Оттепель

Ифа собирал травы на склонах Теквемекана — там, где скалы резко обрываются вниз, а воздух звенит от флогистона. День выдался ясный, солнце плавило камни, и даже Какуку, его неизменный спутник, утомлённо дремал на плече. В корзине собралось достаточно много трав, но Ифа брал на запас. Могло произойти всё что угодно Он выпрямился, разминая затекшую поясницу, и окинул взглядом склон. Можно было возвращаться — когтекопытник уже лежал аккуратными пучками, сердцелистая мята тоже попалась на удивление крупная. Удачный сбор. Какуку что-то прошептал во сне — какое-то неразборчивое, но явно ворчливое замечание — и теснее прижался к его шее, щекотнув перьями. Ифа машинально почесал его под клювом, не отвлекаясь от своих мыслей. Где-то на краю сознания ещё теплилась тревога: в корзине не хватало сухоцвета горького, а он был нужен для бальзама старому охотнику из племени. Но солнце уже клонилось к закату, окрашивая рыжие скалы в багрянец, и ночевать на высоте без снаряжения было бы глупо. Он уже собирался повернуть к тропе, прикидывая, успеет ли до темноты, как краем глаза заметил движение наверху. На широком каменном выступе, нависавшем над каньоном, словно нос гигантского корабля, кто-то сидел. Ифа замер, прищурился, прикрывая глаза ладонью от солнца, — и узнал. Часка. Она сидела, свесив ноги в пропасть, и в этой позе было что-то до боли беззащитное, несмотря на оружие за спиной. Ветер трепал её длинные волосы, бросал пряди на лицо, но она не убирала их, не шевелилась — казалась совершенно неподвижной, будто часть этой скалы, такая же древняя, молчаливая и несгибаемая. Она смотрела куда-то вдаль, на линию горизонта, где небо медленно наливалось густой синевой, и не замечала его. Или делала вид, что не замечает. Ифа, который стоял уже задрав голову, тепло улыбнулся. В груди шевельнулось что-то щемящее, почти нежное — так бывает, когда видишь кого-то в редкий миг покоя, неосторожно подсмотренный и оттого ещё более ценный. Он знал, что Часка не любит, когда нарушают её уединение. Знал, что порой она готова скорее спрыгнуть со скалы, чем поддержать разговор. Но пройти мимо, сделав вид, будто не заметил Миротворицу, казалось ему неправильным — почти предательством по отношению к тому доверию, что выросло между ними за долгие месяцы случайных встреч и коротких, скупых на слова бесед. Поэтому он просто помахал ей рукой — жест одновременно и почтительный, и дружеский, и осторожный, как вопрос, на который можно не отвечать. Часка не шелохнулась сразу. Лишь спустя долгое мгновение её плечи едва заметно дрогнули, и она медленно, очень медленно повернула голову. Её взгляд, обычно острый и пронзительный, словно у парящего в вышине грифа, постепенно смягчился, когда она узнала стоящего внизу. Что-то промелькнуло в глубине её светлых глаз — возможно, удивление, возможно, тихая радость, которую она никогда не позволила бы себе выразить словами. Она коротко кивнула в ответ и мягко улыбнулась Ифе, лишь уголками губ, но эта скупая улыбка для того, кто знал её, стоила целой речи. Ифа не стал кричать. В Теквемекане звуки разносятся странно: отражаются от рыжих скал, дробятся на тысячи осколков, возвращаются искаженными и пугающими, тревожат завров и птиц. Нарушать тишину этого места было бы сродни святотатству — всё равно что расплескать воду из священного источника или сорвать цветок с могилы. Вместо этого он указал на свою корзину, демонстрируя богатый улов трав, а затем сделал приглашающий жест в сторону пологой тропы, ведущей к подножию выступа. Мол, спускайся, если хочешь. Мол, я рад тебя видеть. Часка легко, почти невесомо поднялась на ноги. В её движениях сквозила хищная грация, отточенная годами жизни среди завров и скал, — ни одного лишнего жеста, ни капли