Свет! Камера! Пли

      Тема: Я сошью тебе новый кошмар       Определенная фирма определенного характера       Город Морле       июнь 18XX г.       — Три франка на распространение… Шесть на печать… новые камеры… увеличение трат за месяц. — Малек почесал грязным пальцем шрамик на лбу. Корявое кепи съехало набекрень. Малек не заметил. — Пятьдесят сантимов на снадобье…       Игриво взвизгнула женщина в гримерке. Шорох юбок, топот босых ног поветрием пронеслись мимо. Малек от задач не отрывался. Сосредоточенный малый: носом сопел, натужно цифры выводил. И на насморк не отвлекался, и на Виву — в одном пеньюаре.       — А ты догони, а ты догони! — весело дразнила она, уворачиваясь от топора.       — Дрянная баба, — сплевывал работник.       Может быть, стоило прикрыть окно. Малек шмыгнул носом — да, насморк не отставал. Пожалуй, что цокот экипажей за окном и вой церковных хоров тоже — мешали.       В их надушенной квартире в последнее время паслось слишком много неприятных ароматов. Наверное, по их вине нос и тек. Малек подумал, что не стоило снимать помещение в фахверковом доме. Все же, кроме внешнего фасада, ничего приятного в нем и не было. Пыльно. Душно. Не обжито. Пространства много — работнику есть место где побегать.       Когда Вива захлебнулась вместо смеха личинками подкожного миаза, Малек наконец встал и закрыл окно. Дуло — пожалуй, да. Негоже лучшему работнику месяца болеть. Лучший работник месяца (по мнению самого работника) теперь птица иного полета — ему не до того, чтобы шляться с мальчишками по крышам да бриоши таскать!       Гордо выпрямившись, Малек отер пот со лба — ну вот, теперь жарко — и повернулся назад.       Однако вместо благодарности за спасение чужой жизни получил плевок в ботинок и топор.       — Я!.. С вами! — вопил работник, задыхаясь от ярости. — Так… Больше… Не работаю!       И с криком: «Дурдом на выезде!» — в сердцах хлопнул дверью. Вива все еще откашливалась, приходила в себя. Глянула в сторону ушедшего — но не с огорчением и сожалением, а привычно, как Малек. Дурдом. Да.       Но они же как-то свыклись.       И поэтому всегда ждали момента. Момента, который ждали больше всего на три, два… один:       — И… снято.       Когда босс Монро отойдет от киносъемочного аппарата.       Монро. Монро, Мон-ро, Монро! — восторженным криком хочется надуться Малеку, едва видит его, и он надувается. Надувается складочкам его безупречно подобранного костюма-тройки, гордится лоснящимися, согласно последнему писку цирюльника, волосами — они не шелохнулись ни при выдохе босса, ни при его порывистых, крупных шагах. Люди пятятся, видя, как на них наступает Монро, а Малек раздувается и хохлится. Это же его босс — его гордость, его счастье, что выпала честь работать с таким человеком.       Босс сминает шагом пол из хлипкой осины, и его бы впору называть мсье, но Малек, как и все его знакомые, работники, коллеги, прохожие и даже буржуи, коротко все блеют вслед: «Босс».       — Мсье Монро!       …Все, кроме Вивы.       — Мсье Монро! Так дальше продолжаться не может! Куда годится нанимать для такого дела всяких проходимцев с улицы? Ах, да что я: куда годится счетовод-малек? Ему тринадцать, мсье! Тринадцать!       Как только Вива закрывает поток безудержной речи, тогда только босс Монро заводит руки за спину. В комнате, надушенной и душной, разом становится холодно. Окно и шум повозок как-то резко забываются. Печатная машинка съеживается до размеров ставки по процентам. Процент перерезает себе горло топором.       Тогда босс глядит на Виву. С глубоким безразличием.       — Я тебя услышал.       Малек снова надувается — ай да босс, ай да молодец! И радостно садится за письма:       «Для мсье Камбона Поль       от М.       Для мсье Анриско Анри       от М.»       Рабочие дни Малека шли следующим образом.       Малек сидел в конторе, выводил загогулины и крючки, а в двух метрах от него, неизменные в своем мастерстве, восседали дамы Вивы. Одна, изысканная патлатая куртизанка, ложилась, распластав волосы и члены обнаженного тела по полу. Другая, черноокая армянка (возможно, краденая), восседала над ней на небольшом подиуме в самой постыдной позе, каковую можно было себе представить. К счастью, лучший работник фирмы уже давно имел имуннитет к подобным непотребствам.       Такой товар босс Монро, держа дареный прототип Кодак Брауни, называл третьей категорией.       — В вас нет глубины, — говорил он.       Второй категорией называлось то, что как минимум имело «художественную постановку». К ним босс приписывал участие молодых оборванок, попавших «впросак». Так выражалась Вива. Никто не знал, откуда она, вечно больная и редко трезвая, являет в контору свежих натурщиц.       Им босс предлагал следующее. Обладательницам кожных заболеваний, бережно, почти даже нервно, натягивал бородавки, папилломы, висячие родинки (лучше и чаще всего, если оные находились в интригующих публику местах) и подносил ножницы. Одним кадром он просил снять натяжение уродства. Вторым — его срез ржавыми ножницами. Посетительницы позже заражались столбняком и попадали в первую категорию.       