Свет! Камера! Пли

1.

Определенная фирма определенного характера

Город Морле

июнь 1898 г.

      — Три франка на распространение… Шесть на печать… новые камеры… увеличение трат за месяц. — Ма́лек почесал грязным пальцем шрамик на лбу. Корявое кепи съехало набекрень. — Пятьдесят сантимов на снадобье…       Игриво взвизгнула женщина в гримерке. Шорох юбок, топот босых ног поветрием пронеслись мимо. Малек от задач не отрывался. Сосредоточенный малый: носом сопел, цифры натужно выводил. И на насморк не отвлекался, и на Виву — в одном пеньюаре.       — А ты догони, а ты догони! — дразнила она, уворачиваясь от топора.       — Дрянная баба, — сплевывал работник.       Может быть, стоило прикрыть окно. Малек шмыгнул носом — да, насморк не отставал. Пожалуй, цокот экипажей и вой церковных хоров тоже — мешали.       В их надушенной квартире паслось слишком много неприятных ароматов. Наверное, поэтому нос тек. Малек подумал, что не стоило снимать помещение в фахверковом доме. Все же, кроме внешнего фасада, ничего приятного в нем не было. Пыльно. Душно. Не обжито. Пространства много — работнику есть место где побегать.       Когда Вива захлебнулась вместо смеха личинками подкожного миаза, Малек наконец встал и закрыл окно. Дуло, действительно. Негоже лучшему работнику месяца болеть. Лучший работник месяца (по мнению самого работника) отныне птица иного полета — ему не до того, чтобы шляться с мальчишками по крышам да бриоши таскать!       Гордо выпрямившись, Малек отер пот со лба — ну вот, теперь жарко — и повернулся назад.       Однако вместо благодарности получил плевок в ботинок и топор.       — Я!.. С вами! — вопил работник, задыхаясь от ярости. — Так… Больше… Не работаю!       И с криком: «Дурдом на выезде!» — хлопнул дверью. Вива все еще откашливалась, приходила в себя. Глянула в сторону ушедшего — но не с огорчением, а привычно, как Малек. Дурдом. Да.       Но они же как-то свыклись.       Поэтому всегда ждали момента. Момента на три, два, один…       — Снято.       …Когда босс Монро отойдет от киносъемочного аппарата.       Монро. Монро, Мон-ро, Монро! — восторженным криком хочется надуться Малеку, едва видит его, и он надувается. Надувается складочкам его безупречного костюма-тройки, гордится лоснящимися, согласно последнему писку цирюльника, волосами — они не шевелятся даже при его порывистых, крупных шагах. Люди пятятся, видя, как на них наступает Монро, а Малек раздувается и хохлится. Это же его босс — его гордость, его счастье, что выпала честь работать с таким человеком.       Босс сминает шагом пол, и его бы впору называть месье, но Малек, как и знакомые, работники, коллеги, прохожие и даже буржуи, коротко все блеют вслед: «Босс».       — Месье Монро!       …Все, кроме Вивы.       — Месье Монро! Так дальше продолжаться не может! Куда годится нанимать для такого дела всяких проходимцев с улицы? Ах, да что я: куда годится счетовод-малёк? Ему тринадцать, месье! Тринадцать!       Как только Вива закрывает поток безудержной речи, босс Монро заводит руки за спину. В комнате, надушенной и душной, разом становится холодно. Окно и шум повозок забываются. Печатная машинка съеживается до размеров ставки по процентам. Процент перерезает себе горло топором.       Тогда босс глядит на Виву. У босса Монро глаза дохлой сельди, которую продают на пристани. И осанка королевского фрегата, который эту рыбу привез. А еще безразличие, с которого можно писать картины.       — Я тебя услышал.       Малек снова надувается — ай да босс, ай да молодец, заткнул ее! И радостно садится за письма:

«Для месье Анриско Лазаря

от М.

Для месье Камбона Анри

от М.

Для месье Вейелета Поль

от М.»

      Череда клиентов босса Монро, лиц видных, лиц разномастных, не подозревала как о процессе съемки материала, так и о том, что продукты фирмы подписывались и высылались никем иным, как самим маленьким деловитым Малеком.       Закончив с одной работой, Малек приступал к другой: соблюдая требования предосторожности, вытаскивал отснятую кинопленку. Аккуратно, как святыню, Малек проявлял на свету бобину, после — занавешивал окна, включал проведенную под стеклянным столом электрическую лампочку, раскладывал ножницы и клей и работал.       Кадр первый стоял таким: фокус на мухе, ползущей по оголенной ноге Вивы. На ноге был чулок. Она шла с первого кадра по сорок восьмой. Кадр сорок девятый состоял в изображении гротескно искривленного лица работника. Еще три секунды, еще три по шестнадцать кадров. Четыре секунды — кадры, где работник заносит топор. Три по шестнадцать кадров — Вива томно поднимает ресницы. Резким переходом, через двухсекундное затемнение, Вива бежит по квартире нагая, покрытая дырочками выползающих тварей; за ней гонится работник. С топором. Вне зоны видимости проходит Малек, закрывает окно. А Вива уже болезненно падает на пол. Кадры, на которых работник гневно хлопает дверью и уходит, Малек старательно вырезал.       Ювелирная и тонкая работа. Ее Малек проделывает уже третий раз. Три дня съемок ушло. Вечера монтирования материала, кропотливый труд, отошедшие десятым потом руки — и вот Малек запаковывает бобину с письмом и выбегает из конторы, толкая сонную Виву. «Боже, ну что за наказание!» — всплескивает она руками. Малек, правда, не слушает. Он летит. Вихрастый, нескладный, грязный мальчонка мчит по косым улочкам Морле, минует виадук, где как раз отстукивает колесами состав, пробегает между чинными домиками Средневековья вниз, в сторону реки, и тесными улочками, усыпанными цветами, добирается до пристани.       Там — глухонемой Шарль. На самом деле контрабандист, знакомый Малеку еще с тех времен, как пешком под стол ходил. Шарль на то и контрабандист, что, когда Малек, радостно щебеча, передает ему посыль, тот не задает лишних вопросов. Шарля многие любят в кругах босса Монро. А Шарль любит Малека.       — Шер, ты знаешь что? Босс сегодня Виву уделал! — верещал Малек, закладывая фильмы с эротическим содержанием на рыбацкую лодчонку. — А у тетки Луизы кошка тремя разрешилась! Я хотел взять одного, но она всех потопила. — Малек расплачивался с контрабандистом толстым, не по возрасту, кошелем, садился на корме тартары и задумчиво качал ножками. Леса Бретани позолачивал закат — они стояли пьяные в июньской пыли и одурманенные соленым бризом. В Ла-Манше несколько дней стоял штиль. — Перед сном буду хоронить, если тетка Луиза еще на корм собакам не бросила. Кровожадная баба. Вот схороню, а потом подумаю, что сказать боссу завтра… хочу сказать, какой он… ну, тыщ-тыщ! — воскликнул Малек и ударил воздух кулаками в клее, чернилах и ссадинах. — Хрясь-хрясь, и туда всех их. Инвесторов, Виву с девками, клиентов, жандармов. Всех их! Всех!.. Хотелось бы… хотелось бы когда-нибудь быть таким же, как он.       Малек вздохнул, откидываясь на коробки с рыбьими потрохами и постыдной фильмографией великой нимфы Вивы. А еще какого-то пройдохи-выпивохи, подобранного с улицы. Второй вошел в историю только один раз, в то время как Вива — порядка четырнадцати.       По небу ползли толстопопые облака. В лавандовых полях они красивее смотрелись. Тащили над вершинами лесов и симпатичных равнин чьи-то слезы; не шибко торопились. Малек надеялся, что то были слезы тетки Луизы по котятам.       Облака, жар уличного булыжника, подкатывающая лиловатость сумерек — это было красиво, бесспорно. Малек лежал, прислушиваясь к серенадам лягушек под мостком, поскрипыванию фок-мачт и жужжанию мух над рыбьими головешками. С лицом задумавшимся и пустым, раскрыв рот. В рот залетела муха.       Малек сплюнул.       — Тьфу. А знаешь, шер, что по жизни делать — и не знаю.

2.

