрел на Хёнджина долгим взглядом, который означал: «Мы поговорим потом, Хван. И тебе не понравится этот разговор». К концу второго бокала (он все же выпросил его) Джисон начал заметно клевать носом. Сначала он просто притих — перестал шутить, перестал жестикулировать, перестал подливать себе пиво (потому что Минхо отобрал бокал). Потом его глаза стали мутными, а веки тяжёлыми. Он зевнул — широко, по-кошачьи, прикрывая рот ладошкой. — Хён — сказал он, кладя голову на плечо Минхо. — А почему потолок кружится? — Потому что ты выпил больше, чем нужно — ответил Минхо, приобнимая его за плечи. — Я выпил всего два бокала. — И тебе хватило. Ты лёгкий, как Дори. — Дори пьёт молоко — пробормотал Джисон, закрывая глаза. — А я пью пиво. Я взрослый. — Конечно, взрослый — Минхо поцеловал его в макушку, не обращая внимания на улыбающихся друзей. — Самый взрослый кот в этом баре. Джисон что-то промычал и глубже зарылся лицом в плечо Минхо. Его дыхание стало ровным и тёплым — он явно был на грани сна. — Он уснул? — спросил Феликс шёпотом. — Почти — ответил Минхо. — Ещё пара минут, и отключится. — Как мило — умилился Феликс. — Вы такие... такие... — Не говори «мило» — попросил Чан. — Милые — закончил Феликс. Чан вздохнул. Хёнджин допил своё пиво и посмотрел на часы. — Наверное, пора расходиться — сказал он. — Главный именинник уже в царстве морфея. — Он не именинник — поправил Минхо. — Он просто сдал экзамены. — Для нас это праздник — сказал Чан, поднимаясь. — Я закажу такси. Феликс, ты с нами? — А куда я ещё поеду? — Феликс тоже встал, потянулся. — Ты же мой брат. Ты обязан меня везти. — Я тебя не везу, я вызываю такси. — Это одно и то же. Чан покачал головой, но улыбнулся. Хёнджин подошёл к нему, положил руку на плечо и сказал тихо, но Минхо услышал: — Я помогу вам с Феликсом. Вместе веселее. — Ты просто хочешь сидеть рядом с ним в такси — сказал Чан. — И это тоже — согласился Хёнджин. Они ушли — Чан, Хёнджин и Феликс, который на прощание помахал Минхо рукой и крикнул: «Передавай Джисону, что я горжусь им!». Минхо кивнул. Остался один — с Джисоном на плече и с чувством, что сегодняшний день удался. Такси приехало через пять минут. Минхо разбудил Джисона — осторожно, погладив по щеке. — Вставай, соня. Мы едем домой. — Домой? — Джисон открыл глаза — мутные, не фокусирующиеся. — К нам? — К нам. — Хорошо — Джисон улыбнулся и снова закрыл глаза. Минхо пришлось буквально тащить его до машины. Джисон шёл, пошатываясь, но упрямо отказывался от помощи — «я сам, хён, я взрослый». Через три шага он споткнулся о бордюр, и Минхо подхватил его за талию. — Ты взрослый, который не умеет ходить — сказал Минхо. — Я умею — обиженно ответил Джисон. — Просто асфальт неровный. — Ага. Асфальт виноват. Минхо усадил его на заднее сиденье такси, сел рядом. Джисон тут же прилип к нему, как магнит — обхватил за талию, уткнулся носом в плечо, вцепился пальцами в кожаную куртку. — Хён — прошептал он, когда машина тронулась. — Что? — Я тебя очень люблю. Ты знаешь? — Знаю — ответил Минхо, поглаживая его по голове. — Очень-очень — продолжал Джисон. — Ты самый лучший. Ты меня спас. Ты меня пожалел. Ты меня... — он запнулся, подбирая слово — ...