Перекошенных в невыносимой корче больных привозили крытыми повозками. Затем — на излюбленный подиум, где больных оставляли в одежде во всех местах, кроме причинных. Малек, буднично запивая сладкую бриошь чаем, наблюдал со стороны за крутящимися в орбитах глазами. Механизм Кодака освещал спазматические личики и раздвинувшиеся безумно рты. На поздней стадии заражения больные были, по мнению босса, особенно прекрасны: остекленевшие куклы, будто переломав фарфоровые ножки, замирали. Деревянная спина неестественно выгибалась, руки кататонически выворачивались — касательно данных фотокарточек клиенты присылали самую положительную обратную связь. В основном по поводу бюста моделей.       А для высшей, выше даже первой, категории босс уже не приглашал дам, предпочитая брать сифилисных мужчин. Один мужчина с дутым шанкром на языке, другой мужчина, обычная женщина…       Уж в такие моменты Малек уходил. Сладкая бриошь в горло не лезла.       Малек отходил в гримерную комнату. В ней за туалетным столиком пудрила носик Вива.       — И как ты этот позор смотришь? — фыркала Вива. — Отвратительно.       — Но ты сама в этом участвуешь.       Вива гордо отложила пудреницу на краешек стола. Из-под длинных ресниц посмотрела на него странно:       — Да.       Помолчала.       — Нет, ты не поймешь. Слишком маленький еще для такого.       — А вот и нет. — Малек насупился и недовольно сунул руки в карманы штанов. — Знаю, почему ты за боссом Монро увиваешься. Влюбилась в него, вот да. Как пить дать влюбилась.       — Ах, Малек, — Вива встала из-за столика и покачивающейся походкой двинулась к нему. Погладила по виску, прошептала: — Если бы в мире взрослых всё было так просто.       Вива. Вива, фи, Вива. Удивительно, но она появилась в фирме задолго до Малека — хотя именно он являлся лучшим работником. Это подлое и низкое создание, на счету у которого было больше грехов, чем у Сатаны. Сатана увивалась за боссом, высасывала душу замечаниями. Конечно, Монро не слушал.       Разговоры, подобные этому, проходили день за днем. Вива фыркала его чувству прекрасного, а Малек фыркал ее существованию как особи человеческого вида.       — Зачем ты это смотришь? Иди, вон, посыльным мальчиком поработай.       — Что хочу, то и творю, — морщился Малек, намывая полы.       — Дурак ты, Малек. Большой дурак. Работаешь и не знаешь, за что работаешь. Скажи, ты хоть раз задумывался, зачем ты здесь?       — Ради босса Монро, — не задумываясь, ответил Малек. — Немного ради цифр. Люблю их считать.       — Изволь, что же производит и продает Монро?       «Товар», — хотелось ляпнуть, не думая. Но на этот раз Малек задумался. Одна синема за неделю. Пять снимков второй категории. Десять — для самой низшей, третьей. Итого: пятнадцать. Не знал.       Она подсказала:       — Кош-мары. Мсье Монро производит кошмары. Страхи и мерзость, подлое и низкое. Всё порочное, что бывает в мире. Человечество открыло фотографию, а вместе с ней — вещественное доказательство осуществления кошмаров. А скажи — что есть еще более интригующее, еще более волнующее, чем возможность потрогать страх руками?       Молчание. Страх Малека — пустота в разговоре с Вивой. В такие моменты она кажется почти умной.       Тряхнув головой, он опровергает заявление — пытаясь уподобиться боссу.       — Мы снимаем людей. Голых, больных и некрасивых. Вот и всё.       — Ну не скажи, — рассмеялась Вива, поднимая ножку, всю какую-то зажатую и стиснутую. В красных, мозолистых костяшках, с деформированной косточкой большого пальца. — Я-то еще красивая.       — Много берешь на себя, значится так. И вообще, базар у тебя гнилой.       — Маркеллин! — гневно прикрикнула Вива. — Речь.       Малек прошипел что-то невнятное, но замолчал. Схватившись вновь за тряпку, принялся считать, сколько досок сегодня промыл. Осталось двадцать восемь, потом можно выйти из комнаты — съемки снаружи закончатся. Босс Монро сегодня снимал высшую категорию материала. И на это у Малека пока кишка была тонка смотреть.       Звонили колокола собора. Вива набивала опиумную трубку.       Двадцать семь, двадцать шесть.       — Не называй меня так, — буркнул Малек.       — М?       — Не называй. — Он сжал тряпку в руках. Козырек кепи закрыл глаза, и Малек был ему за это очень благодарен. Старые вещи — самые надежные вещи. — Не люблю это имя.       Она вновь рассмеялась, а Малек подумал, что было бы неплохо накопить на учебник и подучить расчет процентилей.       «Имя сеньор Монцио Рорино — использовано три раза.       Имя герр Мондрих Рохан — использовано пять раз.       Имя сэр Монтгомери Ройтон — использовано шесть раз».       Беспризорники смеялись, поднимая листок с именами из печатной машинки. Машинка, бумажки, большие кошели — бывшим собратьям Малека они казались такими далекими, но такими удивительными явлениями из другой жизни. А сам Малек:       — Делец, парень! Странненький, но делец! — восклицал их старший, шестнадцатилетний Реми.       