Romantic Tropes

Ким Хонджун существовал в режиме тотальной экономии: он экономил деньги, время и, что самое главное, эмоциональный ресурс. Его университетская жизнь представляла собой чёткий маршрут между аудиториями звукорежиссуры, дешёвой столовой в подвале технического корпуса и небольшой, промерзающей зимой студией на окраине города, которую он умудрялся арендовать исключительно благодаря своей повышенной стипендии. В этой студии, представлявшей собой переоборудованный гараж с минимальной звукоизоляцией и старым диваном, проходила настоящая жизнь Хонджуна, а в стенах университета он просто отбывал положенные часы, отгородившись от остального мира капюшоном толстовки и неизменной акустической гитарой в потертом чехле. Он не пытался казаться загадочным или высокомерным; у него просто не было ни малейшего желания тратить драгоценные минуты перерывов на пустые разговоры о предстоящих экзаменах или чужих отношениях. Вместо этого он находил пустые рекреации, садился на холодный подоконник, доставал инструмент и методично, раз за разом, прогонял одни и те же аккордовые прогрессии, игнорируя редких прохожих. Люди быстро привыкли к его замкнутости и перестали обращать внимание на парня с осветленными волосами, который вечно что-то бормотал себе под нос, склонившись над грифом. Все, кроме Сонхи. Сначала Хонджун списывал её присутствие на банальное совпадение. Университетский кампус не настолько огромен, чтобы одни и те же лица не мелькали на заднем плане изо дня в день. Но к концу октября отрицать очевидное стало невозможно: девушка с факультета архитектуры с завидной регулярностью оказывалась именно там, где он решал устроить свою импровизированную репетицию. Она не пыталась заговорить, не хихикала с подружками, указывая на него пальцем, и не делала вид, что читает книгу. Сонхи просто садилась на комфортном расстоянии — на скамейку напротив, на ступеньки лестничного пролёта или за соседний стол в пустой библиотеке — и смотрела. Её взгляд не был оценивающим или навязчивым; это было абсолютно искреннее, нескрываемое восхищение, от которого Хонджуну поначалу становилось физически некомфортно. Он привык работать в одиночестве, где каждая фальшивая нота или неудачная строчка оставались исключительно его проблемой, а теперь у него появился постоянный, и что ещё хуже, молчаливый зритель. Хонджун хмурился, специально отворачивался к окну, играл резче и громче, пытаясь своим недовольным видом прогнать её, но Сонхи оставалась на месте, ловя каждое движение его пальцев по струнам с такой жадностью, словно он играл не черновые наброски, а симфонию мирового уровня. И постепенно, сам того не замечая, Хонджун начал к этому привыкать. Её молчаливое присутствие на периферии зрения перестало раздражать, превратившись в странную константу его будней, и иногда, когда он не находил её привычного силуэта в пустом коридоре, он ловил себя на необъяснимом чувстве разочарования. В тот четверг Хонджун чувствовал себя особенно паршиво. Он спал всего три часа, безуспешно пытаясь свести дорожки для курсового проекта в своей промёрзлой студии, пропустил завтрак и теперь сидел в дальнем углу стеклянного перехода между корпусами, безуспешно пытаясь дописать текст к новой песне. Мелодия была готова: мягкая, немного меланхоличная, но со светлым финалом, а вот слова категорически не желали складываться в осмысленные предложения. Он зачеркнул очередной куплет с такой силой, что порвал тонкую бумагу блокнота, раздражённо выдохнул и потёр уставшие глаза. Подняв голову, он встретился взглядом с Сонхи. Она сидела на широком подоконнике метрах в десяти от него, подтянув колени к груди, и смотрела на него с нескрываемым беспокойством. В этот раз Хонджун не стал отводить глаза или прятаться за челкой. Он смотрел прямо на нее, чувствуя, как глухое раздражение на собственную бездарность медленно растворяется под этим теплым, внимательным взглядом. Он