ты меня выбрал. — Конечно, выбрал — Минхо поцеловал его в макушку. — А кого ещё? — Никого — согласился Джисон. — Только меня. Потому что я особенный. — Самый особенный. — И красивый. — И красивый. — И ты меня не бросишь? — Не брошу. — Обещаешь? — Обещаю. Джисон выдохнул — с облегчением, с теплом — и замолчал. Его пальцы расслабились на курте Минхо, дыхание стало ровным. Минхо подумал, что он уснул. Но через минуту Джисон зашевелился снова. — Хён — сказал он. — А ты знаешь, что у Дори сегодня день рождения? — У Дори? — Минхо удивился. — Откуда ты знаешь? — Я придумал — гордо сказал Джисон. — Потому что он заслуживает день рождения. Мы купим ему рыбу. И игрушку. И будем праздновать. — Обязательно — серьёзно сказал Минхо. — Завтра же купим. — Ты лучший — Джисон прижался к нему крепче. — Я люблю тебя. И Дори. И Чан-хёна. И Феликса. И даже Хёнджин-хёна, хотя он странный. — Очень странный — согласился Минхо. — А ты мой — сказал Джисон. — Только мой. Ничей больше. — Твой — подтвердил Минхо. — И не отдавай меня никому. — Не отдам. Джисон удовлетворённо вздохнул и замолчал окончательно — уснул, прямо в такси, сжимая куртку Минхо, как ребёнок сжимает любимую игрушку. Минхо смотрел на него. На рыжие волосы, разметавшиеся по плечу. На приоткрытые губы. На длинные ресницы, которые дрожали во сне. И думал: «Как же так вышло, что этот кошачий демон стал моей жизнью?». Ответа не было. И не нужно было. --- Дома Джисон проснулся ровно настолько, чтобы дойти до кровати. Минхо помог ему разуться — Джисон сидел на краю пуфика, свесив ноги, и смотрел в одну точку, пока Минхо стаскивал с него кеды. — Руки подними — сказал Минхо, стягивая с него толстовку. Джисон послушно поднял руки, как первоклассник. Минхо стащил толстовку, потом футболку. Оставил его в одних штанах — и тут Джисон снова прилип. — Хён — сказал он, обнимая Минхо за шею и прижимаясь голой грудью к его груди. — Не уходи. — Я никуда не ухожу. Я просто уложу тебя спать. — Со мной. — С тобой. — И обнимать меня будешь. — И обнимать. — И целовать. Минхо усмехнулся. Поцеловал его в лоб — долго, нежно, чувствуя, как Джисон расслабляется в его руках. — Всё. Теперь идем спать. Он уложил Джисона на кровать, натянул одеяло. Хотел отойти — но Джисон схватил его за руку и не отпустил. — Со мной — попросил он, глядя снизу вверх мутными, сонными глазами. — Пожалуйста. Минхо вздохнул. Разделся до футболки и штанов, лёг рядом. Джисон тут же придвинулся, свернулся калачиком у него под боком, положил голову на грудь и обнял за талию. — Так хорошо — прошептал он. — Ты тёплый. — Спи, котёнок — ответил Минхо, но прижал его крепче. Он поцеловал его в макушку — и ещё раз, и ещё, пока Джисон не засопел ровно, проваливаясь в сон. Дори, который спал в ногах, поднял голову, посмотрел на них, зевнул и снова лёг. Ему было всё равно, кто там пьяный, кто счастливый — главное, что хозяева рядом и утром будет завтрак. Минхо лежал в темноте, слушая дыхание Джисона, и думал о том, как странно устроена жизнь. Четыре года назад он впервые увидел этого парня — грязного, злого, потерянного. А теперь тот лежит в его постели, в его футболке (потому что свою он всё-таки стащил где-то по пути), и шепчет во сне: «Хён, не уходи...» — Не уйду — прошептал Минхо в ответ. И закрыл глаза. --- Утром Джисон ничего не помнил. Проснулся с больной головой, с Дори на лице (кот решил, что раз хозяин не встаёт, то он — идеальная подушка) и с Минхо рядом, который уже не спал и смотрел на него с улыбкой. — Доброе утро — сказал Минхо. — Почему у меня болит голова? — простонал Джисон. — Потому что ты вчера впервые в жизни пил алкоголь. И потому что я говорил тебе: один бокал. — А сколько я выпил? — Два. И уснул в такси. Бормотал, что любишь меня. И что у Дори день рождения. Джисон закрыл лицо руками. — О