Минуты...

      Вечернее солнце пробивалось сквозь кроны дубов, отбрасывая на асфальт длинные тени, когда Джим припарковал свой потрёпанный синий «мустанг» на обочине тихой дороги их не менее тихого городка на самом северном северо-западе.       Мотор ещё некоторое время пощёлкивал, остывая, а в салоне висел запах бензина, смешанный с лёгким ароматом ванильного освежителя, который Моника повесила на зеркало заднего вида две недели назад. Джим выключил музыку, и внезапная тишина между ними показалась просто оглушительной. Он повернул ключ в замке зажигания, и тот щёлкнул, будто подтверждая, что теперь они совсем одни.       Моника сидела рядом, уперевшись локтем в подоконник и глядя на свои пальцы, которые нервно перебирали бахрому на рукаве жёлтой блузки. Ткань была мягкой, почти прозрачной в свете закатного солнца, и Джим не мог отвести взгляда от того, как свет проникает сквозь неё, очерчивая контуры её плеч цвета темных кофейных зерен. Он сам не понимал, почему так волнуется — они же не в первый раз оставались наедине. Но сегодня что-то было иначе. Воздух между ними казался тяжелым, словно наэлектризованным перед ужасной грозой.       — Ты всё время смотришь на меня, — проворчала Моника, не поднимая глаз. Голос её звучал тихо, чуть хрипловато, как будто она простудилась или слишком долго молчала.       Джим откашлялся, потянув за край футболки, которая прилипла к спине от жары.       — Просто… думаю.       — О чём? — спросила Моника.       Джим не ответил сразу. Вместо этого его пальцы сами собой нашли ручку переключения передач, и он начал крутить её тугое пластмассовое колечко, которое скрипело при каждом обороте. Моника наконец подняла на него глаза — ореховые, с золотыми бликами, которые сейчас, в сумерках, казались почти сияющими. Джим всегда думал, что её взгляд может пронзить насквозь, как лазерный луч в этих дурацких фантастических фильмах, которые они иногда смотрели вместе и смеялись над всеми клише.       — О том, как это всё быстро, — сказал он наконец. — Как мы… как ты вошла в мою жизнь, и теперь я не представляю, как раньше без тебя обходился.       Моника усмехнулась, но усмешка была неуверенной, она боялась, что он сейчас скажет что-то глупое, и она не будет знать, что ответить.       — Джим, мы знакомы всего четыре месяца, — произнесла девушка       — И что? — Джим пожал плечами. — Четыре месяца, четыре года, четыре десятилетия… Когда ты знаешь, ты просто знаешь.       Моника отвернулась, глядя на дорогу, где мимо медленно проплывала пара фар — машина где-то далеко везла своих пассажиров в наступающую ночь, не подозревая, что здесь, в этом стареньком «мустанге», сейчас происходит нечто такое, что перевернёт два мира. Моника глубоко вдохнула, и Джим увидел, как у неё дрогнули губы.       — А если я не готова? — спросила она, резко повернув голову.       Джим замер. Его рука, лежавшая на ручке переключения передач, внезапно показалась чужой и невероятно тяжелой. Он медленно повернулся к ней, пытаясь разглядеть в её лице хоть намёк на шутку, но там была только серьёзность, чуть смягчённая дрожью нижней губы.       — К чему именно?       Моника закрыла глаза, потом открыла их снова, и в них блеснула влага, которую она сразу же сморгнула прочь.       — Ко всему этому. К тому, что ты сейчас скажешь. К тому, что я… что я тоже чувствую.       Сердце Джима стукнуло так сильно, что он услышал этот удар в ушах. Он протянул руку и коснулся её щеки, большим пальцем проведя по скуле, где кожа была невероятно гладкой, почти как у ребёнка… там, где скользнула капелька влаги. Моника не отстранилась. Она прикрыла глаза и чуть наклонилась в его ладонь, как котёнок, который подставляет голову под поглаживания.       — Мне не нужно, чтобы ты была готова, — прошептал он. — Мне нужно, чтобы ты знала, что я люблю тебя. Просто так. Без условий. Без «если» и «когда»… Просто я тебя люблю.       Губы Моники раздвинулись, но звука не было. Она снова открыла глаза, и на этот раз в них не было страха, только что-то тёплое, мягкое, как первый свет утреннего солнца после долгой ночи.             Потом Моника медленно наклонилась к нему, и Джим замер, боясь пошевелиться, боясь нарушить этот хрупкий момент. Их лбы коснулись друг друга, и он почувствовал её дыхание — тёплое, с лёгким запахом мяты от жвачки, которую она жевала по дороге.       — Я тоже тебя люблю, — произнесла Моника наконец. Голос её сорвался на последнем слове, и она засмеялась сквозь слёзы, которые наконец побежали по щекам ручьем. — Боже, Джим, я так боялась сказать это.       Джим не ответил той, кого любит… Не ответил словами. Вместо этого он обхватил её лицо обеими руками и притянул к себе, и их губы встретились в первом настоящем поцелуе — не в быстром касании, как раньше, а в долгом, глубоком, как будто они пытались слиться друг с другом.       Моника выдохнула в его рот, и Джим почувствовал, как её руки обнимают его за шею, пальцы запутываются в его коротких волосах. Он сдвинул сиденье назад, чтобы дать ей больше пространства, и она неожиданно для него сама перебралась к нему на колени, усевшись верхом, её бёдра плотно прижались к его собственным.       Джим задышал чаще, его руки сами собой нашли её талию, а потом спустились ниже, обхватив её ягодицы через джинсы. Ткань была грубой на ощупь, но под ней он чувствовал тепло её тела, и это сводило его с ума. Моника не протестовала. Наоборот, она взяла его руки и ещё сильнее прижала их к себе, как будто говоря: да, именно сюда, именно так. Их поцелуй стал жарче, их тела двигались в одном ритме, как будто они танцевали под музыку, которой никто другой не слышал.       Но потом Моника внезапно отстранилась. Её грудь поднималась и опускалась от быстрого дыхания, губы были припухшими, а глаза — мутными от желания. Она положила ладонь ему на грудь, будто пытаясь удержать его на месте, хотя он и не двигался.       — Стой, — прошептала она.       Джим сразу же замер. Его руки ещё лежали на её бёдрах, но он уже не сжимал их, а просто держал.       — Всё хорошо? — его голос звучал хрипло, почти чужим.       Моника кивнула. Она провела пальцами по его скуле, потом по губам, желая запомнить их форму.       — Всё более чем хорошо. Но… не здесь. Не так…       Джим понял. Он не был идиотом и сразу понял, что она имела в виду. Они были молоды, они были влюблены, но они не были готовы переступить ту грань, за которой всё становилось по-настоящему серьёзным. Не в машине. Не на обочине какой-то забытой дороги. Не когда их отношения были ещё так хрупки, как первый лёд на озере.       Джим кивнул и аккуратно сдвинул её с коленей, помогая сесть на своё место. Их руки всё ещё касались друг друга — пальцы сплелись, как корни деревьев, которые давно выросли вместе и теперь не могли разделиться без боли.       — Мы не торопимся, — сказал Джим. — У нас есть время.       Моника улыбнулась, и на этот раз улыбка была настоящей, светлой, как первый луч солнца после дождя.        — У нас есть вся жизнь, — ответила она.       Они сидели так ещё долго, слушая, как за окном поют цикады, как где-то вдалеке ухает сова, как их собственные сердца бьются в одном ритме. И в этот момент им обоим казалось, что весь мир сузился до этого маленького пространства — до старого «мустанга», до запаха ванили, до тепла их сплетённых пальцев. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно… А потом еще немного целовались.