Romantic Tropes

Июльское солнце раскалило бетонные стены студенческого общежития до такой степени, что даже плотно задёрнутые шторы не спасали от удушающей жары. Старый напольный вентилятор, стоящий в углу гостиной, натужно гудел, перегоняя по комнате тёплый воздух, но не приносил никакого облегчения. Впрочем, Чон Уён сомневался, что сейчас в мире вообще существует хоть что-то, способное принести ему облегчение. Он сидел на подоконнике, привалившись спиной к нагретому стеклу, и меланхолично крутил в руках банку с тёплой газировкой, наблюдая за тем, как на противоположном конце комнаты разворачивается очередная сцена из какой-то приторной романтической дорамы, в которой он, к своему великому сожалению, играл лишь роль массовки. Прошло ровно три месяца с той самой дождливой ночи, когда его тщательно выстроенный карточный домик надежд рухнул, похоронив под своими обломками его гордость, самооценку и привычную, заразительную жизнерадостность. Три месяца с тех пор, как старшая сестра Шион безжалостно, одним текстовым сообщением вычеркнула его из своей идеальной жизни, променяв на двухметрового парня с её потока. Три долгих, изматывающих месяца, за которые мир Уёна перевернулся с ног на голову. Он перевёл взгляд на диван. Там, среди раскиданных конспектов и подушек, сидели Сан и Шион. Девушка увлечённо что-то печатала в своём ноутбуке, хмуря брови, а Сан сидел прямо за её спиной, обняв девушку обеими руками за талию и положив подбородок ей на плечо. Он читал текст с её экрана, периодически тихо, чтобы не отвлекать, целуя её в висок или мягко зарываясь носом в её растрёпанные волосы. Они были так поглощены друг другом, так органично сплетены в этом своём маленьком, уютном пузыре внезапно вспыхнувшей любви, что Уёну на секунду стало физически больно на них смотреть. Он искренне, всем своим израненным сердцем был за них рад. Правда рад. Он знал, что Сан ждал этого слишком долго, и видел, как Шион буквально расцвела, отпустив свою обиду на сестру. Но каждый раз, когда он видел их переплетённые пальцы, каждый раз, когда слышал их тихий смех на кухне по утрам, внутри у него всё болезненно, туго сжималось. Это была не зависть. Это была зияющая, чёрная пустота одиночества, которая напоминала ему о том, насколько сильно он облажался. — Вы двое когда-нибудь отлипаете друг от друга? — голос Уёна прозвучал неожиданно громко, нарушая уютную тишину гостиной. Он попытался нацепить на лицо свою фирменную, ехидную ухмылку, но мышцы лица слушались плохо, и улыбка вышла кривой, больше похожей на гримасу боли. — Серьёзно, если я сейчас брошу в вас ведро воды, вы даже не заметите. Снимите уже отдельную комнату, пожалейте психику одинокого, брошенного на произвол судьбы соседа. У меня от вашей ванили скоро кариес появится. Шион оторвалась от экрана и с лёгкой улыбкой посмотрела на него. В её глазах, несмотря на его попытку пошутить, всё равно читалась та самая забота, от которой Уёну хотелось спрятаться под кровать. Сан же даже не шелохнулся, лишь лениво перевёл на друга свой потемневший взгляд, не убирая рук с талии своей девушки. — Завидуй молча, Чон Уён, — парировал Сан, но в его тоне не было привычной колкости. Он чувствовал состояние друга лучше, чем кто-либо другой. — И вообще, это ты сидишь дома в субботу вечером и сверлишь нас взглядом. Шёл бы лучше проветрился. В твоём возрасте вредно столько сидеть на одном месте, заработаешь себе проблемы с суставами. — Очень смешно. Посмотрю я на ваши суставы лет через пять, — Уён раздражённо цокнул языком, спрыгивая с подоконника. Он не хотел оставаться здесь. Ему было невыносимо тяжело играть роль весёлого шутника, когда внутри всё выло от тоски. За эти девяносто дней он почти разучился искренне смеяться. Его громкий, заразительный смех, который раньше заполнял собой любой коридор университета, превратился в тихие смешки. Он стал реже появляться на тусовках, забросил попытки заводить новые знакомства и превратился в угрюмую, потухшую версию самого себя. Шиён сломала в нём что-то очень важное — ту самую безоговорочную веру в то, что если ты стараешься изо всех сил и отдаёшь человеку всего себя, то это обязательно оценят. Оказалось, что идеальным, вылизанным девочкам с юридического не нужны старательные парни с искрящимися глазами. Им нужны двухметровые статусные спортсмены. — Я в зал, — бросил он, подхватывая с кресла свою спортивную сумку, собранную еще с утра. — Вернусь поздно. Постарайтесь не завонять квартиру своими флюидами. Он пулей вылетел в коридор, не дожидаясь ответа, сунул ноги в кроссовки и с силой захлопнул за собой входную дверь. Горячий, пропитанный запахом плавящегося асфальта воздух ударил в лицо, едва он вышел на улицу. Кампус университета был непривычно пуст: субботний вечер, студенты разъехались по домам или разбрелись по кондиционируемым барам и клубам Хондэ. Уён закинул тяжёлую сумку на плечо и быстрым, агрессивным шагом направился в сторону здания студенческого совета. Ему нужно было движение. Ему нужно было стереть подошвы своих кроссовок, измотать себя до такого состояния, чтобы в голове не осталось ни одной мысли, ни одного воспоминания о Шиён. Танцевальный зал в подвальном помещении корпуса искусств был его тайным убежищем. Здесь всегда пахло мастикой для пола и старым деревом. Уён спустился по гулким бетонным ступеням, толкнул тяжёлую металлическую дверь и оказался в прохладном, погружённом в полумрак помещении с зеркалами во всю стену. Включив свет, он бросил сумку в угол, достал телефон и подключил его к мощной стереосистеме. Ему не нужны были медленные, лиричные треки. Ему нужен был бас, который будет бить по барабанным перепонкам и заглушать собственные мысли. Музыка ударила по стенам, заполняя пустоту зала. Уён вышел на середину комнаты, глядя на своё отражение в зеркале. Растрёпанные волосы, тёмные круги под глазами, плотно сжатые, побледневшие губы. Он ненавидел то, каким жалким он сейчас выглядел. Он начал двигаться. Сначала медленно, разогревая задеревеневшие мышцы, но с каждым новым тактом его движения становились всё более резкими, рваными, полными подавленной агрессии. Он танцевал так, словно сражался с невидимым врагом. Шаг, прыжок, резкий поворот, падение на колени. Кроссовки скрипели по паркету, оставляя серые следы. Футболка быстро пропиталась потом, прилипая к спине. Он вкладывал в этот танец всю свою обиду, всю невысказанную ярость на несправедливость этого мира. Почему он оказался недостаточно хорош? Почему его искренность была обесценена и выброшена на помойку? Минуты складывались в часы. Уён не останавливался, переключая треки один за другим. Его лёгкие горели, требуя кислорода, мышцы ног дрожали от перенапряжения, но он упрямо продолжал убивать себя в этом зале. В какой-то момент музыка сменилась на что-то более тяжёлое, с пронзительным вокалом. Уён сделал сложный элемент, собираясь уйти в нижний брейк, но его уставшая нога предательски соскользнула на влажном от жары полу. Он потерял равновесие и с глухим стуком рухнул на спину, больно ударившись лопатками. Воздух моментально выбило из лёгких. Музыка продолжала играть, но Уён не спешил подниматься. Он лежал на полу, раскинув руки в стороны, тяжело, хрипло дыша и глядя в высокий, облупившийся потолок. По его лбу катились капли пота, смешиваясь с какой-то предательской влагой в уголках глаз, которую он упрямо отказывался называть слезами. Он чувствовал себя абсолютно опустошённым. Скорее даже выпотрошенным до основания. Именно в эту секунду, когда он находился на самом дне своей жалости к себе, массивная железная дверь тренировочного зала распахнулась с таким грохотом, словно её открыли с размаху и ноги. Уён вздрогнул, но даже не попытался сесть. Он лишь скосил