«Монсеньер Монревиль приглашает вас…

Сударь Монрович требует…

Пан Монжцко изволит просить…»

      Рабочие дни господина Малека — серьезного и видного предпринимателя на поприще синематографа и la photographie — были расписаны по минутам. Ни одна цифра и деталь не ускользала от бдительного ока.       Он сидел в конторе, выводил загогулины и крючки, а неподалеку, неизменные в своем мастерстве, восседали дамы Вивы. Одна, изысканная патлатая куртизанка, ложилась, распластав волосы и члены обнаженного тела по полу. Другая, черноокая армянка (возможно, краденая), восседала над ней на небольшом подиуме в самой постыдной позе, каковую можно было себе представить при ублажении себя. На счастье, лучший работник фирмы давно имел иммунитет к непотребствам.       Такой товар босс Монро, держа дареный прототип Кодак Брауни, называл третьей категорией.       — В вас нет глубины, — говорил он.       Товаром второй категории называлось то, что как минимум имело «художественную постановку». К ним босс приписывал участие молодых оборванок.       Босс делал так. Обладательницам кожных заболеваний, бережно, почти даже нервно, натягивал бородавки, папилломы, висячие родинки (лучше и чаще всего, если оные находились в интригующих местах) и подносил ножницы. Одним кадром просил снять натяжение уродства. Вторым — его срез ржавыми ножницами. Посетительницы позже заражались столбняком и попадали в первую категорию.       Перекошенных в невыносимой корче больных привозили крытыми повозками. Затем — на излюбленный подиум, где их покрывали одеждой во всех местах, кроме причинных. Малек, буднично запивая сладкую бриошь чаем, наблюдал со стороны за крутящимися в орбитах глазами. Механизм Кодака освещал спазматические личики, раздвинувшиеся безумно рты. На поздней стадии заражения больные были, по мнению босса, особенно прекрасны: остекленевшие куклы, будто переломав фарфоровые ножки, замирали. Деревянная спина неестественно выгибалась, руки кататонически выворачивались — касательно данных фотокарточек клиенты присылали самую положительную обратную связь. В основном по поводу бюста моделей.       А для высшей, выше даже первой, категории босс не приглашал ночных бабочек, предпочитая брать сифилисных мужчин. Один мужчина с дутым шанкром на языке, другой мужчина на коленях. Иногда детей…       Уж в такие моменты Малек уходил. Бриошь в горло не лезла. По крайней мере для синематографа босс не выделял категорий.       Малек отошел в гримерную комнату. В ней за туалетным столиком пудрила носик Вива.       — И как ты этот позор смотришь? — фыркнула она. — Отвратительно.       — Но ты сама в этом участвуешь.       Вива гордо тряснула увитыми локонами и отложила пудреницу на краешек стола. Из-под длинных ресниц посмотрела на него странно:       — Да.       Помолчала.       — Нет, ты не поймешь. Слишком маленький для такого.       — А вот и нет. — Малек насупился. — Знаю, почему ты за боссом Монро увиваешься. Влюбилась в него, вот да. Как пить дать влюбилась.       — Ах, Малек. — Вива встала и слегка покачивающейся походкой двинулась к нему. Погладила по виску и прошептала: — Если бы в мире взрослых всё было так просто.       Вива. Вива, фи, Вива. Удивительно, но она появилась в фирме задолго до Малека — хотя именно он являлся лучшим работником. Это подлое и низкое создание, на счету у которого было грехов больше, чем у Сатаны. Сатана увивалась за боссом, высасывала душу замечаниями. Конечно, Монро не слушал. Пустое и полое существо трясло белокурой головкой — уже порусевшей за ходом времени. Просило затянуть корсет, закрепить чулки застежкой, одеть на правую ногу, страдающую тромбозом стопы, туфлю. Противная Вива, ужасная дива. Малек с неудовольствием отмечал, что если бы не ее точеная, радующая формами фигурка, то босс Монро на нее и не взглянул бы.       Разговоры, подобные этому, проходили день за днем. Вива фыркала его чувству прекрасного, а Малек фыркал ее существованию как особи человеческого вида.       — Зачем ты это смотришь? Иди, вон, посыльным мальчиком поработай.       — Что хочу, то и творю, — морщился Малек, намывая полы.       — Дурак ты, Малек. Большой дурак. Работаешь и не знаешь, за что работаешь. Скажи, ты хоть раз задумывался, зачем ты здесь?       — Ради босса Монро, — не задумываясь, ответил Малек. — Немного ради цифр. Люблю их считать.       — Изволь, что же производит и продает Монро?       «Товар», — хотелось ляпнуть, не думая. Но на этот раз Малек задумался. Одна синема за неделю. Пять снимков второй категории. Десять — для третьей. Итого: пятнадцать. Не знал.       Она подсказала:       — Кош-мары. Мсье Монро производит кошмары. Страхи и мерзость, подлое и низкое. Всё порочное, что бывает в мире. Человечество открыло фотографию, а вместе с ней — вещественное доказательство осуществления кошмаров. А скажи — что есть еще более интригующее, еще более волнующее, чем возможность потрогать страх руками?       Молчание. Страх Малека — пустота в разговоре с Вивой. В такие моменты она казалась почти умной.       Тряхнув головой, он опровергнул заявление — пытаясь уподобиться боссу.       — Мы снимаем людей. Голых, больных и некрасивых. Вот и всё.       — Ну не скажи, — рассмеялась Вива, поднимая ножку, всю какую-то зажатую и стиснутую. В красных, мозолистых костяшках, с деформированной косточкой большого пальца. — Я-то еще красивая.       — Тебе за тридцать.       — Зато не угасшая, — надулась Вива.       — Ста-а-арая. Не была бы старой, больше в съемках участвовала бы.       — Глупый. — Она снова улыбнулась. — Я участвую не потому, что деньги получить хочу. Монро помогаю. Он без меня — пропадет, как миленький.       — Много берешь на себя, значится так. И вообще базар у тебя гнилой.       — Маркеллин! — гневно прикрикнула Вива. — Речь.       Малек прошипел что-то невнятное, но замолчал. Схватившись вновь за тряпку, принялся считать, сколько досок намыл: двадцать восемь. Осталось двадцать восемь, потом можно выйти из комнаты. Босс Монро сегодня снимал высшую категорию материала. У Малека кишка была тонка смотреть.       Звонили колокола собора. Вива набивала опиумную трубку.       Двадцать семь, двадцать шесть.       — Не называй меня так, — буркнул Малек.       — М?       — Не называй. — Он сжал тряпку в руках. Козырек кепи закрыл глаза, и Малек был ему за это очень благодарен. Старые вещи — самые надежные. — Не люблю это имя.       — Почему? Хотя… — Она сделала блаженную затяжку, откидываясь на подушки. Выдохнула: — Мой первый муж, подданный Российской империи, сказывал, что во времена язычества было принято давать одно имя для семьи, а другое — в миру. Потому что настоящее настолько крепко связывалось с душой, что если о нем прознает кто-то — то не даст Господь, каких только демонов в дом призовет. Может быть, когда англичашки дают себе второе имя, то заранее выстраивают себе путь к выступлению. Наведут порчу на одно имя — всегда будет второе. Может быть, галломанам стоило бы поменьше рассматривать прыщи на портретах Людовиков и взять на карандаш такой ритуал. Будут как проститутки.       Она вновь рассмеялась, а Малек подумал, что было бы неплохо выучить понятия из статистического расчета.

«Имя сеньор Монцио Рорино — использовано три раза.

Имя герр Мондрих Рохан — использовано пять раз.

Имя сэр Монтгомери Ройтон — использовано шесть раз».