Они сидели на невысоком каменном заборе кладбища Сен-Шарль, на углу Рам Сен-Николь и потягивали стащенный ловкими ручонками Реми портвейн. Андре, расчетливый скряга, ревностно отслеживал, сколько каждый отпил из бутыли. А сам Реми, чистокровный бретонец, ругался на галло и всё восклицал:       — Вот так счастье на голову свезло! Работаешь днями и ночами, с нами не видишься. И где ты только нашел этого Монро?       — Босса Монро, — важно поправил Малек, приосанившись. — И нигде я его не находил, он сам меня нашел.       Андре присвистнул.       — Экая птица. Все-таки стал отпрыском Наполеона III? И как? Уже вижу, как к твоей халупе подъезжает бронированное ландо, забирает под покровом ночи на военный бриг и где-нибудь в Чизлхерсте личный секретарь объявляет тебя новым президентом Франции.       — Ну тебя, — толкнул его локтем Малек. Но сам не удержался от смешка. — Было и было. Я уже лет пять как не притворяюсь племянником Третьего, а ты всё помнишь.       — Так что, что? Откуда взялся этот твой? — припрыгивал от нетерпения Реми.       — Увидел, как я помогаю тетке Луизе лавку вести, — сказал Малек. Он покачал ногой, свесившись с забора. Снова закат. Жаркое, плавленое июньское солнце катилось за пригорок. Угрюмые тучи ползли на запад, к бесконечным полям. Особенно яркий луч чертил по холмам воздушную полосу, в которой Малеку виделся чертеж. Таким босс Малек украшал тела дряблых старух. По этим линиям он ориентировался, в каких местах поднять кожу щипцами, чтобы болезненно воющие бабки показались клиентам одновременно и подтянутыми, и испытывающими отвратительные муки. — Он несколько раз покупал у нас снадобья. Мы думали, просто чудак-буржуй. А оно оказалось вон как.       Андре завистливо прищурился.       — Да что такого уникального ты сделал, я не понимаю.       — Без обид, но что-то я не припомню, чтобы ты следил, как клиенты пробовали снадобья, и разбирался с особенно буйными. Ну знаешь, с теми, что были недовольны эффектом.       Андре умолк, и по его извечно тупо и гневно выпученным глазам казалось невозможным сказать, злится он или нет. Образовавшуюся тишину нарушил Реми:       — Слу-ушай… так он взял тебя из-за твоей… э-э, непоколебимости? Тогда… — Реми вытащил из кармана фотокарточку. — Твой босс, случаем, таким не занимается?       Может быть, солнце — тоже инструмент венценосного Монро. Чернила, которыми он ведет по телу Малека, оценивая, насколько того хватит.       — Нет… — Малек насилу нарисовал гримаску любопытства. — Откуда вы такое взяли?       — Реми у местного юриста свистнул. У меня с каким-то парализованным дедком есть, вот, смотри. — И он показал на не самую грамотно снятую карточку, на которой обнаженная негритянка приближалась к лежащему в кровати дедку. Пеленки из-под него пришлось выбрасывать Малеку. — Мой папаня купил. Матушка, как узнала, что он куда-то все сбережения сдул, на несколько дней из дома выгнала! А я в его закромах порылся и нашел это.       Андре вдруг старательно нашпаклевал на лице равнодушие. Незаинтересованно глянул на густой красный сироп, которым разлился закат на горизонте. Бросил настолько безразлично, насколько можно было при подобном контексте:       — А вообще знаете… и я тоже не простак. Завтра иду на съемки.       Малек со стоном уронил голову.       Разрезали.       «Быстродействующее снадобье по подъему женского духа — три франка.       Крамольный отвар для мужского достоинства — три франка».       У Малека имелась весьма вредная привычка — когда он находился в состоянии глубокой задумчивости, то озабоченно потирал шрамик на лбу. Этот жест не обошел внимание Вивы.       — Откуда шрам?       — Отец, земля ему пухом, разбил мне лоб о прибрежные скалы, — рассеянно ответил Малек. Проще ответить, иначе как прилипнет — не отвянет.       — Зачем?       — Хотел научить плавать.       — М-м-м… — протянула Вива и наконец удосужилась смазать пролежни на левом боку. В последнее время она настолько много лежала в их конторе, что почти срослась с софой. — Суровый у тебя был отец.       — Мгм.       Продуктивный диалог. Малек мерил шагами комнату. Два-три, три по два, два-три. Что делать? Как объяснить боссу Монро, что…       Малек остановился.       А чего он хотел? Остановить Андре от съемок или трусливо спрятаться в тени, уговорив босса отказаться от ассистирования?       — Монро похож на твоего отца? — Голубые, не прозорливые, а дурацкие глаза Вивы уставились на него. Малеку захотелось провалиться под пол и ее утянуть с собой.       — Нет. Да. Не знаю… Вообще с какого ляда ты спрашиваешь?       — Речь.       — Помню, — огрызнулся Малек. Даже Вива порой была права: чтобы соответствовать боссу Монро, стоило выражаться соответствующе. Он постарался расслабиться. Да, Вива раздражала. Но она умела отвлечь. — Дай подумаю. Отец был властным разгильдяем и придур… в смысле — не самым хорошим человеком. В его спальне не стояло ничего, кроме кровати и богато украшенной гравюрки императора. По ночам я слышал оттуда стоны. На кухне у нас висела копия какой-то медали, национальный флаг и герб Первой Французской Империи. Когда мне было семь, он заложил дом, потому что проиграл некому заезжему бунтовщику текстильной фабрики из Лиона. Он мало пил, но много кутил — каждую ночь куда-то уходил, а приходил днем и предпочитал меня не видеть. Жил на широкую ногу, несмотря на то что денег у нас почти никогда не водилось. На лице у него росли закрученные усы. До самой смерти не продавал наусник. Учил меня арифметике и языкам. Ходил — как будто палку проглотил. Помер от падения кирпича со стройки на голову. Потом я пошел работать к тетке Луизе. Всё.       