глаза в сторону входа, готовясь рявкнуть на нерадивого первокурсника, который перепутал аудитории. Но на пороге стоял вовсе не первокурсник. Это была девушка. Она была нагружена так, что за горой предметов её саму было едва видно. В одной руке она балансировала тремя гигантскими рулонами ватмана, подмышкой другой руки был зажат огромный деревянный мольберт, а в зубах — буквально в зубах — она умудрялась держать лямку тяжелого холщового рюкзака. Её джинсовый комбинезон был перепачкан краской всех мыслимых и немыслимых цветов, а на правой щеке красовался яркий, неоново-розовый мазок. Она попыталась сделать шаг внутрь зала, но деревянная ножка мольберта зацепилась за металлический порожек. Девушка потеряла равновесие, попыталась перехватить ватманы, рюкзак выскользнул из её зубов, и вся эта шаткая, нелепая конструкция с оглушительным грохотом рухнула прямо на паркет. Ватманы раскатились в разные стороны, из рюкзака вывалилась гора цветных маркеров, кисточек и какая-то надкусанная шоколадка, а сама девушка чудом удержалась на ногах, приземлившись на одно колено прямо посреди этого хаоса. — Да чтоб тебя разорвало, кусок ты проклятого дерева! — закричала она на ни в чём не повинный мольберт с такой яростью, что Уён на полу невольно вздрогнул. Голос у неё был звонким, хрипловатым и совершенно не подходил её хрупкому телосложению. — Почему двери в этом чертовом университете весят больше, чем я вся вместе взятая?! Уён лежал, замерев, и не верил своим глазам. Шиён бы никогда, ни при каких обстоятельствах не позволила себе оказаться в такой ситуации. Шиён всегда была идеальной: ни единого пятнышка на выглаженной блузке, ни единого бранного слова. А это существо, сидящее на корточках в луже из маркеров и ругающееся как портовый грузчик, было её полной, абсолютной противоположностью. Девушка резко закинула за спину копну густых, растрепанных каштановых волос, сдула со лба непослушную чёлку, которая тут же прилипла обратно к влажной коже, и только тогда подняла взгляд, увидев Уёна. Потного, запыхавшегося, лежащего на полу в позе морской звезды. Секунду они молча пялились друг на друга под грохочущие басы стереосистемы. Вместо того чтобы извиниться, покраснеть, смутиться или попытаться быстро собрать свои вещи и сбежать, как сделала бы любая нормальная студентка, девушка возмущенно нахмурила свои густые, испачканные синей краской брови. — И долго ты собираешься изображать из себя коврик для йоги? — громко, перекрикивая музыку, поинтересовалась она, упирая руки в бока. — Если ты не заметил, у меня тут произошло крушение локального масштаба. Мог бы и оторвать свою задницу от пола, чтобы помочь даме! Уён моргнул. Один раз. Второй. — Что, прости? — хрипло переспросил он, приподнимаясь на локтях. Он был настолько ошарашен её наглостью, что даже забыл о своей депрессии. — Что слышал! — она махнула рукой в сторону раскатившихся маркеров. — Я забронировала этот зал на девять вечера для раскатки холстов. Моё время началось ровно две минуты назад. Так что давай, поднимайся, лентяй, и помоги мне собрать кисточки, пока я не начала вымещать на тебе злость за то, что автомат с кофе на первом этаже забрал мои последние деньги! Она говорила всё это с такой искренним, неподдельным возмущением, что это было абсурдно до невозможности. Она ввалилась в зал, разрушила всё на своем пути, наорала на деревяшку, а теперь отчитывала его за то, что он лежит на полу в своё собственное время. Уён смотрел на её перепачканное краской лицо, на этот дурацкий розовый мазок на щеке, на её гневные, искрящиеся янтарные глаза, и вдруг почувствовал, как глубоко внутри него, где-то под толстым слоем трехмесячной боли и апатии, начинает зарождаться что-то странное. Это было похоже на щекотку. Щекотку, которая быстро поднималась по всему организму из недр, грозя вырваться наружу. Он сел на полу, скрестив ноги, и посмотрел на надкусанную шоколадку, которая приземлилась прямо у его кроссовка. Затем снова посмотрел на неё. И вдруг он рассмеялся. Это был не тот тихий смешок, который он выдавливал из себя последние девяносто дней. Это был настоящий, громкий, раскатистый смех, который шёл от самого сердца. Смех, от которого у него заболели рёбра и на глазах выступили слёзы. Он смеялся так сильно, что ему пришлось согнуться пополам, упираясь ладонями в мокрый паркет. Вся абсурдность этой ситуации свалились на него как ледяной душ, смывая удушающую тоску. — Ты… ты кто вообще, — выдавил он сквозь приступы смеха, пытаясь отдышаться. — Ты хоть понимаешь, как ты сейчас выглядишь? Девушка возмущённо ахнула, её глаза расширились. Она схватила ближайший красный маркер и с угрожающим видом замахнулась на него. — Ах ты… я тебя сейчас этим маркером разрисую, чтобы ты соответствовал интерьеру! Я Кан Ниён, студентка факультета сценографии, и я требую уважения к моему творческому хаосу! А ты кто такой? Потный танцор с дефицитом манер? — Чон Уён, — он наконец-то смог успокоиться, вытирая слёзы с уголков глаз. Уён поднялся на ноги, чувствуя, как его тело внезапно стало невероятно лёгким. В груди больше не было той свинцовой тяжести. Он подошёл к ней и протянул руку, чтобы помочь ей подняться. — И я, клянусь, никогда в своей жизни не встречал человека, который бы так эпично вваливался куда-либо. Ниён посмотрела на его протянутую руку, затем на его ухмыляющееся лицо. Её гневная маска дрогнула. Она фыркнула, обнажая чуть неровные, но безумно очаровательные зубы, и вложила свою испачканную в краске ладонь в его руку. Её пальцы были тонкими, холодными и, на удивление, крепкими. Она с силой дёрнула его на себя, поднимаясь на ноги, и оказалась к нему почти вплотную. От неё пахло акриловой краской и чем-то неуловимо сладким, похожим на карамель. — Ты мне должен кофе, Чон Уён, за то, что смеялся надо мной, — безапелляционно заявила она, глядя ему прямо в глаза с вызовом, в котором не было ни капли стеснения. Уён смотрел на её растрепанные волосы, на пятно на щеке, и впервые за долгие три месяца его сердце билось не от боли отвержения, а от совершенно нового, искрящегося интереса. Он вдруг понял, что идеальные костюмы и стерильная правильность — это скучно. Жизнь была здесь, в этом хаосе, в этих разбросанных кисточках и в этой девчонке, которая заставила его вспомнить о том, каково это — просто смеяться. — Хорошо, Кан Ниён, — Уён расплылся в своей самой широкой, самой настоящей и ослепительной улыбке, от которой у него на щеках появились ямочки. — Будет тебе кофе, но после того, как мы соберём этот бардак. Она фыркнула, опускаясь на колени, чтобы собрать маркеры, а Уён присел рядом, впервые за три месяца чувствуя, что это лето только что приобрело совершенно новые, невероятно яркие краски. Собирать маркеры, раскатившиеся по всему огромному танцевальному залу, оказалось задачей не из лёгких, особенно когда Ниён не замолкала ни на секунду. Она ползала на коленях, собирая кисти, тюбики с краской и мотки малярного скотча, и параллельно умудрялась в красках и с активной жестикуляцией проклинать своего профессора по сценографии, деканат, службу доставки художественных материалов и тот самый порожек, о который она споткнулась. Уён, ползающий в двух метрах от неё, слушал этот непрерывный поток и ловил себя на том, что на его лице застыла глупая улыбка. — Нет, ты только представь! — возмущалась Ниён, размахивая зажатым в руке жёлтым маркером. — Этот старый маразматик Ли заявил, что задник для сцены должен быть готов к понедельнику! А это, на минуточку, пятнадцать квадратных метров холста! Мой сосед по комнате выгнал меня в коридор, потому что я залила ему ноутбук грунтовкой. Пришлось бронировать этот зал. Здесь самый ровный и большой паркет во всем кампусе. — Твой сосед выгнал тебя