так долго выстраивал вокруг себя бетонные стены независимости, доказывая всем, что ему никто не нужен, что совершенно забыл, каково это — когда кто-то просто искренне переживает за то, что ты делаешь. Приняв спонтанное решение, которое совершенно не вязалось с его обычной моделью поведения, Хонджун положил гитару на соседний стул, поднялся на ноги и направился прямо к ней. Сонхи заметно напряглась, её плечи дернулись, словно она готовилась сбежать или услышать в свой адрес грубость, но она осталась сидеть на месте, вцепившись пальцами в край своего объемного свитера. Хонджун остановился в полуметре от нее, засунул руки в карманы потертых джинсов, чтобы скрыть легкий мандраж, и посмотрел на нее сверху вниз. Вблизи она казалась еще более хрупкой, а в ее темных глазах сейчас читалась настоящая паника человека, которого поймали с поличным. — Я не могу понять одну вещь, — начал Хонджун, и его голос прозвучал спокойнее, чем он ожидал; без малейшей агрессии, только с легкой, искренней озадаченностью. — Ты тратишь почти каждый свой перерыв на то, чтобы слушать, как я бесконечно лажаю, пытаюсь настроить гитару и ругаюсь себе под нос. У тебя нет пар? Сонхи судорожно сглотнула, краска мгновенно залила ее щеки и лицо, но, к ее чести, она не отвела взгляд. — Ты не лажаешь, — тихо, но твердо ответила она, и эта ее уверенность заставила Хонджуна слегка приподнять брови. — Даже когда ты ошибаешься и начинаешь заново, это звучит… по-настоящему. Большинство музыкантов здесь просто хотят покрасоваться техникой, а ты играешь так, будто пытаешься выговориться. Извини, если я тебя раздражаю своим присутствием. Я могу уйти и больше не приходить. Она сделала движение, собираясь спрыгнуть с подоконника, но Хонджун инстинктивно вытянул руку, перегородив ей путь. Он не коснулся ее, просто оперся ладонью о стекло рядом с ее плечом, но этого жеста оказалось достаточно, чтобы Сонхи замерла. — Я не просил тебя уходить, — он сказал это тише, глядя на то, как она нервно кусает нижнюю губу. Вся его напускная холодность дала слабину, оставив после себя лишь усталость и неожиданное чувство облегчения. — Просто это непривычно. Я пишу музыку один. Я живу один. И я привык к тому, что всем абсолютно плевать на то, что я делаю во время перерывов между парами. А ты сидишь здесь каждый день и смотришь так… словно это имеет какое-то значение. — Это имеет значение, — Сонхи наконец-то посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде было столько неприкрытой веры в него, что Хонджуну на секунду стало нечем дышать. — Та песня, которую ты играешь последние несколько дней. Она звучит как что-то очень личное. Как свет в конце очень длинного тоннеля. Хонджун медленно убрал руку от стекла. Она поняла. Не зная ни единого слова из текста, который он никак не мог дописать, просто слушая незаконченную мелодию в шумном университетском коридоре, она абсолютно точно уловила саму суть. — Она называется STAR 117, — произнес он, чувствуя, как уголки его губ впервые за долгое время сами собой ползут вверх в слабой, но абсолютно искренней улыбке. — Я пытаюсь написать о том, что даже в самый паршивый период жизни всегда есть какой-то ориентир. Но проблема в том, что акустика в этих стеклянных коридорах отвратительная, а струны на моей гитаре давно пора менять. Звук получается плоским. Сонхи слушала его затаив дыхание. Тот самый Ким Хонджун, к которому боялись подойти даже преподаватели, сейчас стоял перед ней, взлохмаченный, уставший, и совершенно спокойно рассказывал о своей музыке, позволив ей заглянуть за тот фасад, который он так старательно выстраивал. — Я арендую небольшую студию в двадцати минутах езды отсюда, — внезапно продолжил Хонджун, удивляясь собственной смелости. Он отвел взгляд, начав разглядывать носки своих кед. — Там нет нормального отопления, а диван помнит еще девяностые годы. Но я купил туда неплохие мониторы на часть своей стипендии. И