боже. — И что я твой. И ничей больше. — Минхо-хён... — И что я лучший. — Хён! — И что ты хочешь рыбу на завтрак. — Я не говорил про рыбу! — Джисон убрал руки от лица. — Это ты врёшь! — А вот это уже не важно — Минхо наклонился и поцеловал его в нос. — Вставай. Я приготовил завтрак. И кофе. И таблетку от головы. — Ты лучший, хён — сказал Джисон, обнимая его. — Я знаю — ответил Минхо. Они встали. Позавтракали. Купили Дори рыбу (потому что Минхо не врал про день рождения — ну, почти не врал) и провели выходной на диване, обнявшись, под одеялом, с фильмом, который никто не смотрел. Джисон отныне не будет пить больше одного бокала. Но это не точно. --- Последние две недели были адом. Минхо не жаловался — он был полицейским, он знал, что такое переработки, ночные смены и авралы. Но сейчас, когда дома его ждал Джисон, каждые лишние два часа в участке ощущались как пытка. Он приходил домой затемно, когда Джисон уже спал. Снимал ботинки, вешал форму, бесшумно заходил в спальню. Джисон всегда был в его кровати — свернувшись калачиком, с Дори на подушке или на животе, с волосами, разметавшимися по подушке. Минхо ложился рядом, притягивал его к себе — медленно, осторожно, чтобы не разбудить. Зарывался носом в рыжие волосы, вдыхал знакомый запах шоколадного геля для душа и просто... засыпал. Потому что рядом с Джисоном он чувствовал себя дома. Иногда, в полусне, Джисон поворачивался к нему, обнимал за шею и бормотал: «Хён, ты пришёл... я скучал...». А утром, когда Минхо просыпался, Джисона уже не было — он уезжал в колледж пораньше, оставляя на тумбочке записку: «Люблю тебя. Еда в холодильнике. Не работай слишком много». Минхо хранил эти записки в ящике стола. Они переписывались весь день. Минхо писал между допросами и оформлением рапортов, Джисон — между парами и обедом. Минхо: Ты сегодня завтракал? Джисон: Да, хён, омлет Минхо: Молодец. Джисон: А ты? Минхо: Кофе. Джисон: Хён!!!! Это не еда!!!! Минхо: Это жидкость. Джисон: Я сейчас приеду и накормлю тебя!!! Минхо: Сиди в колледже. Джисон: Скучаю. Минхо: Я тоже. Джисон: Сильно? Минхо: Очень. Джисон делал скриншоты этих переписок и показывал Феликсу. Феликс умилялся и говорил: «Вы как в дораме». Хёнджин, который случайно видел одно из сообщений, сказал: «Минхо, ты стал слишком мягким. Раньше ты был колючим, как ёжик. А теперь — как плюшевый мишка». — Заткнись, Хван — ответил Минхо, но улыбнулся. Он действительно изменился. И знал, кому обязан этим. --- Сегодня Минхо повезло — он вернулся домой не затемно, а в девять вечера. Всё ещё поздно, но хотя бы не в час ночи. Он открыл дверь, ожидая, что Джисон встретит его в прихожей — как всегда, с объятиями и поцелуем. Но в коридоре было пусто. Зато из ванной доносился плеск воды. — Джисон? — позвал Минхо, снимая ботинки. — Я в душе! — крикнули в ответ. — Сейчас выйду! Минхо прошёл на кухню, поставил на стол пакет с едой (купил по дороге, потому что Джисон вчера жаловался, что хочет кимчи). Услышал, как хлопнула дверь ванной. Обернулся. И замер. Джисон стоял в дверях ванной. Без футболки. Просто полотенце, обёрнутое вокруг бёдер — низко, на грани приличий. С мокрыми волосами, которые падали на лицо. С каплями воды, которые стекали по груди, по животу, теряясь в складках полотенца. — Привет, хён — сказал Джисон, и в его голосе не было ни капли смущения. Только лёгкая улыбка. — А ты сегодня пораньше. Минхо не ответил. Потому что у него сорвало крышу. — Твою мать, Хан Джисон — выдохнул он. Не заорал — нет. Голос