      Беспризорники смеялись, поднимая над головой дорогую печатную бумагу. Пишущая машинка, бумажки, большие кошели — бывшим собратьям Малека они казались далекими, но такими удивительными явлениями из другой жизни. А сам Малек…       — Делец, парень! Странненький, но делец! — восклицал их старший, Ланс, сын работника табачной мануфактуры.       Они сидели на заборе кладбища Сен-Шарль, на углу Рам Сен-Николь и потягивали стащенный ловкими ручонками Реми портвейн. Скряга Андре, внук тетки Луизы, отслеживал, сколько каждый отпил из бутыли. А прыщавенькая Гвендолин по привычке, оставшейся у нее с британской виконтессы-маменьки, неудобно поправляла юбку. Однако бойкость крови бретонца-отца, на которого маменька повесила бастарда, не позволяла унять ей поминутного прикладывания к бутылке. Она очень по-леди выругалась на галло и сказала:       — Вот так счастье на голову свезло! Работаешь днями и ночами, с нами не видишься. И где ты нашел этого Монро?       — Босса Монро, — важно поправил Малек. — И нигде я его не находил, он сам меня нашел.       Ланс присвистнул.       — Экая птица. Все-таки стал отпрыском Наполеона III? И как? Уже вижу, как к твоей халупе подъезжает бронированное ландо, забирает под покровом ночи на военный бриг и где-нибудь в Чизлхерсте личный секретарь объявляет новым президентом Франции.       Гвендолин благородно прыснула в бутылку.       — Ну тебя, — толкнул его локтем Малек. Но сам не удержался от смешка. — Было и было. Я уже лет пять как не притворяюсь племянником Третьего, а ты всё помнишь.       — Как же, тяжело забыть. Ты после смерти смерти батька сам не свой.       Увидев, как Малек пригорюнил, внимательный Реми постарался сменить тему.       — Так что? Откуда взялся этот твой?       — Увидел, как я помогаю тетке Луизе лавку вести, — сказал Малек. Он покачал ногой, свесившись с забора. Снова закат. Жаркое июньское солнце катилось за пригорок. Угрюмые тучи ползли на запад, к бесконечным полям. Особенно яркий луч чертил по холмам воздушную полосу, в которой Малеку виделся чертеж. Таким босс украшал тела дряблых старух. По этим линиям Монро ориентировался, в каких местах поднять кожу щипцами, чтобы болезненно воющие бабки показались клиентам одновременно и подтянутыми, и испытывающими отвратительные муки. — Он несколько раз покупал у нас снадобья. Мы думали, просто чудак-буржуй. А оно оказалось вон как.       Андре завистливо прищурился.       — Да что такого ты сделал?       — Без обид, но что-то я не припомню, чтобы ты следил, как клиенты пробуют снадобья, и разбирался с особенно буйными. Ну, знаешь, с теми, что были недовольны эффектом.       Андре умолк, и по его извечно тупо и гневно выпученным глазам было невозможно понять, злился он или нет. Образовавшуюся тишину нарушил Реми:       — Слу-ушай… так он взял тебя из-за твоей… э-э, непоколебимости?       — Не только. Знание языков и математики делают свое дело. Но, наверное, да, из-за этого в том числе.       — Тогда, — Реми вытащил из кармана фотокарточку. — Твой босс, случаем, таким не занимается?       Может быть, солнце — тоже инструмент венценосного Монро. Чернила, которыми он ведет по телу Малека, оценивая, насколько того хватит. Сейчас — он незримой рукой проводит солнцем по глотке, дыхание спирает. Потом — небрежно мажет по руке Реми с фотокарточкой старухи, чьи ляшки перетянуты пряжками ремней, а лицо скорчено в эпилептическом припадке.       — Нет… — Малек нарисовал гримаску любопытства. — Откуда вы такое взяли? — Не забыл прибавить: — Я тоже хочу!       — Реми у местного юриста свистнул. У меня с каким-то парализованным дедком есть, вот смотри. — Ланс показал карточку, на которой обнаженная негритянка приближалась к парализованному дедку. Пеленки из-под него пришлось выбрасывать Малеку. — Папаня купил. Матушка, как узнала, что он куда-то все сбережения сдул, на несколько дней из дома выгнала! А я в его закромах нашел.       — Ха-ха, неудачники! У меня целый кусок киноленты есть! — хвастанула Гвендолин. Малеку стянуло грудную клетку.       Оставался Андре. Все уставились на него. Душный июньский день сменялся не менее жаркой ночью. Крачки и чайки назойливо гаркали над головой, копались в мусоре. Портовые крысы по ту сторону забора шарились среди крестов, а старый гробовщик плевал в разграбленную усыпальницу какой-то дворянской семьи.       Андре старательно нашпаклевал на лице равнодушие. Бросил настолько безразлично, насколько возможно было:       — А я завтра иду на съемки.       Малек со стоном уронил голову.       Вот бы он потонул с котятами.

3.

«Быстродействующее снадобье по подъему женского духа — три франка.

Средства по исключению вероятности непреднамеренного зачатия — один.

Крамольный отвар для мужского достоинства — три франка».

      У Малека имелась весьма вредная привычка — когда он находился в состоянии глубокой задумчивости, то потирал шрамик на лбу. Этот жест не обошел внимание Вивы.       — Откуда шрам?       — Отец, земля ему пухом, разбил мне лоб о прибрежные скалы, — рассеянно ответил Малек. Проще ответить, иначе как прилипнет — не отвянет.       — Зачем?       — Хотел научить плавать.       — М-м-м… — протянула Вива прочесывая дырочки от личинок человеческого овода. Несложно угадать, кому пришлось дезинфицировать результаты заражения.       — Суровый был.       — Мгм.       Продуктивный диалог. Малек мерил шагами комнату. Два-три, три по два, два-три. Что делать? Как объяснить боссу Монро, что…       Малек остановился.       А чего он хотел? Остановить Андре от съемок или трусливо спрятаться в тени, уговорив босса отказаться от ассистирования?       — Монро похож на твоего отца? — Голубые — не прозорливые, а дурацкие — глаза Вивы уставились на него. Малеку захотелось провалиться под пол и ее утянуть с собой.       — Нет. Да. Не знаю… Вообще с какого ляда ты спрашиваешь?       — Речь.       — Помню, — огрызнулся Малек.       Даже Вива порой была права: чтобы соответствовать боссу Монро, стоило выражаться соответствующе. Он постарался расслабиться. Да, Вива раздражала. Но она умела отвлечь.       — Дай подумаю. Отец был властным разгильдяем и придур… в смысле — не самым хорошим человеком. В его спальне не стояло ничего, кроме кровати. Еще висела богато украшенная гравюрка императора. По ночам я слышал оттуда стоны. На кухне висела копия медали, национальный флаг и герб Первой Французской Империи. Когда мне было семь, он заложил дом — проиграл в карты. Мало пил, много кутил — каждую ночь куда-то уходил, а приходил днем и предпочитал меня не видеть. Жил на широкую ногу, несмотря на то что денег у нас никогда не водилось. Носил закрученные усы. До самой смерти не продавал наусник. Учил меня арифметике и языкам. Ходил — как будто палку проглотил. Помер от падения кирпича на голову. Потом за мной присматривал старик Шарль, и я пошел работать к тетке Луизе. Всё.       Ветерок из приоткрытого окна не доходил. Молчание. Листы сборника пьес Вольтера почти не колыхались. Вива некоторое время ничего не говорила.       — А твой отец… какая у него была фамилия? Какая у тебя фамилия?       — Понятия не имею. Помню только, что на медали было выгравировано «Брюн». А на другой стороне «Мари-Анн».       Вива крупно вздрогнула, как от судороги, и замерла. Нечто вроде невыносимого ужаса, смеси страха и удивления. Такое лицо строят лишь когда тайну всей жизни вскрывают, а не фамилии поражаются. Она привстала на локтях и долгое время неверяще смотрела на него. Другого человека увидела перед собой. Поняв, что Малек под ее взглядом неудобно сжался, она снова откинулась на подушки.       — Удивительно, — пробормотала Вива. — И откуда этот прохвост Монро вызнал?..       — Не ставь «прохвост» и «Монро» в один ряд! — вспыхнул Малек.       Вива. Фи, Вива. Опять эта противная фифа прищуривает покрасневшие глазки. И странно смотрит на него.       — Тебя хотят выгодно использовать.

«Проститутка с района Пигаль унесла наркосодержащие препараты на сумму тридцать девять франков.

Работником Шарль вменяется в вину потеря груза в двадцать франков.

Поставщица Луиза Клеменс обманула недосдачей в пять снадобий».

      Андре не появился тогда на пороге конторы фирмы Монро. Вместо того пришел на следующий день вместе с Реми. Малеку не доставило труда понять, что за схему хотели провернуть друзья.       Прячась под подиумом, Малек не думал, что делал. Не задумывался. Слова Вивы, воспоминания о травянистых запахах в лавке тетки Луизы, игры в буль с ребятами, лето…       — Мы войдем? — переминался с ноги на ногу Реми, с порога оглядывая контору.       Босс Монро молча впустил их.       Особенно смешно держался Андре. С гордо поднятой головой, пучеглазый. Жаль, довольно быстро сдулся: осознал, что его дутая гордость тает перед блеском истинного величия босса Монро. Малек чуть не шмыгнул носом от восторга. Да, таким должен быть человек! Не вонючей тряпкой, мнящей о себе лишнего, жалким пшиком от человека — а самим благородством, непостижимым и тем более великим!       — Оплата за сессию — пять франков, — коротко изложил Монро.       — Так мало?! — возмутился Андре. — Да вы хоть знаете, сколько золотистых мы можем срубить, если выдадим вас и вашу вонючую конторку жандармерии?       — Заклада нет, оплата после работы, — коротко изложил Монро, перехватывая уже улепытывающего Реми. — Гримерные комнаты доступны лишь сотрудникам.       Оттуда как раз вышла Вива с двумя бутылями снадобий.       — Ох, — прощебетала она при виде мальчиков. — И какую планку ты на этот раз пробьешь, Монро?       Малек не мог не нахмуриться: откуда такое панибратское отношение к боссу?       Босс порывисто схватил бутыли и подал парням.       — Пейте. Раздевайтесь догола. На подиум. Ты, — он указал на Виву. — Как договаривались.       На полу лежал мышиный помет. Малек подумал, что если бы ему предложили съесть помет или смотреть из-под щелки, как друзья — бывшие друзья — пьют жидкость и раздеваются, он бы лучше съел мышиный помет.       Тетка Луиза торговала афродизиаками.       Деформированные женские стопы прошелестели по настилу подиума. Слышать их вместе с шлепаньем детских ножек — как совместить два разных мира. Одни Малек знает только на работе, другие — на каменистом берегу речки Морле. Но никак не вместе. Никак.       Слышались короткие точные приказы Монро. Босс всегда был лаконичен.       — Левый — вниз. Вивьен — на середину подиума. Правый — сзади. Вивьен, как договаривались.       Малек не видит, что происходит. Он просто знает: да, высшая категория. Да, то, чего боится даже он. И от этого знания хочется разрыдаться, как Гвендолин, когда он случайно порвал ее любимую куклу. Малек тогда не признал вины, но сейчас отдал бы всё что угодно, чтобы пасть ей в ноги, а не быть здесь.       — Вивьен, поза.       Щелчок.       — Правый, дальше.       Щелчок.       Он скребет пальцами по облезлому полу. Под ногти забивается мышиный помет с запахом мускуса. Малек считает, сколько крошек попало: одна, две, три, десять. Болит голова. Подиум скрипит. Четыре, восемь, шестнадцать. Жарко, из носу течет сопля.       — Левый, устойчивое положение.       Щелчок.       В открытое окно светит солнце. У солнца запах шафрана и кардамона, запах тления глубоко древнего дома. Фахверковые дома, вспоминает Малек, контролируя дыхание так, чтобы его не было слышно за дыханием тех, выше; имеет некоторую просадку в фундаменте. Просадка составляет…       — Выше.       — Ниже.       — Прямее.       — Дальше.       — Ровнее.       Из губы течет кровь — так как Малек больше не может терпеть это невыносимое, ужасное лето. Лето кричит чайками, детской мелодией уличной шарманки и Андре.       Закончилось.       Босс Монро проверил фотопленку — не испорчена ли, и двинулся в лабораторию для проявления. Андре и Реми ушли, Вива закурила тонкую китайскую трубку. Кажется, до того приняла сильную дозу морфия и уже клевала носом.       А Малек все еще не хотел вставать. Сильно болели локти. Колени, согбенные в одном положении на протяжении часа, натужно ныли, и комок волос Вивы щекотали в нос, но Малек ничего не чувствовал. Он просто лежал. Радовался: что затасканное, подаренное когда-то матерью кепи укрыло слезы, прикрыло глаза на свет божий. И дало ровно пять минут, чтобы выдохнуть и — встать.