там можно заварить нормальный чай, а не ту подкрашенную воду из автоматов. Я собираюсь поехать туда после следующей лекции, чтобы попробовать записать черновую демо-версию этой песни. Он замолчал, повисла секундная пауза, во время которой Хонджун мысленно отругал себя за то, что это звучит слишком скомкано и нелепо. Он снова поднял на неё глаза. — Если ты хочешь услышать, как STAR 117 звучит на самом деле… ты можешь поехать со мной. Только если у тебя нет других планов на вечер. Сонхи смотрела на него так, словно он только что предложил ей билет на другую планету. Ее щеки все еще горели, но паника в глазах окончательно сменилась тем самым теплым, безоговорочным восхищением, ради которого, как внезапно понял Хонджун, ему теперь хотелось писать музыку гораздо больше, чем ради оценок по специальности. — У меня нет других планов, — шепотом ответила она, крепче сжимая край своего свитера. — Я очень хочу послушать. Хонджун кивнул, чувствуя, как тяжелый узел напряжения, стягивавший его грудную клетку последние несколько недель, окончательно распускается. — Тогда жди меня у центрального выхода в четыре часа. И оденься теплее. Как я уже сказал, с отоплением там полная беда. Улица встретила их пронизывающим ноябрьским ветром, который мгновенно забрался под куртку, заставляя Сонхи зябко поежиться и спрятать руки глубже в карманы. Хонджун, шедший на полшага впереди, молча перехватил чехол с гитарой поудобнее и кивнул в сторону автобусной остановки, видневшейся сквозь пелену моросящего дождя. Поездка заняла чуть больше двадцати минут, на протяжении которых они почти не разговаривали, но это молчание разительно отличалось от того напряженного вакуума, который обычно возникает между малознакомыми людьми. Это было комфортное, разделенное на двоих спокойствие, в котором Хонджун смотрел в залитое водой окно, отбивая пальцами какой-то сложный ритм по колену, а Сонхи украдкой изучала его профиль, все еще до конца не веря в реальность происходящего. Район, в который они приехали, состоял в основном из старых складских помещений и автомастерских, большинство из которых уже закрылись до утра. Хонджун уверенно свернул в узкий переулок, остановившись перед тяжелой металлической дверью, сплошь покрытой слоями облупившейся краски и выцветшими граффити. Провернув ключ в навесном замке, он толкнул створку плечом и пропустил Сонхи вперед, нащупывая на стене выключатель. Вспыхнувший свет пары светодиодных ламп выхватил из полумрака помещение, которое действительно когда-то было гаражом, но теперь представляло собой святая святых музыканта. Стены были небрежно обшиты акустическим поролоном разной степени изношенности, на полу лежал потертый ковер со сложным геометрическим узором, а центральное место занимал массивный стол, заставленный аппаратурой. Два студийных монитора, звуковая карта, переплетение толстых кабелей и микрофон на тяжелой стойке — все это выглядело профессионально и сильно контрастировало с обшарпанным кожаным диваном в углу. В студии действительно было холодно, изо рта при дыхании вырывались легкие облачка пара, и пахло здесь смесью озона, крепкого кофе и тем самым древесным парфюмом, который Сонхи всегда чувствовала, находясь рядом с Хонджуном в университете. — Я предупреждал насчет температуры, — сказал Хонджун, сбрасывая рюкзак на пол и сразу же направляясь к небольшому масляному обогревателю, сиротливо стоящему у стены. Он щелкнул тумблером, дожидаясь, пока загорится красная лампочка индикатора, и повернулся к девушке. — Садись на диван, туда сейчас пойдет теплый воздух. Я пока поставлю чайник. У меня есть только зеленый чай и пара упаковок печенья, которое, возможно, немного засохло, но это лучше, чем ничего. Сонхи послушно опустилась на диван, не снимая куртки, и стала наблюдать за тем, как он возится у крошечного столика с электрическим чайником. Хонджун в своем пространстве двигался совершенно иначе: ушла та угловатая напряженность, с которой он ходил по коридорам кампуса, уступив место спокойной уверенности человека, находящегося на своей территории. Он протянул ей горячую керамическую кружку, их пальцы на мгновение соприкоснулись, передавая легкий разряд тепла, и Хонджун, не сказав ни слова, опустился в свое рабочее кресло перед мониторами. Он включил компьютер, дождался загрузки программы и достал гитару из чехла, бережно укладывая ее на колени. Подключение заняло пару минут: щелчок кабеля, легкое гудение усилителя, быстрая проверка настройки. Сонхи грела руки о кружку, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть ту хрупкую атмосферу доверия, которая установилась между ними за эти полчаса. — То, что ты слышала сегодня в коридоре, было просто каркасом, — произнес Хонджун, не поворачиваясь к ней, глядя на разноцветные дорожки эквалайзера на экране. — Я написал эту песню несколько месяцев назад, когда казалось, что все катится в бездну. Иногда ты застреваешь в собственных мыслях настолько глубоко, что перестаешь видеть выход. И тебе нужен кто-то или что-то, чтобы просто напомнить: свет никуда не делся, даже если прямо сейчас ты закрыл глаза. Он развернулся на стуле лицом к ней, положил левую руку на гриф гитары, а правой мягко провел по струнам. Звук, усиленный качественной аппаратурой студии, получился глубоким, насыщенным и невероятно объемным, заполняя каждый кубический сантиметр помещения. Хонджун начал играть вступление, и Сонхи моментально узнала мелодию, но теперь она звучала совершенно иначе: богаче, сложнее, с едва уловимыми обертонами, которые терялись в гулких университетских коридорах. — Look at the star… Even in the dark, it shines brightly for you… — его голос через студийные мониторы звучал низко и проникновенно, забираясь прямо под кожу. Сонхи смотрела на него, забыв о стынущем в руках чае. Хонджун больше не прятался за челкой; он пел, глядя ей прямо в глаза, и в этом зрительном контакте было столько честности, что у нее перехватило дыхание. Он не пытался казаться крутым музыкантом или загадочным одиночкой. Прямо сейчас, в этой полутемной холодной студии, он был просто парнем, который делился с ней самым сокровенным, что у него было — своей музыкой и своей уязвимостью. Мелодия развивалась, набирая силу, аккорды сменяли друг друга с безупречной точностью, а слова рассказывали историю о преодолении темноты, о поддержке и о том самом невидимом свете, который спасает в самые тяжелые моменты. Когда прозвучал последний аккорд, медленно растворяясь в тишине комнаты, Хонджун не стал сразу откладывать гитару. Он опустил голову, тяжело выдохнул, словно эта песня забрала у него последние силы, и снова посмотрел на Сонхи. В его взгляде не было ожидания похвалы или бурных аплодисментов. Ему нужно было только одно — чтобы она поняла. Сонхи аккуратно поставила кружку на пол, поднялась с дивана и сделала несколько шагов, остановившись совсем рядом с его креслом. Она видела, как напряглись его плечи, когда она подошла так близко, но он не отодвинулся. — Это самое красивое из всего, что я когда-либо слышала, — произнесла она очень тихо, но в абсолютной тишине студии её голос прозвучал отчётливо и твёрдо. — Тебе больше ничего не нужно в ней менять. Она замечательная, Хонджун. Он смотрел на нее снизу вверх, и напряжение, державшее его весь день, наконец-то полностью отпустило. Хонджун осторожно отставил гитару в сторону, прислонив к столу, и подался вперёд. Он не стал говорить лишних слов, лишь протянул руку и мягко обхватил ее запястье. Его пальцы были сухими и теплыми. Он чуть потянул ее на себя, заставляя сделать еще один шаг, так что она оказалась вплотную к его коленям. — Знаешь, почему я позвал тебя сюда? — его голос прозвучал приглушенно. Большой палец медленно поглаживал тонкую кожу на ее запястье, и от этого простого движения у Сонхи по спине бежали мурашки. — Потому что последние