Ветерок из приоткрытого окна мансарды до них почти не доходил. Молчание. Листы заложенного на шестьсот восьмой странице сборника пьес Вольтера почти не колыхались. Вива некоторое время ничего не говорила. Благостные минуты молчания.       Она обронила:       — А твой отец… какая у него была фамилия? Какая у тебя фамилия?       — Понятия не имею. Помню только, что на медали на кухне находилось слово «Брюн». А на другой стороны что-то стертое и слово «Мари-Анн».       — Удивительно, — пробормотала Вива, снова откидываясь на подушки. — Бедный маршал уже раз сто в гробу перевернулся при виде потомков. И откуда этот прохвост Монро только вызнал?..       — Не ставь «прохвост» и «Монро» в один ряд! — вспыхнул Малек.       Вива. Фи, Вива. Опять эта противная фифа прищуривает покрасневшие глазки. И странно смотрит на него.       — Тебя хотят выгодно использовать.       «Проститутка с района Пигаль унесла наркосодержащие препараты на сумму тридцать девять франков.       Поставщица Луиза Клеменс обманула недосдачей в пять снадобий».       Андре не появился на пороге конторы фирмы Монро. Вместо этого он пришел на следующий день совместно с Реми. Малеку не доставило труда понять, что за схему друзья хотят провернуть.       Прячась под подиумом их саморучно сооруженной студии, Малек не думал, что делал. Не задумывался. Слова Вивы, воспоминания о травянистых запахах в лавке тетки Луизы, игры в буль с ребятами, лето…       — Мы войдем? — переминался с ноги на ногу Реми.       Босс Монро молча впустил их.       Особенно смешно держался сегодня Андре. С гордо поднятой головой, с выпученными глазами. Но довольно быстро сдулся: осознав, что его напыщенная, дутая из воздуха гордость тает перед незамутненным блеском истинного величия босса Монро.       — Оплата за сессию — три франка. Заклада нет, оплата после работы, — коротко изложил Монро, перехватывая уже улепытывающего Реми. — Гримерные комнаты доступны лишь сотрудникам.       Оттуда как раз вышла Вива с двумя бутылками снадобий.       — Ох, — прощебетала она при виде мальчиков. — И какую планку ты на этот раз пробьешь, Монро?       Малек не мог не нахмуриться: с какой стати такое панибратское отношение к боссу?       Босс лишь порывисто схватил бутыли и подал парням.       — Пейте. Раздевайтесь до штанов. На подиум. Ты, — он указал на Виву. — Как договаривались.       На полу под подиумом лежал мышиный помет. Малек подумал, что если бы ему предложили съесть мышиный помет или смотреть из-под щелки, как друзья — бывшие друзья — пьют жидкость и раздеваются, он бы лучше съел мышиный помет.       Тетка Луиза торговала афродизиаками.       Деформированные женские стопы прошелестели по настилу подиума. Слышать их вместе с шлепаньем детских ножек — как совместить два разных мира. Одни Малек знает только на работе, другие — на каменистом берегу речки Морле. Но никак не вместе. Никак.       Слышались короткие точные приказы Монро. Босс всегда был лаконичен.       — Левый — вниз. Вивьен — на середину подиума. Правый — сзади. Вивьен, как договаривались.       Малеку хочется разрыдаться.       — Вивьен, поза.       Щелчок.       — Правый, дальше.       Щелчок.       Малек скребет пальцами по деревянному облезлому полу. Под ногти забивается мышиный помет с запахом мускуса. Он считает, сколько крошек забилось под ногти: одна, две, три, десять. Болит голова. Подиум скрипит. Четыре, восемь, шестнадцать. Жарко, из носу течет сопля.       — Левый, устойчивое положение.       Щелчок.       В открытое окно светит яркое солнце. У солнца запах шафрана и кардамона, запах тления глубоко древнего дома. Фахверковые дома, вспоминает Малек, контролируя дыхание так, чтобы его не было слышно за дыханием тех, выше; имеет некоторую просадку в фундаменте. Просадка составляет…       — Выше.       — Ниже.       — Прямее.       — Дальше.       — Ровнее.       Из губы течет кровь — так как Малек не может больше терпеть это невыносимое, ужасное лето. Лето кричит чайками, детской мелодией уличной шарманки и Андре.       Закончилось.       Босс Монро проверил фотопленку — не испорчена ли, и двинулся в лабораторию для проявления. Андре и Реми ушли, Вива закурила тонкую китайскую трубку. Кажется, до того приняла сильную дозу морфия и уже клевала носом.       А Малек все еще не хотел вставать. Сильно болели локти. Колени, согбенные в одном положении на протяжении часа, натужно ныли, и пыльные волосы Вивы забились в нос, но Малек ничего не чувствовал. Он просто лежал и парадоксально радовался: что затасканное, подаренное когда-то матерью кепи укрыло слезы, закрыло глаза на свет божий. И дало ровно пять минут, чтобы выдохнуть и — встать.       «Три франка вычесть из общего бюджета фирмы».       Когда Малек выкатился из-под подиума, зазвенели колокола. Пять вечера.       