«Пять франков вычесть из бюджета фирмы».

      Когда Малек выкатился из-под подиума, зазвенели колокола. Пять вечера.       Монро, оправляя галстук, как раз брал с журнального столика цилиндр. Две секунды — смотрел на Малека. Все остальные — смотрел на дверь.       — Правильно сделал, — сказал он. Что-то мертвое внутри Малека колыхнулось. — …Что сказал об их приходе.       Вива ничего с ними не сделала. Сделало снадобье, а она просто следила.

«Три — на реактивы для проявления снимков».

      Они пошли безлюдными улочками вечернего Морле. Город сжали в тиски каменноугольных мостовых, от тех тянуло жаром. Лестницы и эркеры, крашеные побелкой стены и выложенные камнем — они впитывали самое жаркое, самое влажное время суток. Вечером на улицы едва ли кто выходил, даже на площадь де Отаж.       Босс Монро пригласил Малека на вечерню.       Они вышагивали по нагревшейся мостовой. Босс Монро — крупной резкой походкой, осанистый и священный. А Малек — плелся, путаясь в собственных ногах, за ним. Руки болтались вдоль туловища — в отличие от босса он не ходил с тростью и не загибал одну руку в почтительном жесте, готовясь поднять цилиндр перед знакомой дамой. Малек вообще мало чем отличался от уличного мальчишки. Даже чувствовал себя таким же запятнанным, как Андре и Реми.       Бывшие друзья.       Звенели колокола церкви святой Мелании. Вива называла церковь готической. Звучало солидно, но Малек не видел ничего солидного в строгой симметрии башен, в нагромождении строго вертикальных деталей и форм, в целой армаде архитектурных терминов, в которых и сам отец путался, не то что Малек — по крайней мере сейчас не мог видеть. Возможно, потом увидит. Возможно, когда в голове перестанет взрываться химическая лаборатория.       Босс Монро снял цилиндр, и Малек, не задумываясь, принял цилиндр в руки. Наверное, они походили на господина и его служебного мальчика.       Внутри уже пели сто сороковой псалом. Жгли ладан в кадило. В рядок стояли монахини в черных сутанах, воспевая славу кому-то на латыни. Малек этого кого-то не знал и не хотел. Он почтительно занял место на скамейке подле Монро. Когда-то отец пытался научить Малека латыни, но Малек постоянно сбегал к старику Шарлю, помогать ловить рыбу и новые грузы.       Почему-то всё чаще вспоминалось детство.       Малек слушал исполнение григорианского хорала, а сам мыслями был — далеко. Еще недавно видел только цифры и чьи-то голые ягодицы. Теперь он сидел под крестом, точно покаянный, и смотрел через призму детства, как переливаются красные и синие витражи на груди босса Монро. Монро казался безнадежно далеким и высоким, его фигура тонула в тенях сводчатых потолков. В такие моменты он являл собой великана, а Малек — еще большего малька.       Священнослужительница вышла к алтарю. В ее руках — Священное Писание. Она начала читать:       — Деяния, глава 13.       Малек неудобно поерзал на скамейке. Никак не мог взять в толк, зачем босс Монро каждое воскресенье ходил на вечерню. Атрибутов церкви Малек на нем и в конторе не встречал, а назвать босса глубоко набожным не смел. Вряд ли босс вообще в кого-либо верил.       И тут задумался.       — Пройдя весь остров до Пафа, нашли они некоторого волхва, лжепророка, Иудеянина, именем Вариисуса, который находился с проконсулом Сергием Павлом, мужем разумным. Сей, призвав Варнаву и Савла, пожелал услышать слово Божие.       Наверное, босс Монро ни в кого не верил, потому что сам — как Бог. Лично для Малека, парадоксальный и неправильный. Малек не дурак — он всегда понимал, что делает неправильные вещи, зарабатывает неправильные деньги неправильным путем. Но если бы ему снова дали тот шанс под подиумом: съесть мышиные катышки, застрявшие под ногтями, или предупредить друзей об опасности, или выкатиться из-под подиума и просто сбежать — он бы не сделал ничего.       — А Елима волхв (ибо то значит имя его) противился им, стараясь отвратить проконсула от веры.       Малек думал, и глубокая, практически старческая морщинка пролегла на его лбу, сложив щербинками шрам.       Нет, даже если бы ему дали сто, миллион, тысячу миллион шансов — Малек бы ни секунды не задумывался. Всегда выбирал бы идти теми же путями.       «Давать шанс» — это что-то из лексикона Вивы. Наверное, так на него действовали разговоры с ней. Что это она пыталась пробудить — совесть? Ее у Малека никогда не было.       — Но Савл, он же и Павел, исполнившись Духа Святого и устремив на него взор, сказал: о, исполненный всякого коварства и всякого злодейства, сын диавола, враг всякой правды! перестанешь ли ты совращать с прямых путей Господних? И ныне вот, рука Господня на тебя: ты будешь слеп и не увидишь солнца до времени.       Ее, совесть, Малек потерял вместе с матерью, которая, как тот луч солнца, что преломляется в стеклянных витражах и падает на статуэтку Девы Марии, тянула его из самых мрачных времен в светлое будущее: теплая, милая, недосягаемая. Вива ошиблась в своем предположении: босс Монро походил на маму. Или что-то большее. Такое же святое, такое же далекое и возжигающее в груди желание двигаться вперед.       Только от мамы не осталось ничего, кроме кепи и мутного образа из детства, а босс Монро был живым, из плоти и крови.       — И ныне вот, рука Господня на тебя: ты будешь слеп и не увидишь солнца до времени. Двигаться вперед.       Незаметно, словно воришка, Малек поднял взгляд на босса: его недосягаемая фигура и ровная спина уходили в пространство церкви. Лица не видел. Это загадочная сущность, это падший ангел из начала времен — иного объяснения тому, кто такой Монро, Малек не видел.       Почему-то показалось, что он наконец понял, зачем Монро еженедельно посещал вечерню.       — И вдруг напал на него мрак и тьма, и он, обращаясь туда и сюда, искал вожатого.       Тогда Малек понял, что, чтобы не рассеиваться в беспробудной тьме, кричащей маленьким Андре и детской шарманкой, стоит каждую неделю ходить в церковь.       Прочищало.       Ай да босс Монро, ай да гений — всё он знал про Малека, как мысли читал! И еще больше стал он гордиться великим и победоносным боссом Монро.

4.

«Сто процентов выручки — материал высшей категории.

Два процента выручки — оплата актерам.

Один процент выручки — на врачей Виве».