три недели я не мог нормально работать, если не видел тебя где-то поблизости. Я привык к тому, что ты сидишь в своих дурацких свитерах и слушаешь меня. И когда я писал финал этой песни, я думал не о каких-то абстрактных вещах. Это странно, но я думал о тебе… Сонхи замерла, сердце в груди билось с такой силой, что казалось, этот стук отдается в барабанных перепонках. Хонджун, вечно отстраненный, закрытый на все замки Ким Хонджун, сейчас открыто признавался в том, что она стала его главным ориентиром. Она медленно высвободила свое запястье из его хватки только для того, чтобы поднять руку и зарыться пальцами в его светлые, непослушные волосы, убирая длинную челку с его лба. Хонджун прикрыл глаза, подаваясь навстречу ее прикосновению, словно уставший человек, наконец-то нашедший дом. А затем он поднял голову, перехватил ее ладонь, прижал к своей щеке и поцеловал внутреннюю сторону ее запястья. Этот поцелуй был долгим и удивительно бережным, и в этой маленькой, пропахшей кофе и пылью студии, под тусклым светом ламп, они больше не были просто музыкантом и его случайной слушательницей. С того самого вечера в холодной студии их личная вселенная, до этого момента существовавшая в виде двух параллельных прямых, окончательно и бесповоротно пересеклась. И если для большинства студентов кампуса отношения ассоциировались с шумными вечеринками, совместными походами в кино или публичными проявлениями чувств в столовой, то реальность Хонджуна и Сонхи выглядела совершенно иначе. Они не стали афишировать свой статус, не держались за руки на лекциях и не обменивались приторными сообщениями. Их связь была тихой и незаметной для посторонних глаз, но невероятно прочной. Хонджун больше не искал пустые коридоры для репетиций. Теперь, стоило прозвенеть звонку с последней пары, он прятал гитару в чехол и уверенным шагом направлялся к корпусу архитектурного факультета. Сонхи, как правило, уже ждала его на ступеньках, кутаясь в свой неизменный объёмный шарф. Они молча шли к автобусной остановке, и единственным внешним проявлением их близости было то, как Хонджун вставал со стороны проезжей части, защищая её от брызг из-под колес проезжающих машин, или как их плечи соприкасались, когда они делили один наушник на двоих, слушая новые демо-записи. Студия, некогда бывшая для Хонджуна просто холодным рабочим местом, постепенно начала преображаться, обрастая признаками присутствия Сонхи. На старом кожаном диване появился тёплый, клетчатый плед крупной вязки, который она принесла из дома. На столе, среди клубков проводов и звуковых карт, прочно обосновалась вторая керамическая кружка — ярко-жёлтая, с дурацким рисунком кота, резко контрастирующая с суровым минимализмом самого Хонджуна. В ящике тумбочки теперь всегда лежал запас её любимого ромашкового чая, а на полке над мониторами появился небольшой суккулент в бетонном горшке, за которым Сонхи ухаживала, утверждая, что студии отчаянно не хватает кислорода и уюта. Хонджун наблюдал за этими изменениями с лёгкой, снисходительной улыбкой. Он никогда бы не признался в этом вслух, но ему чертовски нравилось приходить сюда и видеть эти мелочи. Они были доказательством того, что он больше не один. Декабрь обрушился на город первыми, колючими снегопадами и чередой бесконечных дедлайнов. У Сонхи горел курсовой проект по градостроительству: огромный макет жилого комплекса, который она должна была сдать до конца недели. Её руки были постоянно перепачканы клеем и в мелких ранках из-за канцелярского ножа, а под глазами залегли тёмные синяки от хронического недосыпа. Хонджун, чья собственная сессия тоже требовала немало сил, взял на себя роль стража её режима. В тот вечер Сонхи сидела на полу студии, скрестив ноги, и скрупулёзно, высунув от усердия кончик языка, приклеивала крошечные деревья к картону. Хонджун сидел в кресле за компьютером, сводя вокальные дорожки. В помещении было тепло — обогреватель