Монро, поправляя галстук, как раз брал с журнального столика цилиндр. Две секунды — смотрел на Малека. Все остальные — смотрел на дверь.       — Правильно сделал, — сказал он. Что-то мертвое внутри Малека колыхнулось, — …что сказал об их приходе.       Вива ничего с ними не сделала. Сделало снадобье, а она просто следила.       Внутри у Малека взрывалась химическая лаборатория для проявления снимков.       «Три — на реактивы».       Они пошли сухими и безлюдными улочками вечернего Морле. Город сжали в тиски каменноугольных мостовых, от тех тянуло жаром. Лестницы и эркеры, крашеные побелкой стены и выложенные камнем — они впитывали самое жаркое, самое влажное время суток. Вечером на улицы едва ли кто выходил, даже на площадь де Отаж. Закрытые ставни уподоблялись, в голове Малека, его душе.       Босс Монро пригласил Малека на вечерню.       Звенели колокола церкви святой Мелании. Вива называла церковь готической. Звучало солидно, но Малек не видел ничего солидного в строгой симметрии башен, в нагромождении строго вертикальных деталей и форм, в целой армаде архитектурных терминов, в которых и сам отец путался, не то что Малек — по крайней мере сейчас не мог видеть. Возможно, потом увидит. Возможно.       Босс Монро снял цилиндр, и Малек, не задумываясь, принял его в руки.       Наверное, они походили на господина и его служебного мальчика.       Внутри уже пели сто сороковой псалом. Жгли ладан в кадило. В рядок стояли монахини в черных сутанах, воспевая славу кому-то на латыни. Малек этого кого-то не знал и не хотел знать. Он почтительно занял место на скамейке подле Монро. Когда-то отец пытался научить Малека латыни, но Малек постоянно сбегал играть с парнями в буль.       Почему-то всё чаще вспоминалось детство.       Малек слушал исполнение григорианского хорала, а сам мыслями был — далеко. Еще недавно видел только цифры и чьи-то голые ягодицы. Теперь он сидел под крестом, точно покаянный, и смотрел через призму детства, как переливаются красные и синие стеклышки витражей на груди босса Монро. Монро казался безнадежно далеким и высоким, его фигура тонула в тенях сводчатых потолков. В такие моменты Монро являл собой великана, а Малек — еще большего малька.       Священнослужительница вышла к алтарю. В ее руках — Священное Писание. Она начала читать:       — Деяния, глава 13.       Малек неудобно поерзал на скамейке. Он всё никак не мог взять в толк, зачем босс Монро каждое воскресенье ходил на вечерню. Атрибутов церкви Малек на нем не встречал, в конторе не видел, а назвать босса глубоко набожным не смел. Вряд ли босс вообще в кого-либо верил.       И тут задумался.       — Пройдя весь остров до Пафа, нашли они некоторого волхва, лжепророка, Иудеянина, именем Вариисуса, который находился с проконсулом Сергием Павлом, мужем разумным. Сей, призвав Варнаву и Савла, пожелал услышать слово Божие.       Наверное, босс Монро ни в кого не верил, потому что сам — как Бог. Лично для Малека, парадоксальный и неправильный. Малек не дурак — он всегда понимал, что делает неправильные вещи, зарабатывает неправильные деньги неправильным путем. Но если бы ему снова дали тот шанс под подиумом: съесть мышиные катышки, застрявшие под ногтями, или предупредить друзей об опасности, или выкатиться из-под подиума и просто сбежать — он бы не сделал ничего.       — А Елима волхв (ибо то значит имя его) противился им, стараясь отвратить проконсула от веры.       Малек думал, и глубокая, практически старческая морщинка пролегла на его лбу, сложила щербинками шрам.       Нет, даже если бы ему дали сто, миллион, тысячу миллион шансов — Малек бы ни секунды не задумывался. Всегда бы выбирал идти одними и теми же путями. Наверное, Вива на него так действовала разговорами. Что это она пыталась пробудить — совесть? Ее у Малека никогда не было.       — Но Савл, он же и Павел, исполнившись Духа Святого и устремив на него взор, сказал: о, исполненный всякого коварства и всякого злодейства, сын диавола, враг всякой правды! перестанешь ли ты совращать с прямых путей Господних? И ныне вот, рука Господня на тебя: ты будешь слеп и не увидишь солнца до времени.       Незаметно, словно воришка, Малек поднял взгляд на босса: его недосягаемая фигура и ровная спина уходили в пространство церкви. Лица не видел. Это загадочная сущность, это падший ангел из начала времен — иного объяснения тому, кто такой Монро, Малек не видел. И почему-то показалось, что он наконец понял, зачем Монро еженедельно посещал вечерню.       — И вдруг напал на него мрак и тьма, и он, обращаясь туда и сюда, искал вожатого.       И тогда Малек понял, что, чтобы не рассеиваться в беспробудной тьме, кричащей маленьким Андре и детской шарманкой, стоит каждую неделю ходить в церковь.       Очищало.       Ай да босс Монро, ай да гений — всё он знал про Малека, как мысли читал! И еще больше стал он гордиться великим и победоносным боссом Монро.       «Два процента выручки — оплата актерам.       Один процент выручки — на врачей Виве.       Босс Монро доверил ассистировать в съемках первой, высшей категории — целых три раза подряд. Успех».       