      Малек вычищал из-под ногтей крошку мышиного пищеварительного тракта. Ему думалось, что было бы неплохо обучиться всесторонне: естествознанию, музыке, может быть, богослужению. Жаль только, что такой же страсти, как к математике, он ни к чему не мог питать.       Малек насвистывал псалом. Пожалуй, купит на заработную плату себе томик. Или возьмет у Вивы.       — Эй, Вива! — радостно позвал он. — У тебя не найдется Библии в гадюшнике? Ой.       «Ой» — и рот захлопывается. Опять лишнего сказанул. Он уже втянул голову в плечи, ожидая окрика по имени, но ничего. Вива, завернувшись в занавески, не шевелилась.       — Эй, Вива? — Малек настороженно подтянулся. — Ты… ты… умерла?       Сдавленный скулеж дал понять, что нет — не умерла. Правда, исходил он настолько глубоко, что предположение о скорейшем разрешении фирмы от нее имело место быть.       — Готовишься отойти к праотцам?       — Если бы, — простонала Вива и тяжело перевернулась на спину. — У меня малокровие.       — Есть ли какая-то болячка, которой у тебя нет?       — Оно снова накатило. — Вива закинула руку на лоб. — Я вышла посреди ночи в дамскую комнату, почувствовала головокружение и вдруг — темнота. А теперь лежу в зацепившейся занавеске.       — И лежи дальше. — Малек спокойно переступил через нее.       — Лучше помоги встать. Я запуталась.       — Вот еще, — хмыкнул Малек. За последнюю неделю он чувствовал лишь уверенность и гордость, радость вне смятения. — Вам, принцесса, стоит почаще ухаживать за собой самостоятельно.       — А что скажет босс Монро, когда войдет?       Чертовка. На улицах таких называют просто. Малек вздохнул и прошел к месту трагедии. Он мог уйти с улиц, но улицы никогда не уйдут из него. Хотя даже Ланс и Гвендолин от него отвернулись, точнее, он от них: еще бы, как встречаться взглядами с теми, кто теперь его друзьями не является, как и Андре с Реми.       Пыхтя и отдуваясь, Малек перекувыркнул тело Вивы. Глазам предстала бесстыдная фигура во вздернутой к груди ночнушке. Виве было лень даже поправить ее. Слава Богу, хоть в белье.       — И?       — Встану. Но попозже.       — Вставай быстрее, скоро босс Монро придет, — проворчал Малек.       Вива моргнула и опять посмотрела на него — так.       — Едва я упомянула Монро, ты подскочил как ни в себя.       — Каждый подскочил бы, услышь о боссе, — не придал значения он.       — Тебе нравится босс Монро?       — Мне твои допросы надоели. Не буду отвечать.       — Так нравится или нет?       Малек вспылил.       — Давай сыграем наоборот? Теперь моя очередь задавать вопросы. Откуда это? — Малек тыкнул ее в живот с бледной полоской поперек, — Откуда взялось? Сомневаюсь, что от жизни на шее босса.       Взгляд Вивы тут же потускнел, затуманился, а уголки глаз раскраснелись. Малек слегка попятился. Он был жесток, бесспорно, но девочек, даже Гвендолин, еще ни разу не доводил до слез. А если девочкой была старая дева за тридцать, то и вовсе…       Она наконец удосужилась прикрыть ночнушкой нижнюю часть тела, слегка повела плечами, как Малек иногда. Навернувшиеся слезы не шли, хотя рассеянная, подрагивающая улыбка и выдавала ее.       — Ах, это… милый, бывают в жизни огорчения. Инфекции, тяжелые роды. Всё бывает. И роскошная жизнь прима-балерины, и жизнь с неполноценным ребенком. И жизнь такая тоже — бывает. Поэтому и говорю, что ты еще маленький.       — Для чего?       — Для грязи. Ты, пока молодой, можешь сколько угодно отряхиваться, и потому с тебя как с гуся вода может сойти. А с меня уже нет.       Несколько секунд Малек смотрел на Виву. Бледную, растрепанную Виву: в ней уродства внутреннего было больше, чем красоты внешней. Он не знал, было ли это связано с бесконечными болезнями, которыми она периодически отравляла организм, или с образом жизни. Работой.       …Дверь фахверкового дома громыхнула слишком сильно. И еще долго сердце заходилось в смятении, и Малек в неясном приступе носился по тихому бретанскому городишке Морле.

«Потерян груз на сумму десять франков.

прим.: груз небольшой, но босс все равно просил им заняться. Зачем?»

      Штиль в Ла-Манше наконец закончился, и на некоторое время задул норд-вест. Ровно один день жители, а заодно и Малек, наслаждались Атлантической прохладой, питая надежду на скорые дожди. И тогда же задул горячий южный ветер. Пахнуло гарью — леса вокруг начинали гореть, пожарная служба сбивалась с ног.       Морща нос, Малек буднично слонялся по кораблику Шарля. Небольшая одномачтовая тартана не вызывала подозрений у береговой охраны. Никто не знал, какие тайны скрывала она в себе. Даже Малек не подозревал, каких еще клиентов имел хитрющий Шарль. И если раньше не интересовался, то теперь Малек был полноправным работником, признанным самим боссом Монро (поход в церковь лишь больше в том убедил), и ответственность на него ложилась соответствующая.       Малек расхаживал по корме всамделишным инспектором охраны. Старик же сидел, проверяя узлы на швартовых. Наверное, если бы умел говорить, многому научил бы Малека из корабельного дела. Возможно, в другой вселенной. Возможно, в неизвестной никому реальности.       — Шарль, что происходит? Почему я постоянно вижу в отчетах потерянные грузы?       Конечно же, Шарль молчал.       — Хорошо, я понимаю. Бывает всякое. Ладно. Ты полагаешь, что, раз столько времени воспитывал меня, то можешь и поплясать на костях. Я благодарен тебе. Нет, правда благодарен, не подумай, что я иронизирую. Но давай признаем, ни тебе, ни мне не хочется оказаться по разные стороны баррикад.       Солнце бесхозно кружило в ультрамариновом небе. Небо напоминало химикаты в лаборатории конторы. Малековское небо проявляло в негативе друзей прошлого и грусть минувшего.       Срываясь на крик, Малек, инспектор Малек, схватил старика за шкирку, потрясая листом с отчетом о потере груза.       — Ты этого хотел, Шарль?! Этого?! Чтобы твой воспитанник отрекся от тебя?! Плевать! Поступай как знаешь! Не начнешь работать нормально — выкину на корм рыбам в гов… мерзотное Средиземное море! А пока — это твое последнее предупреждение!       Малек отпустил старика и, гневно махая руками, двинулся в сторону церкви. Напоследок бросил:       — И кстати: что делать дальше по жизни, я нашел. А твоя помощь как всегда — болтовня с зеркалом!       Небольшая, но пылкая сцена подняла волнение на пристани. Моряки насмешливо зашептались. А старик Шарль, подслеповато мигнув на солнце, поднялся — проверить канаты на бушприте.

«Старик Шарль — предатель раз.

Реми и Андре — предатели два и три.

Они не признали меня. Не признали моего могущества и великой должности».

      Количество личных заметок на полях отчетов неожиданно выросло, но Малек контролировал их ход. Лишние — самозабвенно стирал. Нужные — благоволительно оставлял. Чувствовал, постепенно чувствовал, как бразды правления удобно ложатся в руку. Быть избранным босса Монро — нелегкая задача, однако он справлялся.       Пока солнце палило на и без того выжженные русые волосы, Малек вышагивал вдаль. Осматривал владения своей будущей Бретанской империи и думал, как бы выглядел флаг страны. Нет, точно не как отцовская Первая Французская. На его флаге красовалось бы больше черных кругов — как под глазами у босса Монро, красивые цифры и безусловная подпись внизу: «Subordination, inégalité, désunion». Может быть, в нем действительно было что-то от Наполеона III.       Он шел косыми, непроложенными тропинками через пригород. Вдыхал дух вольных полей и горящего торфа и думал, когда же пожары дойдут до его владений.       Пожар налетел скоро: в лицо прилетело правым хуком.       Малек больно ударился макушкой. Удар пришелся в шрам, а кепи отлетело.       — Ланс? — прошипел Малек, тяжело поднимая веки. Поджарая фигура высилась над ним, заслоняя солнце.       — Паскуда. Ты был там! Ты же работаешь с этим стервецом Монро, да?       — Не смей его так называть, — закусил губу Малек. Вива учила, что выражать непотребное количество эмоций — моветон. А ему без того пришлось накричать на Шарля. Как босс на подчиненного.       — Значит, я прав? — болезненно усмехнулся Ланс. Почему-то сделал шаг назад — как от тифозного. — Тетка Луиза видела тебя с Монро в церкви. Плетешься за ним собачкой. Я-то думал, что этот полудурок нашел в тебе. А теперь понял: он искал себе послушную псину, которая и глазом не моргнет, даже когда позорят его друзей.       Слабо запомнился короткий рык, который Малек издал, прежде чем броситься с кулаками. Его честь и достоинство уязвлены, и, как джентльмен без шпаги и пистолета, он вынужден защищать то единственное, что у него осталось. Наверное.       Посреди дороги, в каком-то засаленном пригороде. На их драку смотрели помидоры и огурцы, а деревенская кошка, испугавшись, выгнула спину дугой и убежала. Малек нанес несколько ударов промеж глаз, вспоминая болевые точки по работе: пах, соски, солнечное сплетение, глотка и множество-множество неровностей черепа, приносящих безупречную боль актеру. Когда Малек завершил серию не очень выверенных, но рабочих ударов, он быстро схватил с земли кепи и был таков.       Малек бежал по проторенным дорожкам в сухих и обезвоженных полях — и ему хотелось кричать. Восторг ли, радость ли, просто дикий волчий вой — не знал. Просто бежал, довольный, что наконец-то мог назваться тем, кто бы «соответствовал».