за то, что ты уничтожила его ноутбук? Какой жестокий человек, — саркастично протянул Уён, подкидывая в руке найденный под скамейкой ластик. — А почему ты просто не извинилась и не купила ему новый? — Извини? Я студентка факультета искусств, Уён. Мой рацион состоит из лапши быстрого приготовления и надежды на светлое будущее. У меня нет денег на новые макбуки! Я предложила ему нарисовать его портрет в качестве компенсации, а он почему-то начал кричать, — Ниён театрально закатила глаза и, кряхтя, поднялась на ноги, отряхивая испачканные колени своего джинсового комбинезона. — Так, всё собрали. А теперь тащи сюда те рулоны. Будем раскатывать их. Она с таким уверенным видом ткнула в него пальцем, что у Уёна даже не возникло мысли отказаться или напомнить, что он вообще-то собирался страдать от депрессии. Он послушно подошёл к огромным, тяжёлым рулонам ватмана и плотной ткани, подхватил их под мышки и перетащил в центр зала. Следующие два часа превратились в самый странный, хаотичный и уморительный тимбилдинг в жизни Уёна. Они ползали по паркету на четвереньках, раскатывая огромные полотна. Ниён командовала им, как строгий прораб на стройке, заставляя натягивать края ткани так, чтобы не было ни единой морщинки, и приклеивать их к полу толстым слоем малярного скотча. Уён, чьи мышцы и так гудели после тренировки, теперь чувствовал себя так, словно разгрузил вагон с углем, но парадокс заключался в том, что ему это чертовски нравилось. — Тяни левый угол, Уён! Левый! Ты что, не знаешь, где у тебя лево? — командовала Ниён, сидя на противоположном конце холста с банкой грунтовки в руках. — Я танцор, я знаю, где лево! Но если я потяну ещё сильнее, я порву эту чертову тряпку! — огрызался Уён, пыхтя от натуги. — Это не тряпка, это итальянский холст, прояви уважение! И вообще, не ной. Я думала, у парней с такими плечами больше физической силы. Уён возмущенно выдохнул, выпустил край скотча, который тут же предательски свернулся в трубочку, и уставился на девчонку. — Хочешь поговорить о физической силе? Я могу поднять тебя одной левой и вынести отсюда прямо вместе с твоим итальянским холстом! Ниён замерла, сдула челку со лба и смерила его скептическим взглядом своих янтарных глаз. На кончике её носа красовалось свежее пятно белой грунтовки, делая её похожей на наглого, чумазого котёнка. — Ой, боюсь-боюсь. Смотри спину не сорви, Геракл, — фыркнула она, но уголки её губ дрогнули в сдерживаемой улыбке. Она вдруг макнула два пальца в банку с белой жидкостью и, прежде чем Уён успел сообразить, что происходит, резким движением щелкнула ими в его сторону. Густые белые капли полетели через весь холст и метко приземлились прямо на чёрную футболку Уёна и на его правую щеку. В зале повисла могильная тишина. Музыка давно перестала играть, и был слышен только гул кондиционера. Уён медленно, словно в замедленной съёмке, опустил взгляд на свою испачканную футболку, затем поднял руку и коснулся влажной белой кляксы на своей щеке. Ниён сидела на корточках, прижав руки ко рту, её глаза расширились то ли от испуга, то ли от смеха, который она всячески пыталась сдержать. — Ты… ты только что испортила мою любимую тренировочную футболку? — зловещим, низким шепотом спросил Уён, медленно поднимаясь на ноги. — Это… это было случайно! Искусство требует жертв! — пискнула Ниён, начиная судорожно отползать назад, прямо по чистому холсту. — О, я тебе сейчас покажу искусство! Я из тебя сейчас инсталляцию сделаю, дорогуша! Уён сорвался с места. Ниён с визгом вскочила на ноги и бросилась бежать вокруг огромного белого квадрата на полу. Уён, забыв о своей усталости, о разбитом сердце и о том, что он студент престижного университета, погнался за ней, словно ему было десять лет. Они носились по танцевальному залу, уворачиваясь от банок с краской и мольберта. Ниён визжала, смеялась и откидывалась в него смятыми кусками скотча, а Уён хохотал так громко, что эхо отбивалось от стен с огромными зеркалами. Когда он наконец поймал её, схватив за лямки джинсового комбинезона, они оба по инерции рухнули на старый, продавленный кожаный диван в углу зала. Ниён тяжело дышала, её грудь быстро вздымалась, а лицо было красным от смеха. Уён навис над ней, опираясь руками о спинку дивана, тоже пытаясь восстановить дыхание. Они оказались непозволительно близко. Уён смотрел на её лицо, усыпанное крошечными веснушками, на перепачканные краской руки и на то, как искрятся её глаза. От неё исходила сумасшедшая энергия жизни. Энергия, в которой не было места фальши, холоду или же идеально вылизанномуобразу хорошей девочки, за которой могла бы скрываться самая стервозная сука на всём белом свете. Она была настоящей. Громкой, нелепой, хаотичной и абсолютно, стопроцентно настоящей. И Уён вдруг поймал себя на мысли, что он совершенно не хочет думать о Шиён. Образ идеальной девушки с её безупречными французскими ресторанами и выглаженными костюмами показался ему сейчас таким пресным и скучным, словно картонная декорация. — Сдаюсь, сдаюсь! — выдохнула Ниён, поднимая руки вверх в знак капитуляции. Она смотрела прямо на него, и её улыбка стала чуть мягче. — Кофе, Чон Уён! Ты обещал мне кофе! Я думаю, это самое время, пока ты меня не убил. Круглосуточный магазинчик CU в двух кварталах от кампуса светился неоновыми вывесками, словно маяк в ночи. Воздух на улице немного остыл, принеся с собой долгожданную ночную прохладу. Они сидели на хлипких пластиковых стульях за столиком прямо перед входом в магазин. Перед каждым из них стоял огромный пластиковый стакан со льдом и сладким кофейным напитком из пакетика, а посередине стола возвышалась гора дешёвых снеков: чипсы с крабом, шоколадные палочки и мармеладные червячки. Ниён уплетала чипсы с такой скоростью, словно не ела неделю, периодически запивая их ледяным кофе. Уён сидел напротив, вытянув свои длинные ноги в кроссовках, и просто наблюдал за ней, чувствуя невероятное, давно забытое умиротворение. — Итак, — Ниён прожевала очередную порцию чипсов, облизала солёные пальцы и уставилась на него своими проницательными янтарными глазами. — Давай, выкладывай. — Выкладывать что? — не понял Уён, делая глоток приторно-сладкого кофе. — Почему ты убивал себя в зале полчаса назад? — она задала вопрос прямо, без обиняков и без попыток смягчить углы. — Я видела, как ты танцевал через стекло в двери, прежде чем зайти. Лицо у тебя было такое, будто у тебя кто-то умер. Так кто умер? Или тебя бросили? Уён поперхнулся кофе и закашлялся, удивлённо уставившись на девушку. — Я что, настолько предсказуемый? — хрипло спросил он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Ты не предсказуемый, ты просто слишком громко страдаешь, — Ниён пожала плечами, закидывая в рот мармеладного червячка. — У тебя на лбу бегущей строкой написано: «У меня разбито сердце, и я не знаю, как жить дальше». Так что давай, изливай душу. Я отличный слушатель, если меня кормить вкусными чипсами. Уён вздохнул, откидываясь на спинку пластикового стула. Ещё сегодня утром он бы разозлился, если бы кто-то попытался влезть ему в душу с такими бестактными вопросами. Но Ниён спрашивала это не из жалости. В её голосе не было того сочувственного сюсюканья, которое он так ненавидел. Она спрашивала это так же просто, как спросила бы, который час. И это обезоруживало. — Её зовут Шиён, — тихо начал он, крутя стакан в руках. — И она… ну, она идеальная. А я оказался для неё слишком… не идеальным. Она выбрала другого парня, даже не сказав мне это в лицо. Просто прислала сообщение. А я потратил полгода, пытаясь доказать ей, что я стою её внимания. Он замолчал, ожидая стандартных фраз. Ожидая, что Ниён скажет: «Она тебя не заслуживает» или «Ты найдешь лучше», но Ниён молчала. Она