В последнее время жизнь Малека шла в гору. Ненужные люди отсеивались, нужные связи — приобретались. Даже решил починить развалившееся кепи — молча и с усердием.       Солнце плохо падало через косые стекла его дома. Дом находился на отшибе, почти у самого залива, благодаря чему по утрам он имел возможность проветривать дом соленым воздухом и нырять с головой под воду.       К сожалению, если живешь на отшибе, это еще не значит, что твой покой не может никто разрушить.       Бодро застучал цокот копыт, смяли траву колеса. Малек ринулся к окну проверить, кто намерился напасть на его территорию, и не без удивления обнаружил весьма обеспеченный экипаж. Седой кучер спрыгнул с козел и старательно распахнул дверь кареты, чтобы из нее вылезла… Вива.       Малек чуть в обморок не упал. Помяни черта.       Хорошенькая, скрывшая недочеты за слоем пудры и летнего платья с лентами, она растерянно ступила на землю. Несколько раз перепроверила, по-видимому, адрес и не очень уверенно крикнула:       — Малек? Ты здесь, Малек?       Уже по известной тактике Малек знал, что медленный ответ грозит приставучим допросом на следующий день.       Он быстро подскочил к хлипкой двери.       — Что? — рявкнул он.       — О. Так ты действительно живешь здесь… — Вива опустила поднятую для стука руку.       — Да. Что-то надо? — нетерпеливо перебил Малек.       Несколько секунд Вива неудобно молчала. Поправила помпезный, весь в бисере, зонтик от солнца, оглядела его владения.       — Но… это же заброшенный дом.       Ветер согласно гульнул по забросанному осыпавшейся штукатуркой полу. Несмазанные ставни в унисон скрипнули, и даже любимый Малеком виноград, захвативший половину дома, почему-то встал на сторону Вивы — зашелестел. Он процедил:       — Добро пожаловать.       Вива снова ничего не сказала. Только тогда Малек заметил, что в руках она держала не только адрес, но и еще какую-то коробку.       — А, ты об этом, — проследила она за направлением его взгляда. Вива слегка помялась и, как будто не зная, что творит, показала коробку с шоколадными конфетами. — Держи. Дарю. Нет, я не хочу тебя травить. И не подумай только, что хочу извиниться или что-то вроде того. Просто…       Малек едва ли вслушивался в ее болтовню, поглощенный представшей коробкой. Украшенная. Красная. Перевязанная ленточкой. В ней наверняка хранились дорогие шоколадные конфеты. А конфеты он никогда не ел…       — …просто для поддержания твоей работы, — закончила Вива. — Мы с мсье посовещались и решили, что тебя нужно как следует поощрить за проявленное усердие.       Лучезарная и резко выделяющаяся на фоне разбитого кирпича и бунтующих волн, Вива вложила в руки Малека священную коробку — как эссенция счастья снизошла с небес. Затем бросила короткий взгляд на мятое кепи и развернулась.       — Ну, пока-пока, малявка. Милейшей Виве не стоит находиться в подобных злачных местах!       …Море билось о прибрежные скалы. На них когда-то Малек разбил себе голову. А теперь разбивает желудок, наедаясь, пачкаясь и плача от сладости вкусных шоколадных конфет.       «Возможно ли, что Вива нормальная?       Босс дал мне оклад в двадцать франков. Сказал — повышение».       Что-то нехорошее должно было случиться. Обязательно нехорошее. Уж слишком хорошо складывалась жизнь обычно загвазданного и жалкого Малека. Босс, будто намечая что-то, купил взамен порванного кепи целый костюм: с пиджаком, рубашкой, жилетом и вельветовыми брюками. Малек всё больше походил на босса.       Складывалось ощущение, что его излишне баловали. За час какой-то совсем смехотворной работы Вива отправляла его в гримерку, где долго ворковала и намазывала ему лицо кремами. Говорила, так избавляется от прыщей — хотя прыщей у Малека было совсем немного. Ему зачесывали волосы на какой-то столичный манер, водили к танцевальному учителю и часто кормили сладостями. Кормили как скот на убой. Так размышлял Малек. И как бы он ни верил боссу и даже чуть-чуть Виве, нечто подсказывало ему выяснить, что здесь происходит.       По такому случаю Малек выпросил остаться на ночь в конторе, ссылаясь на дурное самочувствие. Босс качнул головой, а Вива, с усмешкой вспоминая жилплощадь Малека, прошептала, что тот может хоть жить в конторе.       Часы тянулись за часами. Малек лежал, притворяясь спящим, на софе гримерки, а за стеной слышались шебуршания Вивы и Монро. В какой-то момент босс отошел, потом снова вернулся. Потом снова отошел. Малек уже почти задремал, но, поняв, что теряет счет, немедленно встряхнулся и решил действовать — пора.       Тихо-тихо приоткрылась дверь. Бесшумен был его шаг. Из коридора раздавались приглушенные голоса.       — …мальчишке еще рано выходить в свет. Монро, как же ты не понимаешь?       — Я сам разберусь.       — Что ты хочешь из него слепить? Или… неужели ты думаешь, что в будущем можно использовать парнишку для бонапартистов? Монро! Ты стар, тебе не до политических игр. Уйди на покой, прекрати крутить интрижки с дружками из парламента и оставь парня в покое.       В голосе босса появились металлические нотки.       — Да, политические игры. Да, Третья республика. Которая долго не протянет без поддержки. Но что есть более сладкое, что есть более изощренное, что есть более божественное, чем синема?       