Афродита. Нулевая фаза

Ночь в доме Смитов никогда не была по-настоящему тихой. Это была особая, смитовская симфония диссонансов: за стенкой мерно, с присвистом, гудел храп Джерри — такой ритмичный, что, казалось, стены вибрируют в унисон. Снизу, из гостиной, доносилось едва уловимое гудение телевизора, оставленного включенным мамой, а из гаража тянулся низкий, электронный пульс — какой-то прибор Рика никак не мог успокоиться, словно у механизма болело металлическое сердце. Морти лежал на боку, поджав колени к животу. Одеяло, еще утром казавшееся легким, сейчас давило на грудную клетку, как свинцовая плита. Воздух в комнате спёкся, стал тягучим, вязким — пахло старым пыльным ковром и чем-то сладковатым от шампуня Саммер, разлитого в ванной. Он перевернулся уже в двадцатый раз, но подушка оставалась одинаково горячей с обеих сторон. Обычно в такие ночи он думал о Джессике. О том, как заправить ей прядь за ухо. О школьных танцах и глупых фильмах. Но сегодня мозг, предательски взбунтовавшись, прокручивал другое кино. «Почему я не могу думать о ней? — с отчаянием подумал Морти. — Она же нормальная. Красивая. С ней всё правильно. А Рик… он мой дед. Он псих. Он алкоголик. Он…» Воспоминания приходили обрывками, вырванными из контекста приключений. Вот Рик, пошатываясь, кладет руку ему на плечо — не для того, чтобы удержаться на ногах, а так, будто Морти был единственной устойчивой точкой во всей вселенной. Вот его низкий, прокуренный голос звучит прямо над ухом, обжигая шею дыханием с нотками виски и озона. Вот худые пальцы, покрытые чернильными пятнами схем, сжимают его запястье чуть сильнее, чем нужно для спасения. — Чёрт, Рик... — прошептал Морти в темноту. Голос сорвался, превратившись в беззвучный выдох. Чувство вины накрыло его с головой, горячее и липкое. «Он твой дед. Он спас тебе жизнь тысячу раз. Он — гений. А ты — ничтожество, которое хочет… чего? Чего ты хочешь, Морти? Объясни себе это, идиот.» Но жар внизу живота, настойчивый и неумолимый, не слушал доводов разума. Он рос, пульсируя в такт храпу Джерри. С рывком, полным отвращения к самому себе, Морти скинул пижамные штаны. Те бесшумно спланировали на пол, приземлившись в кучу грязного белья, где уже неделю те ждали стирки. Дрожащая рука скользнула под резинку боксеров. Морти зажмурился так сильно, что за ушами заломило. Он попытался представить Джессику. Её улыбку, её волосы. Но образ тут же расплывался, как акварель под дождём, уступая место другому: худощавому силуэту в белом халате, развевающемся за спиной, как крылья исполинской чайки. Морти представил, как циничные, вечно поджатые губы Рика произносят его имя. Не с раздражением. Не с «О боже, Морти, ты идиот». А с хрипотой, в которой слышится... желание. «Если бы он знал, — подумал Морти, чувствуя, как приближается пик. — Если бы он знал, что я делаю по ночам, думая о нём… он бы… он бы…» Финальная волна накрыла его внезапно, заставив выгнуть спину. Он едва сдержал стон, уткнувшись лицом в подушку — в мокрую от пота ткань. Лёжа в темноте, слушая, как бешено колотится сердце, Морти ненавидел себя. Но в той же секунде боготворил причину своего безумия — далёкий, гениальный и такой недосягаемый Рик. «Я больше не могу так жить, — пронеслась в голове пугающе ясная мысль. — Однажды я сорвусь. Скажу ему. Или сделаю что-то. И тогда… тогда сотрутся все границы. Я стану таким же чудовищем, как он. Или хуже.» Он не знал, что с другой стороны стены, в своей комнате, Саммер не спала. Ей было слышно всё через тонкую стену. Она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок с выражением вселенской усталости. «Ну вот, — подумала она. — Ещё один псих в семье». Она натянула одеяло на голову и включила музыку в наушниках на полную громкость.