«Ланс — предатель четыре.

Луиза — подозрительная тварь. Проверить.

Босс Монро доверил ассистировать в съемках высшей категории целых три раза подряд. Успех».

      В последнее время жизнь Малека шла в гору. Ненужные люди отсеивались, нужные связи — приобретались. Босс доверял ему всё больше и больше. В один прекрасный день доверил бы и жизнь — но это было на грани фантазий. Малек предпочитал верить, что неприятные эпизоды то с одним персонажем прошлого, то с другим закончатся. И пусть он сам виноват в том, что сделал, и пусть его не радуют в лавке снадобий и на пристани рыбаков — он выше их.       А так как был выше, то чинил развалившееся кепи молча и с усердием.       Козырек отходил по швам. А после того как на него наступил Ланс в пылу драки — проклятая шавка! — на корпусе кепи появилось множество потертостей. После дефилирования Вивы Малек побаивался скопления дырок, поэтому в сторону корпуса старался не смотреть. Потом разберется.       Солнце плохо светило. Дом находился на отшибе, почти у самого залива, так что по утрам Малек имел возможность проветривать дом соляным воздухом и нырять с головой под воду. Никто не надоедал, ни единая душа не ведала о его скромном пристанище — красота!       Бодро застучал цокот копыт, смяли траву колеса. Малек ринулся к окну и не без удивления обнаружил обеспеченный экипаж. Седой кучер спрыгнул с козел, распахнул дверь кареты, чтобы из нее вылезла… Вива.       Малек чуть в обморок не упал. Помяни черта.       Хорошенькая, скрывшая недочеты за слоем пудры и летнего платья с лентами, она растерянно ступила на землю. Несколько раз перепроверила адрес и не очень уверенно крикнула:       — Малек? Ты здесь, Малек?       Отсутствие ответа грозило приставучим допросом на следующий день, поэтому он быстро подскочил к хлипкой двери.       — Что?       — О. Так ты действительно живешь здесь… — Вива опустила поднятую для стука руку.       — Да. Что-то надо? — нетерпеливо перебил Малек.       Несколько секунд Вива неудобно молчала. Поправила помпезный, весь в бисере и ушивках, зонтик, оглядела его владения.       — Но это же заброшенный дом.       Ветер гульнул по забросанному штукатуркой полу. Несмазанные ставни в унисон скрипнули, и даже любимый Малеком виноград, захвативший половину дома, почему-то встал на сторону Вивы — зашелестел. Он процедил:       — Добро пожаловать.       Вива снова ничего не сказала. Только тогда Малек заметил, что в руках она держала не только адрес, но и еще какую-то коробку.       — А, ты об этом, — проследила она за направлением его взгляда. Вива слегка помялась и, как будто не зная, что творит, показала коробку с шоколадными конфетами. — Держи. Дарю. Нет, я не хочу тебя травить. И не подумай только, что хочу извиниться за всё. Просто…       Малек едва ли вслушивался в ее болтовню, поглощенный представшей коробкой. Украшенная. Красная. Перевязанная ленточкой. В ней наверняка хранились дорогие шоколадные конфеты. А конфеты он никогда не ел…       — …просто для поддержания твоей работы, — закончила Вива. — Мы с месье посовещались и решили, что тебя нужно как следует поощрить за проявленное усердие.       Лучезарная и резко выделяющаяся, Вива вложила в руки Малека священную коробку — как эссенция счастья снизошла с небес. Затем бросила короткий взгляд на мятое кепи и развернулась.       — Ну, пока.       …Море билось о прибрежные скалы. На них когда-то Малек разбил себе голову. А теперь разбивает желудок, наедаясь, пачкаясь и плача от сладости вкусных шоколадных конфет.

5.

«Возможно ли, что Вива нормальная?

Босс дал оклад в двадцать франков. Сказал — повышение».

      Что-то нехорошее должно было случиться. Обязательно нехорошее. Уж слишком хорошо складывалась жизнь обычно загвазданного и жалкого Малека. Босс, будто намечая что-то, купил ему целый костюм: с пиджаком, рубашкой, жилетом и вельветовыми брюками. Малек всё больше походил на босса.       Его баловали. Малек знал это. Работал по паре часов в день, после чего Вива отправляла в гримерку, где долго ворковала, обмазывая его лицо кремами. Говорила, избавляет от прыщей — хотя прыщей у Малека было совсем немного. Ему зачесывали волосы на какой-то столичный манер, водили к танцевальному учителю и часто кормили сладостями. Как скот на убой. Так размышлял Малек. И как бы ни верил боссу и даже чуть-чуть Виве, нечто подсказывало ему выяснить, что здесь происходит.       Малек выпросил остаться на ночь в конторе, ссылаясь на дурное самочувствие. Босс качнул головой, а Вива, с усмешкой вспомнив жилплощадь Малека, сказала, что тот может остаться навсегда.       Часы тянулись за часами. Малек лежал, притворяясь спящим, на софе гримерки, а за стеной слышались шебуршания Вивы и Монро. В какой-то момент босс отошел, потом снова вернулся. Потом снова отошел. Малек уже почти задремал, но, поняв, что теряет счет, встряхнулся — пора.       Тихо-тихо приоткрылась дверь. Бесшумен был его шаг. Из коридора раздавались приглушенные голоса.       — …мальчику еще рано выходить в свет. Монро, как же ты не понимаешь?       — Я сам разберусь.       — Вечно ты так говоришь, — вздохнула Вива. В ее голосе проскочили нехорошие нотки. — Сначала делаешь, потом думаешь. Это же надо было! В тот раз, с теми мальчишками, додуматься запихнуть его под подиум…       — Это оказалось эффективно.       — Эффективно для чего? Что ты хочешь из него слепить? Или… неужели думаешь использовать парнишку для якобинцев? Монро! Ты стар, тебе не до политических игр. Вот похвалишься его родословной перед дружками из парламента, построишь интрижку во благо воцарения Империи, но никуда ведь дальше не зайдешь. Как всегда. Оставь моего мальчика в покое.       В голосе босса появились металлические нотки.       — Да, политические игры. Да, Третья республика. Которая долго не протянет. Но что есть более сладкое, что есть более изощренное, что есть более божественное, чем синема?       У Вивы была такая привычка. Когда не знала, что сказать, всегда молчала и задерживала дыхание, — Малек услышал тишину, страшную в разговоре с Вивой.       — Ты… да тебе действительно нравится то, что ты делаешь.       Нравится.       Малек вспомнил, что на завтра у него заказ с двумя девочками восьми лет. Босс наверняка попросит помочь.       Нравится…

«Люблю. Люблю свою работу. Люблю жизнь во всех ее воплощениях. Просто люблю. Даже страдание человека — прекрасно.

Раз».