задумчиво допила свой кофе, громко хрустнув кубиком льда, а затем подалась вперёд, опираясь локтями о пластиковый стол. — Идеальная, значит, — протянула она, и в её голосе скользнула явная ирония. — Знаешь, Уён, в сценографии есть одно золотое правило. Если декорация выглядит слишком идеально, слишком гладко и безупречно, зритель в неё не поверит. Она кажется фальшивой. Настоящая красота — в изъянах, в трещинах и потёртостях. В том, что делает эту вещь похожей на настоящую. Она потянулась через стол и ткнула своим испачканным в синей краске пальцем его прямо в грудь, туда, где бешено билось сердце. — Если ей нужны идеальные, скучные декорации — скатертью дорога. Пусть живёт в своём идеальном мире. Но ты, — она обвела взглядом его растрёпанные волосы, испачканную белой грунтовкой щеку и помятую футболку, — ты живой, громкий, смешной и настоящий, Уён. И если кто-то не может оценить это, значит, у них просто нет вкуса. А убивать себя из-за человека, у которого нет вкуса — это величайшая глупость, как по мне. Её слова были простыми, немного грубыми, но они попали точно в цель. Они не просто склеили его разбитую самооценку; они влили в неё чуть ли не бетон, делая прочнее, чем когда-либо. Уён смотрел в её серьезные, сияющие глаза и чувствовал, как внутри него распускается что-то невероятно тёплое и светлое. Тот самый солнечный свет, который, казалось, навсегда покинул его, медленно, но верно возвращался, пробиваясь сквозь тучи. — Ты очень странная, Кан Ниён, — искренне и мягко произнёс Уён, улыбаясь. — Я творческая личность, мне положено, — гордо вздёрнула подбородок она. — А теперь доедай свои чипсы, потому что мне нужно возвращаться к моему холсту. Если я не загрунтую его до утра, профессор Ли сделает из меня… Боюсь даже представить, что он со мной сделает…

***

Следующее утро началось для Сана и Шион в их привычном ритме. Воскресенье было их законным днём, когда они могли позволить себе проснуться ближе к полудню. Сан стоял у кухонной плиты, в своих неизменных серых спортивных штанах, ловко переворачивая омлет на сковородке. Шион сидела за барной стойкой, поджав под себя ноги. На ней была его чёрная футболка, ставшая её официальной домашней одеждой, а на плечах покоился тёплый плед. Сан только что поставил перед ней кружку с чаем, мимоходом поцеловав её в макушку, и Шион счастливо жмурилась, наслаждаясь этим тихим, домашним утром. Они привыкли к тому, что Уён по выходным спал до обеда или запирался в своей комнате, не желая ни с кем контактировать. Поэтому, когда в замке входной двери внезапно заскрежетал ключ, а затем дверь с шумом распахнулась, они оба удивлённо обернулись. В коридор внезапно ввалился Уён. Но это был не тот угрюмый, сгорбленный парень, который ушёл из квартиры вчера вечером. Этот Уён буквально излучал энергию. Он громко хлопнул дверью, скинул кроссовки так, что они отлетели в разные углы коридора, и ввалился на кухню, пританцовывая под какую-то мелодию, которую сам же и бурчал себе под нос. — ДОБРОЕ УТРО, ГОЛУБКИ! — заорал он на всю квартиру, раскинув руки в стороны. Сан от неожиданности чуть не выронил лопатку, а Шион поперхнулась чаем, закашлявшись. Они во все глаза уставились на своего лучшего друга. Уён выглядел как человек, переживший локальный апокалипсис: его чЁрная тренировочная футболка была щедро забрызгана белой краской, на джинсах красовались синие и жёлтые полосы, волосы торчали во все стороны, а под глазами залегли тёмные тени из-за бессонной ночи. Но его лицо… его лицо светилось той самой фирменной улыбкой до ушей, от которой на его щеках появлялись небольшие ямочки. — Ты… ты где был всю ночь? — ошарашенно спросила Шион, промокая губы салфеткой. — И почему ты выглядишь так, словно подрался с бандой маляров? — Я не дрался, я создавал искусство! — гордо заявил Уён, плюхаясь на стул рядом с ней и беззастенчиво воруя кусок омлета прямо с её тарелки. — Ребята, вы не поверите. Я встретил самую ненормальную, самую громкую и абсолютно сумасшедшую девчонку в этом кампусе. Она сломала мольберт, обматерила дверь, измазала меня грунтовкой и заставила ползать по паркету до пяти утра! Он говорил это с таким неописуемым восторгом, словно рассказывал о выигрыше в лотерею. Сан выключил плиту, оперся руками о столешницу и смерил друга долгим, внимательным взглядом. Он перевёл взгляд с перепачканной футболки Уёна на его счастливые, искрящиеся глаза, а затем посмотрел на Шион. Они оба поняли всё без слов. Та глухая, беспросветная тоска, которая висела над Уёном последние три месяца, наконец-то рассеялась. — И как её зовут? — с интересом спросил Сан, ставя перед Уёном чистую тарелку с завтраком. — Кан Ниён, — Уён произнёс это имя так, словно пробовал его на вкус, и улыбнулся ещё шире. — Студентка факультета сценографии. И, Боже, она пьет кофе ещё более сладкий, чем ты, Шион. Я думал, у меня слипнется попа… — Надеюсь, ты взял у неё номер? — прищурилась Шион, радуясь тому, как легко и свободно сейчас ведёт себя её лучший друг. Видеть Уёна таким — было лучшим подарком. Уён замер с набитым ртом, после чего его глаза медленно начали расширяться. Он проглотил омлет и хлопнул себя по лбу испачканной в краске ладонью. — Блин! Я забыл! Я таскал эти дурацкие рулоны, потом мы ели рамен в семь утра, а потом она побежала на лекцию, и я забыл попросить номер! Он вскочил со стула, заметавшись по кухне, словно ужаленный. — Идиот, какой же я идиот! Как я теперь её найду?! Факультет искусств огромный! — Спокойно, Ромео, — Сан рассмеялся, обнимая Шион за плечи и прижимая её к себе. — Она сама тебя найдёт. Если она такая, как ты её описываешь, она из-под земли тебя достанет, чтобы стрясти долг. А пока… иди в душ. От прёт потом, акрилом и раменом. — И сними эту футболку, она уже не отстирается! — добавила Шион, смеясь. Уён остановился в дверях кухни. Он посмотрел на своих лучших друзей. На Сана, который заботливо целовал свою девушку в висок, и на Шион, которая смотрела на него с искренней, братской любовью. Уён улыбнулся им в ответ. И в этот раз это было действительно по-настоящему. Его сердце больше не щемило. Оно было готово к новым, ярким краскам, которые Кан Ниён так бесцеремонно принесла в его жизнь. — Знаете что, голубки? — хмыкнул Уён, опираясь о дверной косяк. — Я так рад за вас! Правда! Но если вы сейчас начнете целоваться на моей кухне, клянусь, я вылью на вас грунтовку. И, громко, заливисто хохоча, он скрылся в коридоре, оставив Сана и Шион с новым чувством уверенности, что теперь в их маленькой квартире всё точно будет хорошо. Следующие несколько дней превратились для Чон Уёна в настоящий, полномасштабный детективный квест по лабиринту, состоящим из коридоров факультета искусств. Оказалось, что найти одну конкретную, перепачканную краской девчонку в здании, где абсолютно каждый студент выглядел так, словно пережил взрыв на лакокрасочной фабрике, было задачей со звёздочкой. В понедельник, пропустив свой законный обеденный перерыв, Уён целенаправленно бродил по этажам сценографов. Воздух здесь был густым, спёртым, пропитанным резкими запахами скипидара, масляных красок и жжёного дерева. Студенты носились мимо него с огромными макетами сцен, рулонами тканей и какими-то непонятными металлическими конструкциями. Уён заглядывал в приоткрытые двери мастерских, рискуя получить по лбу деревянной рейкой, и приставал к случайным людям с максимально идиотским описанием: «Простите, вы не знаете Кан Ниён? Она такая… низенькая, тёмненькая. И у неё вечно краска на лице. И ещё она инога ругается трёхэтажным матом». На него смотрели либо как на сумасшедшего, либо меланхолично пожимали плечами, отвечая, что под это описание подходит половина их курса. К среде его энтузиазм начал сменяться лёгкой, зудящей