У Вивы всегда была такая привычка. Когда она была поражена или не знала, что сказать, всегда молчала и задерживала дыхание. Малек и сейчас узнал эту привычку.       — Ты… да тебе действительно нравится то, что ты делаешь.       Малек вспомнил, что на завтра у него заказ с двумя девочками двенадцати лет. Босс Монро наверняка попросит помочь.       Так надо.       Люблю. Люблю свою работу. Люблю жизнь в любых ее воплощениях. Просто люблю. Даже страдание человека — прекрасно.       Раз.       Глубоким безоблачным вечером они уехали из города. Все вместе и ненадолго. Это напоминало семейную поездку, если бы у Малека была семья. Довольно долго их катило по железнодорожным станциям до Орлеана. Спрашивать, куда они едут и зачем, не стоило. Просто — не стоило. Если сказали по работе, значит, по работе. Но чем дальше они отдалялись от солнечного Морле, чем больше южные приморские деревца сменялись раскидистыми дубами и хмурыми облаками и меньше пахло соленым бризом — тем более неуютно становилось Малеку.       В других городах он никогда не был.       Выйдя из поезда, Малек дошел до гостиницы на негнущихся ногах — всё пытался унять дрожь при виде людей, людей, площадей, площадей, незнакомого, незнакомого.       Получалось плохо.       Вива заметила, как непривычно потряхивало Малека, но тот лишь отмахнулся — надо стерпеть, стиснуть зубы и подтвердить свою готовность служить фирме. Тем же вечером Малека обрядили в новенький костюм. Малеку зачесали назад непослушные волосы и избавили от кепи, в котором он прятал взгляд. Малека, намыленного и отутюженного, посадили в экипаж наравне с Монро и Вивой. И глубоким пасмурным вечером они покатились в светоносный особняк.       Чинный кучер помог выйти и даже шепнул Малеку: «Крепитесь, господин». Почему Малека назвали господином, он не понял.       Люди напрягаются при виде меня. Люди раскланиваются при виде меня. В глазах их я — сын Монро. В глазах своих я — потомок самого Монро.       Два.       Они все втроем прошествовали ко входу. Там их под лепниной, свечами, коврами, статуэтками, ампирами, купидонами, панелями красного дуба, двустворчатыми дверями, парадными ливреями и важным хохотом со звоном бокалов встретил дворецкий. Босс что-то быстро сказал, и у того загорелись глаза.       Важно выпрямив спину, дворецкий проводил гостей до главного зала, двери которого распахнул с зычным криком:       — Прибыл мсье М. Монро с супругой Вивьен Монро и сыном Маркеллином Брюном!       У Малека отвисла челюсть.       Десятки напомаженных глаз и постных лиц впились в крошечного Малека. Как коршуны. А он что? А он — ничего… совсем ничего не знал.       — Закрой рот, — шепнула теперь уже не взбалмошная Вива, а благородная Вивьен. — Неприлично в высшем обществе.       Я повторяю себе: хочу быть выше всех. Хочу быть лучше всех. Хочу быть императором, на которого молился отец. Так будет правильно, я это знаю.       Три.       Вивьен будит его в полночь — растрепанная и больше похожая на Виву, чем на Вивьен. Но Маркеллин ее уважает, и потому встает с софы почтительно.       — Да? Что-то случилось?       — Мы уходим.       — Почему?       — Монро. Он… — Она закусывает язык и приседает. — Мсье хочет использовать тебя в своих целях. Он что-то замышляет, малыш. Нам нужно найти безопасное место.       — В Орлеане?       — Можем и в Орлеане, — терпеливо произносит Вивьен. — Но лучше дальше. В Греции, например.       Маркеллин прищуривается и окончательно встает с софы. Когда он встает, то возвышается над Вивьен, как патриарх или голем. Быть может, всё сразу. В темноте ее фигурка кажется ничтожно маленькой.       — А… вот оно что.       Молчит.       — Я позову Монро.       — Нет, стой! — Вивьен цепляется за его рукав и хочет потащить назад, но слишком слаба от малокровия и морфия. — Милый, прошу! Я уже столько раз пыталась сказать тебе: Монро опасен. Он псих, и ты сам это понимаешь!       — Понимаю. — Он идет дальше. — Но предпочитаю остаться здесь, чем трусливо сбежать.       — Ты хочешь до конца своих дней жить здесь и фотографировать… уродовать людей? Перепродавать их? Преобразовывать страхи?       — А что если хочу? — раздраженно бросает он. — Что если это — единственное место, где я чувствую себя на высоте? Что тогда?       Он тащит ее по коридорам конторы, она цепляется за его рукав и тянет, тянет вниз. Маркеллин плохо видит и мало различает углы, из-за чего несколько раз отбивает то ее, то себя.       Выходят они в студию каким-то единым организмом. Вивьен — как паразит. Из окна на них светит луна, и ее чистый, тусклый, серебристый свет окрашивает контору в упоенный цвет. Всё в тенях.       Но даже в потемках не заметить, как отделяется от потрескивающего кинопроектора тень, невозможно.       — Монро, — отзывается Маркеллин.       Сам Монро не отвечает.       — Наша Вивьен саботировала фирму. Но я не держу на нее зла. Отпусти ее.       Вивьен отстает от рукава Маркеллина и пытается сжать кулаки, вот только движение выходит слабым, мятым. Она на исходе сил. Маркеллин думает, что лучше сжалиться над бедной женщиной и позволить исполнить ее маленькую мечту о дерзком побеге. Пусть она тихо угаснет где-нибудь на Кипре, а ее прах омоет Средиземное море.       