работал на полную мощность, а из колонок тихо, фоном, играл какой-то старый джаз. Стрелки на часах перевалили за полночь. Сонхи тихо вздохнула, потирая затекшую шею, и снова потянулась за пинцетом. — Достаточно, — голос Хонджуна прозвучал низко и твёрдо, перекрывая музыку. Он развернулся в кресле, нажал на паузу и встал. Подойдя к ней, он присел на корточки, мягко, но решительно забрал из её уставших пальцев пинцет и отложил его в сторону. — Хонджун, мне нужно доделать эту парковую зону, иначе профессор Ли завтра съест меня! — попыталась возразить Сонхи, жалобно глядя на него снизу вверх. — Осталось совсем чуть-чуть… — Твой профессор Ли не стоит того, чтобы ты падала в обморок от истощения, — отрезал он. В его тоне не было злости, только та самая суровая забота, к которой Сонхи уже успела привыкнуть. Он обхватил её ледяные ладони своими руками. Хонджун нахмурился, поднёс их к своим губам и начал медленно согревать своим дыханием, растирая тонкую кожу. — Ты сидишь в этой позе уже четыре часа. У тебя руки ледяные! Сонхи смотрела на то, как он бережно растирает её озябшие пальцы, и чувствовала, как внутри всё сжимается от щемящей нежности. Этот парень, который ещё пару месяцев назад огрызался на каждого, кто пытался с ним заговорить, сейчас сидел перед ней на корточках, злясь из-за того, что она слишком много работает. — Я просто боюсь не успеть, — тихо призналась она, опуская голову. — Ты успеешь, — Хонджун выпустил её руки и легко щёлкнул её по носу. — А сейчас встаешьёшь, ложишься на диван и спишь ровно три часа. Я поставлю будильник. Если ты этого не сделаешь, я лично выкину твой макет в окно. Угроза прозвучала совершенно не страшно. Сонхи слабо улыбнулась, послушно поднялась на ноги и поплелась к дивану. Она стянула кроссовки, свернулась калачиком на старом диване и укрылась своим клетчатым пледом. Хонджун выключил основной свет, оставив гореть только небольшую настольную лампу над рабочим столом, погрузив студию в мягкий, золотистый полумрак. Он подошёл к дивану, поправил плед, заботливо укрывая её ноги, и на секунду задержал руку на её плече. — Спи, — тихо прошептал он в темноту. Он вернулся к компьютеру, надел массивные наушники, чтобы звук не мешал ей спать, и погрузился в работу. Сонхи лежала с закрытыми глазами, слушая тихое щелканье компьютерной мыши и равномерное, успокаивающее дыхание Хонджуна. Это было её любимое чувство — засыпать под звуки его работы, зная, что он рядом, и что он охраняет её покой. Когда она проснулась, в студии было прохладно. Сонхи потянулась, чувствуя, как затекшие мышцы отзываются лёгкой болью, и открыла глаза. За окном уже занимался серый, зимний рассвет. Хонджуна в кресле не было, а компьютер был выключен. Девушка в панике села на диване, озираясь по сторонам. И тут её взгляд упал на пол, туда, где она вчера оставила свой макет, который на данный момент был… полностью закончен! Все крошечные деревья были аккуратно приклеены на свои места, миниатюрные скамейки стояли вдоль выложенных из серого картона дорожек, а на крыше центрального здания даже появилась крошечная антенна, выгнутая из скрепки. Работа была выполнена с такой ювелирной точностью и скрупулёзностью, на которую Сонхи, с её трясущимися от усталости руками, просто не была бы способна. Рядом с макетом, на куске чистого ватмана, лежал жёлтый стикер. Сонхи подцепила его дрожащими пальцами. На нём было нацарапано кривым, угловатым почерком Хонджуна: «Деревья клеить сложнее, чем сводить бас-барабан… Я ушёл за кофе. Если ты проснёшься и начнёшь переделывать то, что я приклеил, я обижусь. Спи дальше.» Сонхи смотрела на этот клочок бумаги, и по её щекам покатились горячие слёзы. Это были слёзы совершенно чистого счастья. Ким Хонджун не спал всю ночь! Он сидел на полу, сгибаясь над этим чертовым картоном, пачкая руки в клее, только ради того, чтобы она могла поспать лишние несколько часов. Этот суровый, колючий