паникой. А что, если она вообще не из этого университета? Что, если она просто соврала про факультет? Но каждый раз, когда он вспоминал её янтарные, искрящиеся от смеха глаза и то, как легко и просто ему было с ней собирать эти дурацкие маркеры с пола, он упрямо тряс головой и продолжал поиски. Ему жизненно необходимо было снова окунуться в этот хаос! Среда, пять часов вечера. Уён находился в своей естественной среде обитания — в главном танцевальном зале спортивного корпуса. Тренировка университетской танцевальной команды была в самом разгаре. Из мощных колонок раздавался ритмичный хип-хоп бит, от которого вибрировали зеркала во всю стену. Воздух был горячим, влажным от пота и сбитого дыхания десятка танцоров. Уён стоял в первой линии, и впервые за долгие месяцы он не просто механически заучивал хореографию. Сейчас он по-настоящему горел. Его движения были резкими, точными, наполненными той самой взрывной, хищной энергетикой, за которую его когда-то и сделали ведущим танцором. Он пропускал бит через своё тело, уходя в глубокие баунсы, с лёгкостью выполняя сложные изоляции и чётко фиксируя каждое движение. Ребята из команды, которые последние три месяца видели лишь потухшую тень Уёна, то и дело перекидывались удивленными взглядами. Их заводила наконец-то вернулся! Трек закончился на мощном, раскатистом аккорде. Уён замер в финальной позе, тяжело дыша, с мокрыми от пота волосами, прилипшими ко лбу. Грудь ходила ходуном, а на губах играла та самая дерзкая, уверенная ухмылка. И именно в эту секундную тишину, прерываемую лишь тяжёлым дыханием танцоров, прервал громкий, требовательный стук в дверь. А затем металлическая створка с грохотом распахнулась настежь, ударившись о стену. Все ребята, как по команде, удивлённо повернула головы. На пороге стояла, к удивлению Уёна, Кан Ниён собственной персоной! В этот раз она не была нагружена мольбертами и ватманами, но её внешний вид оставался всё таким же восхитительно-небрежным. На ней были широкие, мешковатые джинсы с прорезями на коленях, безразмерная жёлтая футболка с каким-то выцветшим логотипом рок-группы и массивные кроссовки. Волосы были собраны в небрежный пучок на макушке, закрепленный — Уён готов был поклясться — настоящей деревянной кисточкой для рисования. На её левой скуле красовался свежий, смазанный след от графитового карандаша. А в руках она держала два огромных, запотевших пластиковых стакана с айс-американо. Она обвела взглядом дюжину тяжело дышащих, вспотевших парней, ни капли не смутившись такого внимания, и её взгляд безошибочно остановился на Уёне. — Я так и знала! — громко, на весь зал заявила она, делая шаг внутрь. — Мне сказали, что если кто-то и способен стирать кроссовки до дыр, то это Чон Уён с хореографического. Ты что, специально прятался от меня в этом подвале? Я два дня обходила все кофейни в радиусе километра, ожидая, что ты отдашь мне свой долг за моральный ущерб! Ребята из команды синхронно перевели округлившиеся глаза на Уёна, который стоял посреди зала, хлопая ресницами. А затем его лицо озарила такая яркая, невероятно счастливая улыбка, что в зале, казалось, стало ещё светлее. Это было то самое солнце, которое прорвалось сквозь серые тучи его трёхмесячной депрессии. Он нашел её! Точнее, это стихийное бедствие само его нашло. — Ребята, перерыв пятнадцать минут! — крикнул Уён, срываясь с места. Он подлетел к Ниён, на ходу вытирая мокрое лицо краем своей футболки, обнажая крепкий, рельефный торс, на что девушка лишь насмешливо изогнула бровь, совершенно не впечатлившись этим маневром. — Ты искала меня? — запыхавшись, спросил он, останавливаясь прямо перед ней и с трудом сдерживая желание рассмеяться от облегчения. — А я искал тебя! Я обошёл весь ваш факультет и чуть не отравился запахом скипидара. Почему ты не сказала, на каком этаже твоя мастерская? — Потому что нормальные люди обмениваются номерами телефонов, а не играют в прятки по всему университету, лузер, — фыркнула Ниён, впихивая ему в руки один из холодных стаканов. — Держи. Это двойной эспрессо с тройным сиропом. Ты выглядел так, будто вот-вот помрёшь прямо здесь. Вы все тут так танцуете, будто вам за это доплачивают… Она бросила мимолётный, оценивающий взгляд на зеркала, а затем снова на него. И Уён, обладающий отличным зрением, мог поклясться, что на долю секунды в её янтарных глазах мелькнуло восхищение тем, что она успела увидеть через стеклянную вставку в двери, прежде чем войти. — Мы танцуем так, потому что мы лучшие, — самодовольно ухмыльнулся Уён, с наслаждением делая большой глоток ледяного кофе, чувствуя как сахар мгновенно поднял ему настроение ещё больше. — Так значит, ты сама купила мне кофе? Разве не я должен был проставляться? — Это авансом, — заявила Ниён, разворачиваясь и направляясь к выходу из зала. — Ты должен мне не просто кофе. Ты должен мне ужин. Мой профессор забраковал половину эскизов, я не ела со вчерашнего вечера, и если в мой желудок в ближайшие двадцать минут не поступит углеводов, я откушу кому-нибудь голову. Собирай свои вещи, Чон Уён. Мы идём есть! Ему не нужно было повторять дважды. Уён в два прыжка преодолел расстояние до своей спортивной сумки, закинул туда полотенце, крикнул команде, что тренировка на сегодня окончена, и пулей вылетел за ней в коридор. Он ожидал, что она потащит его в какое-нибудь модное, инстаграмное кафе на Хондэ, где подают крошечные порции пасты за баснословные деньги. Именно по таким местам он водил Шиён, боясь показаться недостаточно состоятельным или утончённым. Он помнил, как часами изучал меню, как боялся неправильно произнести название французского блюда, как сидел с прямой спиной, боясь лишний раз громко рассмеяться, чтобы не нарушить эстетику их свидания. Но Ниён уверенным, размашистым шагом вывела его за пределы кампуса и свернула в самый узкий, пропахший жареным маслом переулок. Они остановились перед старой, шумной палаткой с едой, которая была скрыта от главных улиц. Оттуда валил густой пар, пахло острым кочуджаном, рыбным бульоном и жареным мясом. Внутри было тесно, шумно, на пластиковых стульях сидели уставшие офисные работники и шумные студенты, а над головой висели тусклые жёлтые лампочки. Ниён по-хозяйски отодвинула прозрачный пластиковый полог, прошла внутрь и плюхнулась на свободный красный табурет прямо у металлической стойки, за которой кипели огромные чаны с едой. — Тётушка! Две порции самых острых токпокки, порцию омука и сундэ! И побольше соуса! — звонко крикнула она пожилой женщине за стойкой, а затем похлопала по соседнему табурету, приказывая Уёну сесть. Уён опустился рядом с ней, ставя свою сумку прямо на пол. Он огляделся по сторонам: здесь было жарко, шумно, по радио играла какая-то старая трот песня старшего поколения. На столе не было белоснежных скатертей — только дешёвые салфетки в пластиковой коробке и деревянные палочки. И Уён вдруг понял, что ему безумно нравится находиться здесь: ему не нужно было держать спину прямо, не нужно было следить за манерами; он мог просто быть собой. Когда перед ними поставили тарелки с огненно-красными токпокки, от которых поднимался пряный, обжигающий пар, Ниён даже не стала ждать, пока они остынут. Она схватила палочки, подцепила самую большую клецку и отправила её в рот, довольно зажмурившись. — Осторожно, обожжёшься, — усмехнулся Уён, наблюдая за тем, с каким наслаждением она поглощает еду. — Искусство требует жертв, а голод не терпит отлагательств, — промычала она с набитым ртом, обмахивая лицо свободной рукой от жара. — Ешь давай. Тебе нужно восстанавливать калории после твоих прыжочков! Они ели так, словно не видели еды неделю. Они обжигали языки острым соусом, запивали его горячим рыбным бульоном из пластиковых