стал низким, хриплым, опасным. — Что? — Джисон моргнул, не понимая. — Я просто из душа... Он не договорил. Минхо пересёк расстояние за два шага, схватил Джисона за плечи и прижал к стене. С силой — но не больно, так, что тот охнул от неожиданности. — Ты специально, да? — прошептал Минхо, глядя в глаза. — Ты знал, что я приду. Ты специально вышел так. — Не специально — голос Джисона дрогнул — от близости, от тяжести дыхания Минхо на своей коже. — Я просто... я хотел... — Что ты хотел? — Тебя — выдохнул Джисон. И Минхо поцеловал его. Не нежно, а жадно, голодно. Он вдавливал Джисона в стену, прижимался всем телом — чувствуя, как влажная кожа Джисона холодит его сквозь форму. Чувствуя, как полотенце между ними сбилось, как Джисон выгибается, подаётся навстречу. Джисон застонал в поцелуй — тихо, отчаянно. Его руки вцепились в плечи Минхо, пальцы сжали ткань форменной рубашки. Он приподнялся на носочки, стараясь быть ближе, ещё ближе. — Хён — прошептал он, когда Минхо оторвался от его губ, чтобы перевести дыхание. — Хён, я... Минхо прикусил его нижнюю губу — не больно, чувствительно. Потом скользнул губами к челюсти, к шее, к тому месту за ухом, где кожа была особенно тонкой. — Я хочу тебя — прошептал он прямо в ухо, и голос его был таким низким, что у Джисона подкосились колени. — Я хочу тебя так давно, что уже не могу терпеть. — Так не терпи — ответил Джисон, и в его голосе не было страха — только желание. Только «наконец-то». Минхо отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза Джисону. Проверить. Убедиться, что тот не передумал, не испугался, не говорит это просто потому, что чувствует себя обязанным. Джисон смотрел на него влажными, тёмными глазами, и в них не было ничего, кроме любви. — Я люблю тебя — сказал Джисон. — Я хочу тебя. Пожалуйста. Этого было достаточно. Они переместились в спальню, не разрывая поцелуя — натыкаясь на углы, сбивая плечом дверь, путая шаги. Полотенце Джисона соскользнуло где-то по дороге, но ни тот, ни другой не обратили на это внимания. Минхо уложил Джисона на кровать. На подушке всё ещё пахло шампунем Джисона. Дори, который дремал в ногах, возмущённо мяукнул и спрыгнул на пол — он знал, когда его присутствие лишнее. Минхо навис сверху, рассматривая Джисона. Тот лежал перед ним — с влажными волосами, разметавшимися по подушке, с раскрасневшимися щеками, с приоткрытыми губами. И смотрел на Минхо так, будто тот был единственным мужчиной на свете. — Ты красивый — сказал Минхо. — Ты знаешь? — Ты мне это каждый день говоришь — прошептал Джисон. — Потому что это правда. Минхо наклонился, поцеловал его — теперь медленнее, глубже, изучающе. Одной рукой гладил Джисона по груди, по животу, по бёдрам. Чувствовал, как кожа горит под пальцами. Как Джисон вздрагивает от каждого прикосновения. — Хён — Джисон выдохнул, когда Минхо оторвался от его губ и начал спускаться ниже. — Что ты... — Тшш — Минхо поцеловал его в шею. — Не отвлекайся. Он целовал ключицы — нежно. Потом грудь — сначала одну сторону, потом другую. Джисон выгибался под ним, пальцами вцепившись в простыни. — Хён... это слишком... я сейчас... — Не сейчас — сказал Минхо, поднимая голову. — Ещё рано. Он спустился ниже. Поцеловал живот — там, где мышцы напряглись от ожидания. Провёл языком по дорожке от пупка к паху. Джисон застонал — громче, чем планировал. — Минхо... — Ещё раз. — Минхо — повторил Джисон, и в голосе была мольба. — Пожалуйста. Минхо взял его в рот. Джисон вскрикнул — высоко, с надрывом — и тут же прикусил губу, сдерживаясь. Но Минхо не дал ему замолчать — он делал это медленно, глубоко, с таким умением, что Джисон потерял способность соображать. — Я сейчас... я не выдержу... — простонал он, выгибаясь дугой. — Так выдержи — сказал Минхо, отрываясь на секунду. — Я ещё не закончил. Джисон всхлипнул. Его пальцы вцепились в волосы Минхо, но не отталкивали — притягивали ближе. Он кончил через минуту — с тихим, сдавленным стоном, выгибаясь в руках Минхо, теряясь в ощущениях. Минхо поднялся наверх, поцеловал его — мокрым, солёным поцелуем, от которого Джисон зажмурился. — Теперь моя очередь — прошептал Минхо, беря руку Джисона и кладя себе на пах. — Поможешь? Джисон расстегнул ширинку дрожащими пальцами. Вытащил член — твёрдый, горячий, пульсирующий. Провёл большим пальцем по головке, собирая капельку смазки. Минхо зашипел — от удовольствия, от нетерпения. — Не дразни — попросил он. — А ты меня дразнил — ответил Джисон, но послушался — обхватил ладонью, сжал, начал двигать — сначала медленно, потом быстрее, подстраиваясь под дыхание Минхо. Минхо уткнулся лицом в плечо Джисона, кусал кожу, оставлял следы. Стонал ему в шею — тихо, хрипло. — Ещё, — прошептал он. — Сильнее. Джисон сжал крепче, ускорился. Его рука двигалась ритмично, уверенно — он смотрел на лицо Минхо, на его прикушенную губу, на закрытые глаза, и чувствовал, как внутри разливается жар. — Я люблю тебя — прошептал Джисон. — Ты знаешь? — Знаю — выдохнул Минхо. — Я тоже. Он кончил в руку Джисона, с глухим стоном, прижимаясь к нему всем телом. Джисон продолжал гладить его — медленно, успокаивающе — пока дыхание не выровнялось, пока напряжение не ушло. Они лежали в темноте, переплетённые, мокрые, сбившиеся. Дори забрался на кровать и устроился в ногах — он вернулся, потому что понял, что самое интересное уже закончилось. — Минхо — тихо сказал Джисон. — Мм? — Это было... — он запнулся, подбирая слово. — Так хорошо. Минхо улыбнулся в его макушку. — Это было только начало — сказал он. — В каком смысле? — Джисон поднял голову. — В том смысле, что в следующий раз я хочу войти в тебя. Джисон покраснел — даже в темноте было видно. — ...О — сказал он. — То есть... — То есть мы ещё не закончили — Минхо поцеловал его в лоб. — Но сегодня ты устал. И я устал. Завтра. — Ты серьёзно? — Да. Джисон снова уткнулся в его плечо. Сердце колотилось где-то в горле, но это был хороший стук — быстрый, радостный, нетерпеливый. — Тогда завтра — сказал он. — Завтра — согласился Минхо. Они уснули — обнявшись, под одним одеялом, с Дори в ногах и с ощущением, что самое важное у них ещё впереди. --- Утром Джисон проснулся от того, что Минхо целовал его в плечо. — Доброе утро — сказал Минхо. — Доброе — Джисон потянулся и поморщился — мышцы болели после вчерашнего. — У меня всё тело ноет. — Это потому что ты спал в неудобной позе — серьёзно сказал Минхо. — А не потому, что я делал с тобой неприличные вещи. — Какие неприличные? — Джисон прищурился. — Ты меня пальцем не тронул там, где... — Хан Джисон, сейчас утро. — И что? — Джисон пододвинулся ближе, заглядывая в глаза. — Ты обещал мне на завтра. А завтра наступило. Минхо посмотрел на него. На растрёпанные волосы, на сонные глаза, на улыбку — наглую, кошачью, его. — Бессовестный кот — сказал он. — Твой бессовестный кот — поправил Джисон. — И ты меня любишь. — Люблю — согласился Минхо. — Поэтому сегодня мы идём в магазин. — Зачем? — За смазкой и презервативами. Джисон замер. Потом покраснел — ярко, до корней волос. — ...