Правда, вместо Средиземного моря с Маркеллином говорит Монро — впервые за почти год службы напрямую:       — Эта женщина больше не наша Вивьен. Она тянет тебя на дно.       Он выходит из угла, и только тогда Маркеллин замечает в его руке топор.       Маркеллин пятится назад, сердце пропускает удар. Серебристый свет луны — процентили по его статистике успеваемости работника за месяц. Он пятится назад, роняет с носа испуганно потекшую соплю. Вивьен дрожит от ужаса и еще бог весть знает какой лихорадки, взвизгивает. Одновременно с тем на журнальном столике Монро зажигает свечу.       — Все движения должны быть четко выверены. Свет.       Крупный, порывистый шаг не вызывает у Маркеллина ни капли восхищения. Он не дуется — он сдувается, он проваливается в тонну молитв по Библии и страхе за себя.       Монро касается походя уже работающего проектора.       — Камера.       Когда Монро смотрит на тебя так, да еще и в самые глаза, всех сдувает на своем пути. У Маркеллина — сдувает рациональность.       Остаточным движением, таким тонущий хватается за соломинку, Маркеллин подрывается к окну. Он путается в длинных полах шелковой пижамы с Ближнего Востока. Что-то такое припоминает: когда в последний раз бежал мужик с топором — он бросался к окну. Вивьен торопится бежать в другую сторону — в какую она сама бежала когда-то в одном пеньюаре, а теперь — при полном параде.       Когда до окна остаются считанные миллиметры, Малек поскальзывается на мышином помете и, падая, успевает перехватить юбку Вивы. Топор летит — а она перекрывает тело Маркеллина своим.       Топор летит — и свистит со звуком таким, будто выстрелили из револьвера. Он врезается в кожу. Он рассекает хребет. Он делит по чертежу то, что так долго и бесцельно висело на шарнирах и ожидало своего часа.       Маркеллин открывает глаза — ожидая как минимум ада, а видит закатившиеся глаза Вивьен. Она смотрит осоловело, из ее рта протягивается черная струйка. Точно ведь. Ведьма.       Ее рот открывается, как у полудохлой рыбы, и закрывается. Напоследок она не просит помнить ее, а харкает кровью и падает замертво. Маркеллин едва ли успевает прикрыть лицо руками, и на те падает кровь.       Несколько секунд он просто лежит — с трупом Вивьен, с топором в ее спине. Уже забыл, как плакать после того, как отобрали его любимое кепи. Думает, что в тот раз, в пыльной студии, в которой пыхтели Андре и Реми и забился под ногтями мышиный помет, было лучше.       Он встает, отталкивает тело Вивьен. И просто смотрит вперед перед собой.       — Так делается хороший фильм. — Монро выключает механизм аппарата. Вытирает руки платком, небрежно бросает его в лужу крови, спешно образующуюся под телом Вивьен.       — Мне тебя предстоит еще очень многому научить, — и кладет ему руку на плечо. Говорит тихо, прекрасно тихо: — …мсье М.       Проспект Эило, кафе       Париж       11 ноября 1918 г.       Ясный и праздничный день. Улицы усыпаны розами, в воздухе витает аромат шампанского и пороха. Десятки штыков разрывают небо, им рукоплещут счастливые лица с балконов парижских домов. Площадь Трокадеро озаряется тысячами улыбок, радостных криков и поздравлений, по улицам маршируют солдаты — не на войну, а от нее.       День победы.       В небольшом кафе на проспекте Эило нервно ерзает на стуле журналист. Он нервничает не только перед тем фактом, что не может выйти на улицы вместе со всеми из-за назначенного интервью, но и из-за самого гостя. Гость кажется великаном, восседающим напротив журналиста с непоколебимым величием, свойственным только королям древности. Он кладет руки на стол — руки у него красивые и аккуратные, но сами кисти в перчатках. Гость попивает кофе и смотрит на уличные движения с долей светлой меланхолии. Или нет. Непонятно — по глазам гостя, глубоко посаженным и темно-зеленым, мало что возможно сказать.       Рядом с ним журналист чувствует себя мальком.       — Итак, мсье Монро… вы, м-м, согласились дать сегодняшнее интервью, чтобы поддержать матерей солдат на западном фронте. Однако… — журналист замялся. Сидеть рядом с ним — подобно демонстрации своей порочной натуры перед Господом Богом. — Полагаю, поддержка пришла, откуда не ждали. Так что…       — От своих слов я не отказываюсь. — Мсье Монро хлебнул кофе и наморщил лоб. — Правда, думается мне, из всего арсенала удивительных историй, на этот раз я достану самую интригующую.       — Действительно? — воспрянул духом журналист и потянулся за блокнотом. — Позвольте! Позвольте! Мсье Монро, что же вы — член парламента, меценат, директор трех галерей искусств, председатель Французской Академии Наук и основатель фонда помощи жертвам войны, хотите нам поведать? Как вы достигли подобных высот?       Чашка тихо стукается о блюдце. Эйфелева Башня празднично улыбается триумфу народа, шествующего вперед в будущее. Шрам на лбу мсье Монро разглаживается, и он тихо произносит:       — История эта берёт начало в определенной фирме определенного характера города Морле в июне 18XX года…