стаканчиков, смеялись, шмыгали носами от специй и вытирали лица салфетками. Ниён рассказывала ему о том, как однажды случайно приклеила макет сцены к столу в аудитории, а Уён, в свою очередь, во всех красках описывал, как на первом курсе во время выступления порвал штаны прямо по шву. Он смеялся так громко и так искренне, что у него снова заболели щёки. Кан Ниён была абсолютным ураганом. Она не пыталась казаться лучше, чем она есть. Если ей было смешно, она хохотала на всю улицу, запрокидывая голову. Она не осуждала его за дурацкие шутки, а наоборот, подхватывала их, выдавая в ответ такие саркастичные комментарии, от которых Уён порой сам терялся, не зная, что ответить. В какой-то момент, когда они уже доедали порцию сундэ, Ниён так активно жестикулировала, рассказывая о своём вредном коте, что не заметила, как капля густого красного соуса капнула ей прямо на подбородок. Уён замер, глядя на это пятнышко. В его памяти на секунду всплыл образ Шиён. Как она брезгливо морщила носик, если на её тарелке что-то лежало неровно, или как изящно промокала губы салфеткой после каждого глотка воды. Если бы Шиён испачкалась соусом в такой уличной палатке, это стало бы трагедией вселенского масштаба. А Ниён даже не заметила этого. Она продолжала увлечённо рассказывать, размахивая палочками в воздухе. Уён, не отдавая себе отчёта в том, что он делает, потянулся рукой через стол. Его большой палец мягко, но уверенно коснулся её подбородка, стирая каплю острого соуса с её кожи. Ниён тут же замолчала, запнувшись на полуслове. Её глаза, всё такие же искрящиеся, расширились, когда она перевела взгляд с его лица на руку, которая всё ещё замерла в воздухе. В шумной, душной палатке вдруг образовался странный вакуум. — У тебя… соус, — хрипловато пояснил Уён, убирая руку и чувствуя, как кончики ушей начинают предательски гореть. Он потянулся за салфеткой, чтобы вытереть палец, стараясь не смотреть ей в глаза. Боже, он только что нарушил личные границы девчонки, которую знает всего пару дней! Она сейчас ударит его… Или вообще наорёт! Ниён моргнула, глядя на него, а затем её губы медленно растянулись в хитрой, абсолютно хулиганской ухмылке. — Чон Уён, если ты думаешь, что этот дешёвый трюк из романтических дорам заставит меня расплатиться за ужин, то ты глубоко ошибаешься, — фыркнула она, выхватывая у него из рук чистую салфетку. — Твой счётчик долга всё ещё активен. Но за попытку быть милым ставлю тебе твёрдую четверку с минусом. Уён выдохнул, и его напряжённые плечи расслабились. Он рассмеялся, откидываясь на спинку стула, чувствуя, как внутри него растекается совершенно чистая лёгкость, которую он не ощущал ещё с того самого момента, как впервые влюбился в старшую сестру своей лучшей подруги. С Ниён же было всё просто. Не было никаких скрытых смыслов, никаких недомолвок или сложных игр. Если она злилась — она кричала. Если ей было весело — она смеялась. Если он делал глупость — она высмеивала его прямо в лицо. Это было то самое исцеление, в котором он так отчаянно нуждался. К тому моменту, когда они вышли из палатки, на улицу уже опустились густые, летние сумерки. Воздух был тёплым и пропитанным запахами города. Они шли по узкому тротуару в сторону кампуса, и их плечи то и дело соприкасались. Ниён больше не была увешана огромными ватманами, поэтому она шла налегке, засунув руки в карманы джинсового комбинезона, и тихо напевала себе под нос какую-то мелодию. Остановившись у перекрёстка, где им нужно было расходиться, Ниён повернулась к нему. — Так, — она решительно вытащила из кармана свой телефон, покрытый пятнами засохшей краски, и разблокировала экран. — Давай сюда свой номер, лузер. А то я не собираюсь каждый раз бегать по танцевальному корпусу, когда мне захочется бесплатной еды или помощи с итальянскими холстами! Уён с широкой улыбкой продиктовал ей цифры. Он смотрел, как её пальцы быстро вбивают его номер, и чувствовал, как радостно и счастливо сейчас бьётся его собственное сердце. — Как ты меня записала? — полюбопытствовал он, пытаясь заглянуть в её экран. — «Потный лузер», — невозмутимо ответила Ниён, пряча телефон обратно в карман. — Всё, мне пора. Грунтовка сама себя не нанесёт. Увидимся, Уён-а. Она развернулась и зашагала прочь, даже не оглянувшись. Уён стоял на перекрёстке, глядя ей вслед, пока её фигура в безразмерной жёлтой футболке не скрылась за поворотом. Он достал свой телефон. Входящее сообщение от неизвестного номера: «Это Ниён. Завтра в 18:00 у южного входа. Будем выбирать тебе новые кроссовки, потому что твои выглядят так, будто пережили атомную войну. Не опаздывай». Он рассмеялся в голос, запрокинув голову к ночному сеульскому небу. Он быстро вбил её номер в контакты, задумчиво прикусил губу, а затем набрал имя: «Маленький ураган». Когда Уён вернулся в квартиру, время близилось к полуночи. Открыв входную дверь, он услышал приглушённые голоса из гостиной. Сан и Шион всё так же сидели на диване, но теперь перед ними стояла большая миска с попкорном, а на экране телевизора шли титры какого-то фильма. Уён вошел в гостиную, скинув сумку в коридоре. На его лице играла та самая блаженная улыбка, которую его друзья не видели уже целую вечность. Он выглядел уставшим, его волосы были растрепаны, но глаза горели также, как и прежде. Шион, заметив его, оторвалась от экрана и с облегчением выдохнула. — Ты жив, — она улыбнулась, поправляя съехавшие на нос очки. — Мы уже собирались звонить в морги. Где ты пропадал? Тренировка закончилась четыре часа назад. Уён прошёл к дивану, бесцеремонно плюхнулся на свободный край, закинув ноги на журнальный столик, и зачерпнул целую горсть попкорна из их миски. — Я ел самые острые токпокки в своей жизни в палатке за кампусом, — довольно заявил он, забрасывая попкорн в рот. — А ещё меня назвали потным лузером. Сан, который до этого момента молча наблюдал за другом, медленно перевёл взгляд на Шион, а затем снова на Уёна, после чего уголки его губ поползли вверх. — Кан Ниён? — безошибочно догадался Сан, скрещивая руки на груди. — Кан Ниён, — подтвердил Уён, и от одного этого имени в его груди разлилось тепло. — Знаете что, ребята? Я был полным идиотом последние полгода. Идеальность — это скучно. Шион счастливо рассмеялась, прижимаясь к плечу Сана. Она смотрела на своего лучшего друга и видела, что та огромная, зияющая рана, которую оставила её сестра, наконец-то начала затягиваться. — Ну что ж, потный лузер, — усмехнулся Сан, притягивая Шион ближе к себе. — Добро пожаловать обратно в мир живых. Мы скучали по тебе. Уён смотрел на своих друзей, на их сплетённые пальцы, на уютный полумрак их общей гостиной. Его сердце больше не щемило от обиды или одиночества. Оно было переполнено любовью к этим двоим, которые не дали ему сломаться, и сумасшедшим, искрящимся предвкушением завтрашнего вечера. Ровно в 17:55 следующего дня Чон Уён уже стоял у южного входа в университетский кампус, прислонившись спиной к нагретой за день кирпичной стене и нервно постукивая носком кроссовка по асфальту. Он переодевался трижды. Три чертовых раза он снимал и надевал разные футболки, забраковав сначала любимую белую (слишком скучно), потом рубашку с коротким рукавом (слишком официально), и в итоге остановился на свободной чёрной майке, поверх которой накинул расстёгнутую рубашку в крупную красную клетку. Это было в его стиле — небрежно, спортивно, но при этом он потратил добрых двадцать минут, пытаясь уложить волосы так, чтобы они казались «случайно» растрепанными ветром, а не залитыми литрами лака. Он сам над собой смеялся. Ещё недавно он вымерял миллиметры идеальных стрелок на брюках ради Шиён, а теперь стоял здесь, в рваных на коленях джинсах, и волновался перед встречей с девчонкой, которая