Ты серьёзно? — Я же сказал — да. Джисон закрыл лицо руками. Дори, который проснулся от их голосов, требовательно мяукнул — мол, когда завтрак? Они встали. Позавтракали. Сходили в магазин (Джисон покраснел, когда Минхо спокойно положил на ленту две упаковки презервативов, а кассирша улыбнулась и сказала: «Хорошего вечера»). Вернулись домой. Дори получил двойную порцию корма и был отправлен в гостиную. А спальня закрылась до вечера. --- Вечер выдался тихим. Джисон закончил все дела в колледже пораньше, Минхо освободился без переработок, и они оказались дома одновременно — впервые за три недели. Никто никуда не спешил, не бежал, не дёргался. Только они, диван, плед и Дори, который устроился в кресле-корзине и делал вид, что не наблюдает за ними. — Иди сюда — сказал Минхо, плюхаясь на диван и похлопывая по животу. — Будем лениться. Джисон не заставил себя ждать дважды. Он улёгся на Минхо спиной — прижался затылком к его плечу, вытянул ноги вдоль дивана и довольно выдохнул, когда Минхо накрыл их обоих пледом. — Так хорошо — пробормотал Джисон, закрывая глаза. — Мм — согласился Минхо, запуская руку под футболку Джисона и начиная медленно водить ладонью по его животу — кругами, успокаивающе. Дори, увидев, что хозяева никуда не уходят, спрыгнул с кресла, забрался на спинку дивана и устроился у них над головами, свесив лапу. Минхо протянул свободную руку и почесал его за ухом. Кот заурчал. — Идеальный вечер — сказал Джисон. — Не хватает только попкорна — заметил Минхо. — И сладкого. И колы. И... — Ты просто хочешь, чтобы я встал и принёс тебе еду. — Ну-у-у — протянул Джисон. — Ты же меня любишь. — Люблю, но вставать не буду. Мне лень. Джисон фыркнул, но не обиделся. Он тоже не хотел никуда двигаться — тепло Минхо, его руки, его дыхание, его запах. Всё это было лучше любой еды. Они лежали молча несколько минут. Потом Минхо заговорил — негромко, почти лениво, будто размышляя вслух. — Знаешь, когда я впервые забрал тебя из детдома на выходные... это был не просто так. Джисон приоткрыл один глаз. — А как? — спросил он. — Я хотел проверить, сможем ли мы жить вместе — сказал Минхо. — Не на выходные. По-настоящему. Я уже тогда знал, что хочу тебя забрать. Но боялся, что ты не захочешь. Или что я не справлюсь. Или что мы не сможем ужиться. Джисон повернул голову, чтобы видеть лицо Минхо. — И как? Проверил? — Проверил — Минхо усмехнулся. Джисон замолчал. В голове всплыло то утро — первое утро в квартире Минхо. Как он проснулся в объятиях хёна, как смотрел на его спящее лицо, как сердце колотилось где-то в горле. — Хён — сказал он. — А я тебе никогда не рассказывал, что сделал в то утро? Ну, когда впервые у тебя ночевал. — А что рассказывать? Я своими глазами видел — отозвался Минхо. — Ты полез на кухню и пытался приготовить блинчики. В муке был с ног до головы. Я до сих пор нахожу её в щелях между плитой и стеной. — Нет, не про блинчики. — Джисон прикусил губу. — Раньше. Когда ты ещё спал. Минхо перестал гладить его живот. — ...