усилий. Одним плавным движением она подхватила своё снаряжение, закрепила ремни и, вместо того чтобы спускаться по тропе, просто шагнула с края. Ифа не вскрикнул — он слишком хорошо знал её, — но сердце на мгновение всё же пропустило удар. Через секунду с тихим хлопком раскрылся планер, туго натянутая ткань поймала восходящий поток теплого воздуха, и Часка, описав короткую дугу, мягко опустилась на землю в паре шагов от него. Песок под её сапогами даже не скрипнул. Она выпрямилась, стряхивая невидимую пыль с плеча, и посмотрела на Ифу своим обычным взглядом — чуть отстраненным, внимательным, изучающим. Так смотрят на загадку, которую ещё не решили, или на тропу, которая обещает быть долгой. ​ — Ты зашел далеко от тропы, доктор — произнесла она. Голос её был прохладным, как ночной воздух в горах, но в нём не было неприязни. — Рискованно собирать травы там, где даже кукузавры боятся гнездиться.       ​Ифа усмехнулся, поправляя корзину, чтобы не тревожить спящего Какуку. — Редкие лекарства не растут у дорог, Часка. К тому же, я знал, что в этих краях сегодня патрулирует лучшая Миротворица Натлана. Это делает прогулку куда безопаснее. ​       Часка отвела взгляд, смотря на заходящее солнце. — Я здесь не ради патруля. Просто… здесь тишина звучит иначе. ​— Понимаю — мягко ответил Ифа, подходя чуть ближе, но сохраняя уважительную дистанцию. — Иногда тишина лечит лучше любых настоек. Но даже охотнику нужно место, где можно просто сложить оружие и выдохнуть. Ты выглядишь уставшей, хотя наверняка это отрицаешь. ​      Леди резко повернула к нему голову, и в её глазах на миг вспыхнуло что-то дикое, защитное. Но, встретив спокойный и теплый взгляд ветеринара, она медленно расслабила плечи. ​ — Ты слишком много замечаешь, Ифа. Это профессиональная деформация? — Это забота о тех, кто привык заботиться о других — он протянул ей небольшую горсть сушеных ягод из кармана. — Возьми. Помогает восстановить силы после полетов на большой высоте. И это не рецепт врача, а просто угощение от старого знакомого.       ​Часка помедлила, прежде чем взять ягоды. Её пальцы на мгновение коснулись его ладони — мимолетный контакт, который для неё значил больше, чем долгие разговоры. ​— Спасибо, — тихо сказала она. — Идем. Солнце садится, а тени в каньоне умеют кусаться. Я провожу тебя до лагеря. ​      Они двинулись по каменистой тропе. Ифа шел чуть впереди, уверенно выбирая дорогу, чтобы не тревожить спящего Какуку, в то время как Часка следовала за ним тенью, бесшумно ступая по оранжевому песку. Вечерний ветер Натлана стал прохладнее, принося с собой запах сухой травы и далекого дыма костров. В этой уютной тишине их шаги невольно подстроились под общий ритм. ​У развилки, где тропа вела к огням поселения, Часка на мгновение остановилась. — Завтра я буду в долине. Если тебе снова понадобятся те редкие травы… я покажу, где их больше.       Она не стала дожидаться ответа, легко скрывшись в сгущающихся сумерках. Ифа улыбнулся, глядя ей вслед. На плече зашевелился Какуку, сонно моргая на первую взошедшую звезду, а на ладони Ифы всё ещё ощущалось мимолётное тепло её пальцев. — Мы уже дома? Я голоден. И мне снились ягоды. Очень вкусные ягоды!       ​Ифа перевел взгляд с пустой тропы, где только что исчезла Миротворица, на своего маленького спутника. Он усмехнулся и погладил Какуку по голове. ​— Почти, дружище... — тихо ответил он, и в его голосе слышалась странная, тихая радость. Вечерняя прохлада больше не казалась такой колючей, а усталость от долгого дня словно отступила, смытая чем-то светлым и неожиданным. — Но, кажется, завтра нам придется вернуться в горы. У нас назначена встреча.       ​И, не сбавляя шага, он направился к теплым огням поселения, унося в кармане обещание завтрашнего дня.