не так давно измазала его белой грунтовкой. Да и сама всегда была извазюкана в цветах всей радуги и, при чём, вечно в самых неожиданных местах! В 18:02 из-за угла стеклянного павильона автобусной остановки появилась Кан Ниён. Уён невольно задержал дыхание, его губы сами собой растянулись в широкой улыбке. Сегодня на ней не было строительного комбинезона. Ниён была одета в короткую джинсовую юбку с необработанным краем и объёмную, явно мужскую винтажную футболку с логотипом «Nirvana», которая спадала с одного плеча, обнажая тонкую ключицу. На ногах — тяжёлые, потёртые мартинсы, а на голове — огромные наушники. Волосы были распущены, отчего весенний ветер играл густыми каштановыми прядями. Краски на лице сегодня не было, но на губах блестел яркий, вишневый тинт. Она шагала уверенно, размашисто, в такт какой-то музыке, играющей в её наушниках, и когда заметила его, стянула их на шею, помахав рукой так энергично, что чуть не выронила телефон. — Ого, ты пришёл вовремя! — громко заявила она, останавливаясь перед ним и бесцеремонно оглядывая его с ног до головы. Её янтарные глаза хитро блеснули. — Я-то думала, что такие как ты опаздывают, потому что слишком долго любуются собой в зеркалах. — Я пришёл на пять минут раньше, — самодовольно ухмыльнулся Уён, отталкиваясь от стены. — А вот ты опоздала на две. — Я девушка, мне можно, — невозмутимо парировала Ниён. Она опустила взгляд на его ноги и брезгливо сморщила нос. — Матерь божья! Я думала, вчера в темноте мне показалось, но при дневном свете это выглядит еще хуже. Уён, твои кроссовки… они выглядят так, будто им уже лет сорок. Уён смущённо посмотрел на свои старые, затёртые до дыр вансы. Он любил в них тренироваться, потому что они идеально скользили по паркету, но для прогулок по городу они действительно слабо подходили. — В них есть своя эстетика, — попытался защититься он. — Это винтаж! — Это мусор, — отрезала Ниён, хватая его за запястье, словно они были знакомы сто лет. — Пошли! Торговый центр в двух станциях метро отсюда. Мы купим тебе обувь, в которой не стыдно будет ходить рядом со мной, а потом ты накормишь меня чем-нибудь сладким. Она потащила его за собой к станции метрополитена, и Уён послушно пошёл следом, глядя на её маленькую, но крепкую ладонь, обхватившую его руку. От неё снова пахло сладкой карамелью и цитрусовыми. Внутри у него всё искрило от этой сумасшедшей энергетики. Никаких неловких пауз, никаких натянутых разговоров о погоде. С Ниён всё было похоже на катание на американских горках без страховки. Огромный, залитый искусственным светом и наполненный гулом голосов торговый центр на Хондэ казался непривычным после университетского шума. Они заходили в разные спортивные магазины, и Ниён браковала всё, к чему Уён пытался потянуться. — Слишком скучно, — она забрала у него из рук классические белые кроссовки. — Ты выглядишь в них как дед, который вышел на утреннюю пробежку. — А эти? — он взял чёрные, с большой подошвой. — Слишком мрачно, поэтому нам нужно что-то яркое! Она носилась между стеллажами, пока Уён, смеясь, плелся следом. Наконец, в одном из магазинов уличной моды, Ниён издала победный клич. Она подошла к витрине и сняла с полки массивные, чанки-кроссовки, в которых смешались неоново-оранжевый, чёрный и белый цвета. Они выглядели дерзко, смело и привлекали внимание за километр. — Вот оно! — она торжественно впихнула их ему в руки. — Примеряй. Уён скептически посмотрел на эту кислотную феерию. — Ниён, я похож в них на дорожный конус. Это слишком ярко даже для меня… — Чон Уён, ты ведущий танцор! Твои ноги должны кричать о том, что они умеют делать крутые вещи! — она толкнула его в плечо, заставляя сесть на пуфик. — Надевай, кому говорю. Уён со вздохом, скрывающим широкую улыбку, стянул свои убитые вансы и надел новые кроссовки. Ниён вдруг опустилась перед ним на корточки. Прежде чем он успел возмутиться, она перехватила шнурки из его рук. — Кто так шнурует? Они же будут болтаться, — пробормотала она, сосредоточенно хмуря брови. Её тонкие пальцы ловко и быстро затягивали шнурки. Уён замер, глядя на макушку девушки, склонившейся над его ногами. Расстояние между ними было крошечным. Он видел, как трепещут её длинные ресницы, как она закусывает губу от усердия. Это действие — завязывание чужих шнурков — было настолько интимным и заботливым, что у Уёна в груди внезапно стало непривычно тесно, а в горле и вовсе пересохло. Желание протянуть руку и зарыться пальцами в её растрепанные волосы было просто чертовски невыносимым. Она закончила, похлопала его по коленке и подняла голову. Её янтарные глаза встретились с его потемневшим взглядом. Ниён на секунду замерла, её дыхание чуть сбилось, а щеки предательски порозовели, выдавая то, что она тоже почувствовала этот внезапный заряд между ними. — Ну вот. Теперь ты похож на человека, — она быстро поднялась на ноги, отводя взгляд и делая вид, что очень заинтересована ценником на соседней полке. — Вставай, пройдись. Уён встал. Кроссовки сидели идеально. Они пружинили, добавляли ему пару сантиметров роста и действительно выглядели невероятно круто. Он посмотрел в зеркало, затем на Ниён, которая всё ещё избегала смотреть ему прямо в глаза, пытаясь скрыть лёгкое смущение. — Беру, — решительно заявил Уён. Они вышли из торгового центра, когда на Сеул уже опустился вечер, окрасив небо в невероятные оттенки розового и фиолетового. Уён нёс коробку со своими старыми кроссовками в пакете, шагая в новых и чувствуя себя так, словно заново родился. Ниён сдержала слово: она затащила его в какую-то крошечную пекарню, спрятанную в подвале, где они купили по огромной, горячей вафле с шариками мороженого и взбитыми сливками. Они шли по узкой аллее парка вдоль реки Хан. Город вокруг шумел, горел тысячами огней, но для Уёна сейчас существовал только голос Ниён, идущей рядом с ним. — Знаешь, — вдруг серьёзно сказал Уён, останавливаясь у ограждения набережной и глядя на тёмную воду, в которой отражались огни моста. — Три месяца я думал, что мне нужно стать кем-то другим, чтобы меня полюбили. Я перестал шутить, потому что думал, что это делает меня несерьёзным. Я покупал одежду приглушенных тонов и даже пытался пить этот ваш тошнотворный зелёный чай без сахара. Ниён остановилась рядом, откусывая кусочек вафли. Она не перебивала его, понимая, что сейчас он говорит вещи, которые слишком долго теснились внутри него. — А потом появилась ты, буквально споткнулась о порог, размазала по моей футболке грунтовку и заставила надеть неоновые кроссовки, — Уён повернулся к ней, опираясь локтем о перила. Ветер трепал его волосы, а в глазах отражались огни ночного Сеула, и в них больше не было боли, ведь теперь там была лишь глубокая, искренняя благодарность. — И я понял, что мне впервые за долгое время не хочется притворяться другим человеком. Спасибо тебе, Кан Ниён. Ты просто… снесла к чертям мою депрессию. Ниён посмотрела на него. Её взгляд смягчился, став удивительно тёплым и глубоким. Она шагнула к нему ближе, так, что их плечи соприкоснулись. — Ты не должен ни под кого подстраиваться, Уён, — тихо ответила она, впервые без насмешки и сарказма. — Люди, которые требуют от тебя измениться, чтобы соответствовать их стандартам, не стоят даже твоего мизинца. Ты классный именно таким, какой ты есть. И… кроссовки тебе правда очень идут. Уён смотрел на её губы, испачканные сладкими взбитыми сливками, и чувствовал, как его сердце срывается в бешеный галоп. Ему хотелось наклониться и поцеловать её прямо сейчас, здесь, на этой набережной. Но он знал, что её нельзя торопить. Ниён нужно было узнавать постепенно, наслаждаясь каждым новым моментом, проведённым рядом с ней. Он поднял руку и, в точности повторив свой жест из