Ким Хонджун потратил свою ночь на то, чтобы доклеить её парковую зону! Входная дверь скрипнула, и в студию вместе с клубами морозного воздуха вошёл Хонджун. В руках он держал бумажный пакет с логотипом круглосуточной пекарни и стаканчик с её любимым ромашковым чаем. Заметив, что она не спит, а сидит на диване и плачет, сжимая в руке стикер, он замер на пороге, после чего на его лице мгновенно отразилась паника. — Я что, приклеил деревья не туда? напряженённо спросил он, закрывая дверь ногой. — Я клянусь, я смотрел на твои эскизы. Если там нужно было… Он не успел договорить. Сонхи вскочила с дивана, в два шага преодолела расстояние между ними и, совершенно наплевав на то, что у него в руках горячий чай, бросилась ему на шею. Хонджун чудом успел отвести стаканчик в сторону, чтобы не обжечь её, и свободной рукой крепко обхватил её за талию, прижимая к себе. — Спасибо, — всхлипнула она, утыкаясь носом в его ледяную с улицы куртку. — Господи, Хонджун, спасибо тебе огромное! Он облегчённо выдохнул, зарываясь лицом в её волосы. Его губы дрогнули в той самой, редкой, но такой тёплой улыбке. — Я же просил не просыпаться, пока я не вернусь, — проворчал он, хотя в его голосе не было ни капли недовольства. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. Большим пальцем свободной руки он мягко стёр слёзы с её щёк. — И прекрати реветь. Если этот макет не получит высший балл, я пойду и лично поговорю с твоим профессором Ли. У меня теперь психологическая травма от работы с суперклеем. Сонхи рассмеялась сквозь слёзы, глядя на его пальцы, действительно перепачканные прозрачным клеем. Она потянулась вперёд и крепко, благодарно поцеловала его в холодные от мороза губы. — Ты самый лучший на свете, Ким Хонджун, — прошептала она, прижимаясь лбом к его подбородку. — Я знаю, — самодовольно хмыкнул он, целуя её в макушку. — А теперь садись есть. Я купил те булочки с красной фасолью, которые ты любишь. И если ты не съешь их горячими, я обижусь. Зима пролетела незаметно, сменившись промозглой, дождливой весной. Для Хонджуна это было время серьёзных перемен. Его музыкальная деятельность начала выходить за пределы холодной студии. Он выложил несколько своих треков на Soundcloud, и, к его собственному огромному удивлению, они начали стремительно набирать прослушивания. Его уникальный стиль, сочетающий агрессивные биты с глубокими, личными текстами, зацепил аудиторию. В марте ему пришло предложение от небольшого, но амбициозного инди-лейбла — они хотели выпустить его первый официальный мини-альбом. Хонджун погрузился в работу с головой. Он пропадал в студии сутками, переписывал аранжировки, ссорился с продюсерами лейбла, отстаивая своё видение, и возвращался в свою крошечную съёмную квартиру совершенно выжатым. Сонхи понимала всю важность этого этапа. Она не обижалась на отменённые встречи, не пилила его за то, что он забывал поесть, и стала его самым надёжным тылом и поддержкой. Она привозила ему еду в контейнерах, заставляла выходить на улицу хотя бы на десять минут, чтобы подышать воздухом, и просто сидела рядом на диване с книжкой, когда ему нужно было сосредоточиться. Заглавным треком альбома, естественно, стала «STAR 117». Та самая песня, с которой всё началось. Хонджун переделал её до неузнаваемости, добавив живые барабаны и сложную гитарную партию, но суть осталась прежней — эта песня была о том, что в темноте всегда есть свет. За неделю до релиза альбома лейбл устроил закрытое прослушивание в небольшом, атмосферном клубе на Хондэ. Приглашены были только друзья, музыкальные критики и представители других агентств. Хонджун безумно нервничал. В гримёрке клуба он ходил из угла в угол, сжимая в руках стакан с водой до побеления костяшек. На нём была чёрная водолазка, поверх неё накинута объёмная, потёртая джинсовка, а волосы были уложены так, словно он только что встал с постели — стиль, который они с Сонхи выбирали вместе