      Глубоким безоблачным вечером они уехали. Все вместе. Это напоминало семейную поездку, если бы у Малека была семья. Довольно долго их катило по железнодорожным станциям до Орлеана. Спрашивать, для чего они едут, не стоило. Просто — не стоило. Если сказали по работе, значит, по работе. Но чем дальше они отдалялись от солнечного Морле, чем больше южные деревца сменялись раскидистыми дубами и чем меньше пахло соленым бризом — тем более неуютно становилось Малеку.       В других городах он никогда не был.       Выйдя из поезда, Малек дошел до гостиницы на негнущихся ногах — всё пытался унять дрожь при виде людей, людей. Бесконечных площадей, площадей, и всего такого незнакомого — страшно незнакомого.       Получалось плохо.       Вива заметила, как непривычно потряхивало Малека, но тот лишь отмахнулся — надо стерпеть, стиснуть зубы и подтвердить готовность служить фирме и своей маленькой Бретанской империи. Тем же вечером Малека обрядили в новенький костюм. Малеку зачесали назад непослушные волосы и избавили от кепи, в котором он прятал взгляд. Малека, намыленного и отутюженного, посадили в экипаж наравне с Монро и Вивой. И они покатились в светоносный особняк.       Чинный кучер помог выйти. Даже шепнул: «Крепитесь, господин». Почему Малека назвали господином, он не понял.       Все втроем они прошествовали лестницами ко входу. Там под лепниной, свечами, коврами, статуэтками, ампирами, купидонами, панелями красного дуба, двустворчатыми дверями, парадными ливреями и важных хохотов встретил дворецкий. Босс что-то быстро сказал, и у того загорелись глаза.       Важно выпрямив спину, дворецкий проводил гостей до главного зала, двери которого распахнул с зычным криком:       — Прибыл месье М. Монро с супругой Вивьен Монро и приемным сыном Маркеллином Брюном!       У Малека отвисла челюсть.       Десятки напомаженных глаз и лиц впились в него. Как коршуны. А он что? А он — ничего. Совсем ничего не знал.       — Закрой рот, — шепнула теперь не взбалмошная Вива, а благородная Вивьен. — Неприлично в высшем обществе.       Закрыть — слишком легко, когда на тебя смотрят люди — большие люди, важные люди. Малеку, глупому маленькому Малеку, вовсе не Маркеллину, поплохело. Не в силах сказать об этом, он ухватился за юбку Вивьен, как маленький ребенок. Важные, большие люди стекались к нему. Они махали веерами, трепали шейными платками, постукивали тростями и непременно цокали на Малека.       — Брюн… Брюн! Неужели потомок маршала?       — О, босс Монро, вы, как всегда, на высоте!       — Принять в семью и сделать идейным преемником — как умно! Поступили так же, как ваш отец с вами?       — Какой-то он маленький. Хорошо кормите?       — Сама святая скромность. Босс Монро, вам стоит чаще выводить его в свет, — усмехались неизвестные.       Было очень страшно. Малек пугливо блеял приветствия, если к нему обращались, и на том его навыки кончались. С ним пытались развязать разговор, расспросить о жизни и будущих перспективах роялистского течения — а Малек молчал. И долго, не моргая, смотрел на собеседников, пока те не отходили, презрительно морщась.       Он чувствовал себя неполноценным.       От него отстали — тогда Малек смог спокойно выдохнуть. Хотя и чувствовал себя пришибленной мухой. Босс даже не посмотрел на Малека. Так — пустое место. Только подошел к Вивьен и коротко шепнул: «Разберись с ним».       Светский раут продолжался. Вивьен налила Малеку воды и отвела в дальний угол, к портьерам. Там, дождавшись, когда Малек напьется, она осторожно присела на один уровень глаз. Малек смутился: зачем она так внимательно и по-доброму посмотрела на него? Затем оглянулась на зал и зашептала на ухо:       — Здесь собираются последние оставшиеся бонапартисты, которые хотят вернуть власть Империи. На деле — кучка баранов, которых выгнали из Масонской ложи. Называют себя якобинцами, думают, что так возвращают статус политического салона из прошлого века. Впрочем, не все знают о сущности местного контингента. Видишь американца рядом с Монро? Он дал на пробу прототип камеры, на которую мы сейчас фотографируем. А вон тот хлыщ, одетый на манер бриташек, наш клиент. Тот еще фрукт…       Вивьен долго и терпеливо объясняла ему, кто находится в зале, и под ее спокойный, размеренный голос Малек постепенно обретал умиротворение. В конце концов он осмелел настолько, что на вопрос Вивьен принести еще воды вызвался сам налить себе.       Он шел, и под его ногой расступалась сама уверенность. Действительно, что такого? Это было ожидаемо. Малек — наследник самого босса Монро! Он — достоинство фирмы, его лицо. Нельзя падать в грязь. Он будет держать планку до самого конца!       Малек как раз легким движением брал бокал воды, когда увидел в метре от себя девушку. Его лет, в ушитом платьице с бантами. Вот отсюда он и начнет покорение светского раута.       Он было раскрыл рот, как вдруг девушка обернулась.       — Г… Гвендолин? — выдавил Малек.       Гвендолин зарделась и опустила голову. К ним тут же подскочил какой-то хлыщ под сорок, на которого показывала Вивьен.       — Месье, не думайте, что ваша фамилия оправдывает неразумное поведение. Постыдились бы приближаться к помолвленной британской баронессе.       — Баронесса? — снова как-то глупо выдавил Малек.       — Вы что же, с Луны свалились? Только дурак не слышал о случае виконтессы, что нашла свою пропавшую дочь. Бедная, на днях потеряла единственного сына…       С каким-то бессилием Гвендолин смотрела на Малека, а Малек не понимал, как отвечать ее жениху. Она словно пыталась сказать, что то не ее судьба. В ней Малек видел отражение себя — такого же потерянного, такого же оказавшегося в ненужном месте в ненужное время. Хлыщ противно приобнял Гвендолин за талию — в Малеке проснулось глубокое чувство уродства: он морщинистый, он отутюженный. А Гвендолин — такая Гвендолин, залпом выдаивала столько бутылок, сколько этот хлыщ весил. Почему она не могла дать ему отпор?       Пол под ногами Малека поплыл.       Его вовремя поддержала со спины Вивьен.       — Месье, — приветствовала она. И походя издевательски прибавила: — Все еще неровно дышите к юным мадемуазель?       — Мадам Монро, что-то не так? Разве вам не знакома данная практика с точки зрения материнского расчета? — ухмыльнулся хлыщ.       — Не возводите напраслину, месье. Своего мальчика я отдала законному отцу. Вы видите, к чему это привело.       Малек нахмурился и сжал юбку Вивьен.       — К законному отцу? — наседал хлыщ. — Это к кому же? Иностранец? А может, — как его все называют? — босс Монро? Или разоренный потомок маршала? Просветите, я путаюсь в ваших мужьях.       Паркет, люстры, бокал воды, Гвендолин. Заложенный отцовский дом. Медаль с надписью «Мари-Анн Брюн». Мужья Вивьен. Законный отец. Замеревшая на софе Вивьен, когда он рассказывал об отце. Неполноценный ребенок. Странности Малека. Полузабытый образ матери и подаренное кепи. У Малека помутилось перед глазами; он, как во сне, поднимал голову на Вивьен, промаргивался — набухли слезы. И в их водянистых гранях, преломляясь, плясали вокруг нее блики люстр. Как у Девы Марии в той церкви.       — Почему?       Он говорит «почему». Не может выдавить что-то большее, чем «Вива», поэтому говорит «почему». У Малека стабильно держится насморк, поэтому он успешно ретируется, надеясь, что насморк в приличном обществе считается достаточным предлогом. А сам, минуя коридоры, галереи, ватерклозеты видит, как слипаются в одно бедная проданная Гвендолин, неприятный хлыщ, раздосадованный босс Монро, люди, люди, люди… И Вивьен.       Жалкий, маленький Малек трясется где-то на веранде великолепного особняка. И пока трясется, вдруг понимает: не хочет больше быть таким. У него есть его пророк. Есть босс. Есть Маркеллин Брюн.       Мар-р-ркеллин. Имя для сильного человека. Статного, с красивыми руками, а не чернильными грязными тяпками, в шляпе, костюме и целой фирмой за плечами. Повелитель Империи, надежда всех.       Мар-р-ркеллин. Не Малек. Маркеллин не слышит, как к нему приближается та, что должна была быть матерью. Она обнимает его, просит прощения, обещает, что не оставит его больше и перестанет следовать воле Монро.       Мар-р-ркеллин. Вивьен клянется, что найдет, как сделать их жизнь лучше.       — Ты же слышишь ее, совесть? Не слушай Монро. Слушай то хорошее, что есть в тебе.       Они сидят в хорошем особняке. В новом городе. На них дышит парк в английском стиле и герань — не очень свято, не так, как с Монро. Тогда Маркеллин спокойно смотрит на Вивьен, но ничего не говорит.       Ведь наследник великого рода должен взвешивать каждое слово.

«Люди напрягаются при виде меня. Люди раскланиваются при виде меня. В глазах их я — сын Монро. В глазах своих я — действительный потомок Монро.

Два».

      Они вернулись в Морле. Вивьен сама не своя. Она безобразно мечется по комнатам конторки, собирает скромные пожитки, готовясь к переезду. Но Монро не объявлял о смене адреса конторы.       Пока она бесится, в воскресенье, до вечерни, приходит посылка с письмом. Тетка Луиза сообщает, что бросает лавку и сбегает с Шарлем на тартане в Грецию. «Потонувший» груз они продадут знающим людям.       В посылке лежит чуть не задохнувшийся котенок.

«Я повторяю себе: хочу быть выше всех. Хочу быть лучше всех. Хочу быть императором, на которого молился отец. Хочу воцарить в Бретанской империи монархизм, свергнуть до демократизма, на их костях построить социализм, а потом пролить шампанское ради анархизма. Так будет правильно, я это знаю.

Три».