Что ты сделал? Джисон резко сел, развернулся к Минхо, посмотрел ему в глаза — и быстро, как вор, чмокнул в губы. — Вот это — сказал он, отстраняясь, и улыбнулся — нагло, но в глазах светилось смущение. Минхо замер. — Ты... — начал он и запнулся. — Ты поцеловал меня. В то утро. Пока я спал? — Ага — кивнул Джисон, пряча улыбку в плече. — Ты не проснулся. Я обрадовался и испугался одновременно. Думал, ты меня выгонишь, если узнаешь. Минхо смотрел на него глазами по пять копеек. Разинул рот, закрыл, снова открыл. Он выдохнул. Долго, шумно, с лёгким смешком в конце. — Ты невыносим — сказал он, притягивая Джисона обратно к себе. — Ты это знаешь? — Знаю — ответил Джисон, снова укладываясь на него спиной. — Но ты меня всё равно любишь. — Люблю — подтвердил Минхо, целуя его в макушку. Джисон довольно зажмурился. Рука Минхо снова легла на его живот, пальцы заскользили по коже — медленно, успокаивающе. — А помнишь, как я впервые поехал к твоей маме? — спросил Джисон через минуту. — О боже — простонал Минхо. — Только не это. — Она меня сразу начала называть «сынок» — Джисон улыбнулся воспоминанию. — А я такой: «Можно я буду называть вас мама?» А она: «Конечно, дорогой, ты теперь мой второй сын». — Она меня так и не спросила — проворчал Минхо. — Просто взяла и усыновила тебя без моего согласия. — Ты ревнуешь? — Джисон приподнял бровь. — Я не ревную. Я просто... она тебя больше любит, чем меня. — Это потому что я хороший сын — Джисон хмыкнул. — А ты вечно занят, не звонишь, не приезжаешь. — Я приезжаю! — Раз в месяц. — Нормально для взрослого сына. — Мама сказала, что ты был таким же в детстве — сказал Джисон, и в голосе проскользнули смешливые нотки. — Она показывала мне твои фотографии. Ты был пухлый. И с огромными ушами. — Я не был пухлым. — Был — Джисон повернул голову, чтобы видеть лицо Минхо. — И уши торчали, как у Дори, когда он слышит, как открывают холодильник. — Мама... — простонал Минхо. — Да ладно тебе, хён. Ты её любишь. И она тебя любит. Просто я теперь тоже её сын, и она считает своим долгом показать мне все твои позорные детские фото. — И сколько она тебе показала? — Много — Джисон расплылся в улыбке. — Ты на выпускном в детском саду был в костюме пчелы. — Это был не я. Это был другой ребёнок. — Твоя мама сказала, что ты. И что ты плакал, потому что у тебя сломались крылышки. — Я ненавижу эту женщину — сказал Минхо, но в голосе слышалась только любовь. Джисон засмеялся — звонко, заливисто, так, что Дори спрыгнул с дивана и обиженно ушёл на кухню. — Ты такой же, как она — сказал Джисон, отсмеявшись. — В каком смысле? — Упрямый. Заботливый. И любишь меня, даже когда я бешу. Минхо промолчал. Только прижал Джисона крепче и поцеловал в висок. Они лежали ещё долго. Говорили о всяком — о том, как Джисон впервые попробовал мамин суп и съел три тарелки, потому что «это было вкуснее всего, что я ел в жизни». О том, как Минхо в детстве боялся собак, а теперь работает с кинологами. О том, как Джисон в первый раз взял в руки гитару и понял, что хочет научиться играть, но до сих так нормально и не научился. — Ты научишься — сказал Минхо. — Я в тебя верю. — Ты всегда в меня веришь — заметил Джисон. — Потому что ты можешь всё. Просто иногда ленишься. — Я не ленюсь, я экономлю энергию. Как кот. — Коты спят по шестнадцать часов в сутки. Ты спишь восемь. — Значит, я очень энергичный кот. Минхо засмеялся — тихо, грудью, так, что Джисон почувствовал вибрацию у себя на спине. И улыбнулся. Потому что этот смех был его любимым звуком. — Хён — сказал он. — Мм? — Спасибо, что ты у меня есть. Никуда не уходи от меня, ладно? — Я никуда не ухожу — ответил Минхо. — Никогда не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. Джисон закрыл глаза. Улыбка не сходила с его лица. За окном темнело. Где-то вдалеке сигналили машины. На кухне Дори наконец понял, что его никто не кормит, и требовательно замяукал. Но на диване было тепло, уютно и пахло домом. Настоящим домом. Конец.