палатки с токпокки, большим пальцем стёр каплю сливок с уголка её губ. Ниён замерла. В этот раз она не стала отшучиваться. Она смотрела прямо ему в глаза, её дыхание участилось, а янтарные радужки потемнели. Между ними повисло неловкое молчание. — Опять долг насчитываешь? — хриплым шепотом спросил Уён, не убирая руку от её лица. Его пальцы едва ощутимо гладили её мягкую кожу. — Пока только коплю проценты, — так же тихо ответила Ниён, её губы едва заметно дрогнули в улыбке. Ниён подалась чуть вперёд, неосознанно потянувшись к его руке. Они простояли так, замерев на набережной, целую вечность, прежде чем где-то рядом громко не засигналил велосипед, разрушая момент. Ниён резко отстранилась, прочистила горло и, смущённо поправив лямку рюкзака, зашагала вперед по аллее. — Пошли, лузер. А то твои соседи по квартире подумают, что я сбросила тебя в реку. Когда Уён вернулся в домой, время близилось к полуночи. Открыв дверь, он привычно услышал голоса из гостиной. Шион сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, и читала вслух конспект по истории физики, а Сан, устроившись за ней на диване, медленно и методично заплетал её длинные волосы в какую-то сложную, красивую косу. Эта картина домашнего уюта, которая ещё пару дней назад вызывала у Уёна болезненный спазм ревности и тоски, сейчас вызвала лишь широкую, довольную ухмылку. Он с шумом ввалился в гостиную, демонстративно топая своими новыми, неоновыми кроссовками по паркету. — Эй, голубки! Отвлекитесь друг от друга и посмотрите на это! — громко заявил Уён, выставляя ногу вперёд, как модель на подиуме. — Оцените масштаб моего перерождения! Шион прервалась на полуслове, удивлённо моргнула и перевела взгляд на его обувь, после чего её брови медленно поползли вверх. Сан перестал заплетать волосы, свесился с дивана и присвистнул. — Святые угодники, Уён, — рассмеялся Сан, качая головой. — Ты ограбил склад светоотражающей обуви? Тебя же теперь из космоса видно будет. — Ничего вы не понимаете в уличном стиле, — гордо парировал Уён, плюхаясь на кресло и закидывая ноги на кофейный столик, чтобы они могли ещё лучше рассмотреть его обновку. — Это выбор человека с безупречным вкусом. Сказала, что в белых я похож на деда на пробежке. — Она? — Шион лукаво прищурилась, откладывая конспект в сторону. — Так значит, вы ходили на свидание? Уён почувствовал, как начинают гореть кончики ушей, но скрывать своё счастье у него не было ни малейшего желания. — Это было не свидание! Мы просто ели вафли и покупали обувь, — попытался отмахнуться он, но его сияющая, дурацкая улыбка выдавала его с головой. — Ребята, она просто… она невероятная. С ней так легко. Мне даже не нужно думать, что сказать, чтобы не показаться идиотом. Я могу просто быть идиотом, а она будет идиоткой вместе со мной! Сан и Шион переглянулись. В их взглядах читалось такое тотальное облегчение того, что тот Уён, которого они знали, тот громкий, жизнерадостный, немного придурковатый парень, который был сердцем их троицы — вернулся окончательно и бесповоротно. — Если она смогла заставить тебя надеть это, — Сан кивнул на неоновые кроссовки, усмехаясь, — то я официально готов молиться на эту Кан Ниён. Мы должны пригласить её на ужин! Я хочу лично пожать руку человеку, который вытащил тебя из твоей депрессии. — Ни за что! — в панике замахал руками Уён, вскакивая с кресла. — Вы начнёте рассказывать ей позорные истории из моей жизни! Вы покажете ей те фотографии, где я уснул лицом в торте! Вы разрушите мою репутацию крутого танцора! — Какую репутацию? — невинно похлопала ресницами Шион. — Ту, где ты плакал над фильмом про Хатико три дня подряд? — Я вас ненавижу! — Уён схватил декоративную подушку и швырнул её в Сана, который ловко перехватил её в воздухе, заливисто хохоча. В квартире снова воцарился их привычный, шумный хаос. Уён носился за Саном по гостиной, Шион смеялась так, что у неё текли слезы, и всё было именно так, как и должно было быть. Прошло несколько недель. Июль плавно перетекал в жаркий, знойный август. Отношения Уёна и Ниён не были похожи на классические романы из фильмов. Они не ходили в кино на задние ряды и не дарили друг другу плюшевых медведей. Их романтика была другой — громкой, хаотичной и абсолютно уникальной. Уён стал частым гостем в подвалах факультета сценографии. Он появлялся там с двумя стаканами ледяного американо и пакетом еды из ближайшего круглосуточного магазина, когда Ниён застревала над очередным макетом до поздней ночи. Он сидел на перепачканном краской диване, слушая её ругань на несправедливость преподавателей, помогал вырезать какие-то бесконечные детали из картона, постоянно склеивая себе пальцы суперклеем, и просто был рядом. Ниён, в свою очередь, стала самым громким болельщиком на всех батлах и выступлениях его танцевальной команды. Она сидела на зрительских трибунах, свистела так громко, что у парней закладывало уши, и кричала его имя, совершенно не смущаясь толпы. Уён каждый раз краснел, закрывая лицо руками от смущения, но его сердце билось с такой невероятной гордостью и счастьем, что он готов был танцевать до потери сознания, лишь бы она продолжала так на него смотреть. Однажды, в середине августа, на Сеул обрушился очередной летний ливень. Уён пришёл в мастерскую Ниён около десяти вечера. В огромном помещении, заставленном декорациями, банками с краской и рулонами тканей, горел один лишь торшер. Дождь барабанил по узким подвальным окнам, создавая усыпляющий фоновый шум. Однако Ниён не встретила его у дверей. Уён тихо прошёл вглубь мастерской, стараясь не наступать на раскиданные эскизы. Он нашёл её в самом дальнем углу. Ниён свернулась калачиком на огромном, бесформенном кресле-мешке, подтянув колени к груди. В одной руке у неё был зажат маркер, а на щеке снова красовалось свежее, тёмно-синее пятно от краски. Её дыхание было ровным и спокойным. На столике рядом лежал законченный, невероятно красивый и сложный чертёж сцены, над которым она мучилась последние три дня. Уён остановился, глядя на неё. В груди разлилось тёплое, тягучее чувство, от которого перехватило дыхание. Она выглядела такой хрупкой, такой уставшей и такой невероятно красивой, что Уён понял — это всё. Он влюбился. Окончательно и бесповоротно. И это чувство не имело ничего общего с тем болезненным, надрывным желанием доказать свою значимость, которое он испытывал к Шиён. Это была спокойная, глубокая уверенность в том, что он хочет быть рядом с этой сумасшедшей девчонкой каждый день своей жизни. Он тихо, стараясь не скрипеть подошвами своих ярких кроссовок, подошёл к креслу. Сняв с себя свою любимую толстовку, он осторожно, невесомым движением укрыл ею Ниён. Она тихо вздохнула во сне, инстинктивно зарываясь носом в тёплую ткань, пахнущую его парфюмом, и её лицо расслабилось. Уён опустился на колени прямо на холодный бетонный пол рядом с её креслом. Он аккуратно вытащил маркер из её ослабевших пальцев и отложил его на стол. Затем он медленно, не в силах сдержать порыв, протянул руку и кончиками пальцев убрал непослушную прядь волос с её перепачканного лица. — Ураган, — одними губами прошептал Уён, глядя на её спокойное, спящее лицо. Его губы дрогнули в самой нежной улыбке, на которую он только был способен. — Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю. Он не собирался будить её. Он просто сел на полу, прислонившись спиной к основанию её кресла, вытянул длинные ноги и закрыл глаза, слушая шум дождя и её ровное дыхание. Впервые за свою жизнь Чон Уён никуда не спешил, ничего не доказывал и не пытался быть кем-то другим. Он просто был собой, счастлив в этом грязном подвале, пропахшем краской и клеем, рядом с девчонкой, которая научила его заново смеяться и дышать полной грудью.