Следуя за тобой

      Я разрушал дом, в котором она больше не была.       Потому что было невыносимо смотреть, как она уходит. Не знать куда. Я спрашивал. Я требовал. И даже это потом перестал.       Мы вместе почти столетие. А мне всё мало. Её запах впитался даже в стены. Он выжигает меня изнутри. И я не могу надышаться этим огнём. Что же делает со мной чёртова женщина.       Сегодня Кэролайн отказала мне в близости. Отказала. Мне. Я мог бы взять силой. Мог бы приказать. Жить бы потом с этим не смог. Потому что она не из тех, кого берут, она сама выбирает. И эта женщина выбрала меня тогда, почти век назад. А я до сих пор не могу в это поверить. Потому что спустя столько времени по-прежнему болен ею.       Локоны, раскиданные на подушке. Шёпот моего имени, сорвавшийся с губ. Тонкие пальцы, переплетающиеся с моими сильными в экстазе. Я простонал. Дьяволица в обличии ангела послана мучить меня до конца вечности. И я принял бы такое за счастье. Но, увы, по всей видимости, очень скоро и это закончится.       Кэролайн. Такая непривычно тихая в последнии дни. Это сводит с ума. Я полюбил её шум. Я так его хотел. А сейчас она была отстраненной. Задумчивой. Не со мной. Не моей. Дьявол! В груди разрастается дыра, которую не вылечить ни кровью, ни временем.       Она уходит, регулярно куда-то уходит. А я не могу узнать куда. Поэтому в который раз ломаю все, до чего могу дотянуться. А перед её возвращением привожу дом в порядок. Не знаю, замечает ли она. Плевать.       Моргнув, я осознал, что стою перед разбитым в дребезги зеркалом. Его осколки впиваются в мою ладонь, с которой струйками стекает кровь. Хорошо. Я сильнее сжимаю кулак и вдавливаю стекло в плоть. Вот так. Боль помогает возвращать разум. Если его еще можно вернуть.       Стены, стекло, дерево — всё одинаково бесполезно. Всё одинаково не способно ответить мне, где она. Где Кэролайн. Когда её нет, тишина становится оскорблением. Она звучит громче крика. Громче пульса, стучащего в висках. Громче моей ярости. — Следили за ней? — мой голос сорвался на рычание. — Да, милорд. Но она… исчезла.       Исчезла.       Это слово я ненавижу особенно. Потому что оно всегда означает одно: она решила быть недосягаемой.       Я швырнул вазу в стену и та разлетелась, как мои попытки удержать контроль. — Она не исчезает, — прошипел я. — Её прячут. Или она играет со мной.       И хуже всего было не это. Хуже всего было то, что часть меня знала: она способна на оба варианта. Она изменилась. Не резко — нет, Кэролайн никогда не была резкой. Она была как рассвет, который медленно перестаёт быть ночью, и ты не замечаешь момента, когда уже слишком поздно что-то удерживать.       Она стала молчаливее.       Смотрела сквозь меня иногда так, будто видела кого-то другого. Уходила по ночам. Иногда днём. Возвращалась с этим раздражающим спокойствием, будто ничего не происходило.       Я ставил за ней людей. Упрямая блондинка обходила их, как тень, смеясь над самой идеей, что её можно удержать. И тогда я начал злиться по-настоящему. Потому что это была Кэролайн.       Моя Кэролайн.       И она ускользала.       Сегодня день нашей даты — той самой, когда мы впервые подарили друг другу признание, желание быть вместе. Она попросила меня приготовить ужин. — Просто ужин, Клаус, — сказала она тогда, поправляя волосы. Слишком спокойно. И тошнотворно мягко. — И не устраивай апокалипсис, ладно? Я усмехнулся. — Ты просишь меня не быть собой в день, который посвящается нам? Она наклонила голову, изучая меня. — Я прошу тебя просто быть рядом. Без крови. Без смертей. Без драматических монологов о вечности. — Ты лишаешь меня всех радостей жизни, любимая. Она улыбнулась. Но в её улыбке было что-то… отдалённое. — У нас будет разговор, — добавила Кэролайн.       И вот тогда я понял.       Разговоры в её исполнении никогда не означали ничего хорошего. Я искал её весь вечер. Город был тихим, будто тоже знал, что сегодня что-то закончится. Но этой женщины не было нигде. Ни в одном месте, где она могла бы быть. Ни следа. И в какой-то момент я перестал искать. Потому что мысль уже оформилась окончательно.       Она собирается уйти.       Дом я разнёс быстро. Слишком быстро даже для себя. Стекло. Картины. Стулья. Всё летело вдребезги, потому что я не мог позволить себе представить, как она скажет это. Как она произнесёт своё «я больше не могу».       И только стол я не тронул.       Тот самый, о котором она просила. Последнее желание: свечи, любимые живые цветы. Еда, которую я выбирал так, будто это могло удержать её рядом.       Я открыл бутылку виски и пил прямо с горла, сидя в кресле, развернувшись к этому идиотски красивому столу. — Ну что, Кэролайн, — пробормотал я в пустоту. — Начинай свой приговор.