битый час. Дверь в гримерку тихо открылась, и вошла Сонхи. На ней было простое, чёрное платье, которое Хонджуну невероятно нравилось, и поверх него — его старая, безразмерная клетчатая рубашка, которую она накинула, чтобы не замёрзнуть. Она подошла к нему, мягко забрала из его пальцев стакан с водой и поставила его на столик. — Ты протрёшь дыру в ковре, — с лёгкой улыбкой заметила она, кладя ладони на его грудь, чувствуя, как под тканью бешено колотится его сердце. — Я сейчас сойду с ума, — хрипло признался Хонджун, закрывая глаза и тяжело опираясь лбом о её плечо. Вся его уверенность куда-то испарилась. — Что, если им не понравится? Что, если это всё просто бред? Я сидел в той студии два года, писал в стол, а теперь я должен выйти туда и показать это всем. Я не уверен, что готов… Сонхи обняла его, поглаживая по спине. Она знала, как сильно он боится. Боится не провала, а того, что его откровения останутся непонятыми. — Посмотри на меня, — тихо, но очень твёрдо попросила она. Хонджун нехотя поднял голову. Её темные глаза смотрели на него с той самой непоколебимой верой, которую он увидел в них в тот самый первый раз на подоконнике в университете. — Твоя музыка — это искусство, Хонджун, — произнесла она, чеканя каждое слово. — Ты вложил в этот альбом всю свою душу. Ты не спал ночами и добился того, чтобы каждая нота звучала идеально. И даже если в том зале не найдётся ни одного человека, который поймёт твои тексты, ты должен помнить одно. Она сделала паузу, мягко касаясь пальцами его скулы. — Я поняла. И я буду стоять в первом ряду, и буду слушать каждую твою песню так, словно она написана только для меня. Потому что для меня ты уже лучший музыкант на свете. Тебе не нужно ничего им доказывать. Просто выйди и спой то, что у тебя внутри. Её слова подействовали как целое ведро холодной воды, которую ему вылили на голову. Паника, душившая его последние два часа, медленно отступила, уступая место сосредоточенности. Хонджун глубоко вдохнул, перехватил её руку и поднёс к губам, нежно целуя костяшки пальцев. — Я люблю тебя, — выдохнул он, впервые произнося эти слова так открыто, без всяких подтекстов и полунамёков. Глаза Сонхи расширились. В них блеснули слёзы, но она счастливо рассмеялась, притягивая его к себе для быстрого, но не менее нежного поцелуя. — Я тоже тебя люблю, Ким Хонджун. А теперь иди на сцену и порви этот зал! Хонджун кивнул, взял свою гитару и направился к выходу из гримёрки. В клубе было темно и душно. Когда Хонджун вышел на сцену, освещённую лишь одним узким лучом прожектора, в зале повисла тишина. Он подошёл к микрофонной стойке, поправил ремень гитары и окинул взглядом толпу, ведь искал только одного человека. И он нашел её. Сонхи стояла в первом ряду, прямо по центру, сжимая руки в замок, и смотрела на него так, словно он был единственным источником света в этом помещении. Хонджун улыбнулся. Той самой своей настоящей, немного дерзкой улыбкой. А всё потому, что больше не боялся. Он легко провёл по струнам, и первые аккорды «STAR 117» нарушили тишину клуба. Хонджун пел, глядя только на неё. Он пел о темноте, о страхе, о том, как легко потеряться в собственных мыслях. Но с каждым новым куплетом его голос набирал силу, становясь увереннее и мощнее, пока в финале песня не взорвалась мощным аккордом, в котором была вся его благодарность за то, что в его жизни появился этот самый важный ориентир. Когда прозвучала последняя нота, зал взорвался аплодисментами. Люди кричали, свистели, хлопали так, что закладывало уши. Но для Хонджуна это всё было вторично. Он стоял на сцене, тяжело дыша, и смотрел на Сонхи, по щекам которой катились слёзы радости. Она беззвучно, одними губами произнесла: «Я же говорила». Хонджун рассмеялся, отступая от микрофона. Он знал, что впереди его ждёт много работы, много бессонных ночей, критики и сомнений. Но теперь он точно знал, ради чего и ради кого он всё это делает.