      Вивьен будит его в полночь — растрепанная и больше похожая на Виву, чем на Вивьен. Но Маркеллин ее уважает, и потому встает с софы послушно, не беспокоя спящего котенка.       — Да? Что-то случилось?       — Мы уходим.       — Почему?       — Монро. Он… — Она закусывает язык и присаживается. Смотрит внимательно и бережно — как она всегда смотрела в его глаза. — Месье хочет использовать тебя в своих целях. Он что-то замышляет, малыш. Нам нужно найти безопасное место.       — В Орлеане?       — Можем и в Орлеане, — терпеливо произносит Вивьен. — Но лучше дальше. В Греции, например.       Маркеллин прищуривается и окончательно встает с софы. Когда он встает, то возвышается над Вивьен, как патриарх. В темноте ее фигурка кажется ничтожно маленькой.       — А… вот оно что.       Молчит.       — Я позову Монро.       — Нет, стой! — Вивьен цепляется за его рукав и хочет потащить назад, но слишком слаба от малокровия и морфия. — Малыш, прошу! Я уже столько раз пыталась сказать тебе: Монро опасен. Он псих, ты сам это понимаешь!       — Понимаю. — Он идет дальше. — Но предпочитаю остаться здесь, чем трусливо сбежать.       — Ты хочешь до конца своих дней жить здесь и фотографировать… уродовать людей? Перепродавать их?       — А что если хочу? — раздраженно бросает он. — Что если это — единственное место, где я чувствую себя на высоте? Что тогда?       Он тащит ее по коридорам конторы, она цепляется за его рукав и тянет, тянет вниз. Маркеллин плохо видит и мало различает углы, из-за чего несколько раз больно бьется.       Выходят они в студию каким-то единым организмом. Вивьен — будто паразит. В окно светит луна, и ее тусклый свет окрашивает контору серебряным. Всё в тенях.       Но даже так не заметить, как отделяется от потрескивающего кинопроектора фигура, невозможно.       — Монро, — отзывается Маркеллин.       Монро не отвечает.       — Наша Вивьен саботировала фирму. Но я не держу на нее зла. Отпусти ее.       Вивьен отстает от рукава Маркеллина и пытается сжать кулаки, вот только движение выходит слабым, мятым. Она на исходе сил. Маркеллин думает, что лучше сжалиться над бедной женщиной и позволить исполнить маленькую мечту о дерзком побеге. Пусть она тихо угаснет где-нибудь на Кипре, а ее прах омоет Средиземное море.       Правда, вместо Средиземного моря с Маркеллином говорит Монро — впервые за почти год службы напрямую:       — Эта женщина больше не наша Вивьен. Она тянет тебя на дно.       Он выходит из угла, и только тогда Маркеллин замечает в его руке револьвер.       Маркеллин пятится назад, сердце пропускает удар. Он пятится назад, роняет потекшую соплю. Вивьен дрожит от ужаса и еще бог знает какой лихорадки; одновременно с тем Монро зажигает свечу на журнальном столике.       — Ты мой преемник. А значит, будущий творец синемы. Урок первый: выстраивай сцену. Свет.       Крупный, порывистый шаг не вызывает у Маркеллина ни капли восхищения. Он не дуется — он сдувается, он проваливается в тонну молитв по Библии и страхе за себя.       Монро касается походя уже работающего проектора.       — Камера.       Когда Монро смотрит так, всех сдувает на своем пути. У Маркеллина — сдувает рациональность.       Остаточным движением, таким тонущий хватается за соломинку, Маркеллин подрывается к окну. Он путается в длинных полах шелковой пижамы с Ближнего Востока. Что-то такое припоминает: когда в последний раз бежал мужик с топором — он бросался к окну. Вивьен кричит: «Стой!» — и торопится за ним. Когда-то она бежала так в одном пеньюаре, а теперь — при полном параде. Вивьен в пеньюаре. Как смешно. Мерзкая крикливая женщина, вечно больная и беспринципная, этими же самыми руками, которыми она тянется к нему, давным-давно нацепляла кепи на голову и танцевала еще не тромботическими ножками. Маркеллин раскрывает глаза — вспоминает. Это случайный и такой далекий отголосок памяти: кухня, на стене — национальный флаг, и усатый, раскуривающий трубку отец довольно попыхивает на женщину в лучах утреннего солнца. Она простовласа, по ее плечам спадает каскад русых волос, которые прикрывает смешное кепи на макушке. Как реконструированная фреска, она возникает из-за дыма — светлая, теплая, недосягаемая — и стоит в позе арабески.       Когда до окна остаются считанные миллиметры, под ногами Маркеллина прошмыгивает мышка, и он пугается. Нога неловко подворачивается. В полете вниз он успевает заметить босса Монро. Теперь — просто Монро. Дьявол во плоти, вызванный магией света и камеры, идет крупной, размашистой походкой и поднимает револьвер перед собой. Монро — великий и непостижимый. Властным движением взмахнул когда-то в лавке тетки Луизы, кидая на прилавок несколько банкнот. Он тогда сказал, что берет вместе со снадобьями и мальчика, а Луиза отказала. Сказала, что не торгует людьми: мальчик, Малек, сам по себе. Сам по себе.       Падая, он видит, как Вивьен бросается к нему, забыв про Монро с револьвером позади. Малеку-Маркеллину квакают под мостками лягушки, когда он думает, чем хочет заниматься по жизни. Ему читает монахиня Деяния о лжепророке, и сильно пахнет геранью на веранде, где давно исчезнувшая мать шепчет о совести. А сейчас — он падает, и Монро взводит курок.       Выстрел — а Вивьен перекрывает тело Маркеллина своим.       Выстрел — а свистит со звуком таким, с каким до Маркеллина-Малека доходит осознание. Пли! Пуля врезается в кожу. Она рассекает хребет. Она делит по чертежу то, что так долго висело на шарнирах тела.       Потолок у них дурацкий, думает Малек-Маркеллин. И контора — тоже. Фирма, фотокарточки, ужасная система. Еще и кино это. Маркеллин лежит, слыша, как из Вивьен — из мамы, выходят последние булькающие вздохи. Что-то влажное и холодное дотрагивается до его щеки — ее ладонь. И камеры дурацкие. И мыши надоели. Он опускает глаза, встречаясь с улыбкой мамы. Из ее рта тянется струйка крови, она силится что-то сказать. Но у нее прострелено легкое.       Маркеллин улыбается в ответ. Ее свистящим, затихающим потугам сказать, хрипам и слезам на глазах — ее попытке сказать, что он свободен.       В конце она почти не хрипит, только ее улыбка медленно гаснет и голубые глаза стекленеют. Так же, как в воспоминании: женщина падает из позы арабески, задыхаясь в парах курева, разражается ссора, и маленький Маркеллин снова отбрасывается на периферию мира, где ему кажется, что он неправильный и странный дурачок, помешанный на цифрах, ведомый, и оттого еще более глупый.       Несколько секунд он просто лежит — с трупом мамы. Не плачет. По крайней мере он не несчастлив — даже с трупом мамы на груди. Он сам по себе.       Душимый совестью Маркеллин встает и бережно кладет тело мамы, закрывая ее глаза.       К нему подходит Монро.       — Урок второй: выбирай только лучших актеров. — Монро выключает механизм аппарата. Вытирает руки платком, небрежно бросает в лужу крови, спешно образующуюся под телом мамы. — Так делается хороший фильм. Тебя предстоит еще очень многому научить, — и кладет руку ему на плечо. Говорит тихо, как увещевают только дьяволы: — …месье М.       Маркеллин вскидывает голову, внимательно, нахально смотря прямо на Монро.       Месье Монро — это мерзкий старикан.

6.

Проспект Эило, кафе

Париж

11 ноября 1918 г.

      Ясный и праздничный день. Улицы усыпаны розами, в воздухе витает аромат шампанского и пороха. Десятки штыков разрывают небо, им рукоплещут счастливые лица с балконов парижских домов. Площадь Трокадеро озаряется тысячами улыбок, радостных криков и поздравлений, по улицам маршируют солдаты — не на войну, а от нее.       День победы.       В небольшом кафе на проспекте Эило ерзает на стуле журналист. Он нервничает не только от факта, что не может выйти на улицы вместе со всеми из-за назначенного интервью, но и из-за самого гостя. Гость кажется великаном, восседающим напротив журналиста с непоколебимым величием, свойственным только королям древности. Он поглаживает на коленях старую мурлыкающую кошку — руки у него красивые и аккуратные. Гость попивает кофе и смотрит на уличные движения с долей светлой меланхолии. Или нет. Непонятно — по глазам гостя, глубоко посаженным и темно-зеленым, мало что возможно сказать.       Рядом с ним журналист чувствует себя мальком.       — Итак, месье Монро… вы, м-м, согласились дать сегодняшнее интервью, чтобы поддержать матерей солдат на западном фронте. Однако… — журналист замялся. Сидеть рядом с ним — подобно демонстрации своей порочной натуры перед Господом Богом. — Полагаю, поддержка пришла, откуда не ждали. Война закончилась. Так что…       — От своих слов я не отказываюсь. — Месье Монро хлебнул кофе и поморщил лоб. — Правда, думается мне, из всего арсенала удивительных историй, на этот раз я достану самую интригующую.       — Действительно? — воспрянул духом журналист и потянулся за блокнотом. — Позвольте! Позвольте! Месье Монро, что же вы — член парламента, меценат, гуманист, зампрезидента Французского математического общества, благотворитель строительства базилики Сакре-Кёр на Монмартре, основатель фонда помощи жертвам войны, хотите нам поведать? Как вы достигли подобных высот?       Чашка тихо стукается о блюдце. Эйфелева Башня празднично улыбается триумфу народа, шествующего вперед в будущее. Шрам на лбу месье Монро разглаживается, и он тихо произносит:       — История эта берёт начало в определенной фирме определенного характера города Морле в июне 1898 года…