Новая карьера мистера Уиттмана

По протоколу его поздравляла ещё толпа народу. Тем временем запахло едой, часть стены отъехала в сторону, открывая пространство банкетного зала, а по дворцовой анфиладе заскользили официанты с подносами шампанского. Снова запели скрипки. У Аластора появилась возможность отступить в сторону и понаблюдать за людьми. Когда первое изумление отхлынуло, подступил острый интерес. Что это такое было и зачем? Мэр принимает участие в Большой игре? Если да, то только на своей собственной стороне. Он подал знак коалиции Сименса, что доволен ими? Или всё немного сложнее? Мэр кинул такой огромный и жирный кусок на корм необъятному эго Винсента. Оно, эго, может, и приугасло после эпохального позора в Пентаграмм-Сити, но никуда не делось. Лассовиц знает о прошлом Вокса. О нём знают все, кому это интересно, даже мухоцензор. Господин мэр может экзаменовать мистера Уиттмана. Не начнёт ли снова зарываться знаменитый, обласканный, перекормленный властью и почётом экспат с гражданством? Способен ли он служить верно? Или Аластор ошибается и кусок не такой уж и жирный? Орден-то «второй степени». Старайтесь больше на благо нашего любимого города, мистер Уиттман. Ах, какая досада. Он не мог правильно истолковать события, потому что не знал контекста. Ладно. Ладно. Он здесь впервые. Он будет очень внимательно наблюдать. И держать рот на замке, это важно. Сейчас как раз тот момент, когда по незнанию можно ляпнуть что-нибудь такое, что испортит ему игру на несколько веков вперёд. Он только спросил, когда церемония поздравления закончилась и слегка взъерошенного Винсента отпустили: — Ты понимаешь, что это было? — Не до конца, — с неожиданной простотой ответил Винсент. — Но это выяснится позднее. — Да? — Сейчас будет милая часть программы. Танцы. Приедет любимая певица мэра, споёт пару арий. Потом одни будут танцевать, а другие разойдутся есть, пить и курить. И вот тогда… О! Конечно же. Будет вторая, тайная официальная часть, намного важнее и интереснее. Аластор затрепетал. Допустят ли его присутствовать при действительно серьёзных беседах? Возможно, нет. Но тогда у него появится возможность погулять по дворцу и прислушаться к другим разговорам. Тоже неплохо. В следующую секунду он взбесился так, что чуть было не нарушил собственного зарока не открывать рот. Потому что чёртов Фрэнк подскочил к Винсенту и куда-то его потащил, совершенно игнорируя то, что Винсент был не один. Чтоб его! Ладно, было очень забавно смотреть, как Винсент стал жертвой поведения, которое обычно практиковал сам. Фракасса всё время норовил его потрогать, и Винсент от этого был не в восторге. То злясь, то смеясь, Аластор пошёл за ними, потому что пока не определился, что ему делать. А, ясно. Фрэнк вёл Винсента к мэру, а мэр неторопливо двигался через залы туда, где сидел живой оркестр. Дирижёр обернулся и поклонился ему. — Чуть позже прибудет госпожа Флорио, — сказал Лассовиц будто бы сам себе, но его услышали все. — Ах, соловьиное горло Дита! А сейчас… я бесконечно люблю Монтеверди, но его время на сегодня вышло. Мэр оглядел своих гостей. Его непрерывно тающее лицо казалось благосклонным. Фракасса и Уиттман стояли рядом с ним. Вместе они выглядели слегка комично. Высокий, поджарый, грозный шеф полиции в чёрном мундире, спокойный и элегантный руководитель департамента с орденской лентой поверх фрака, оба по-своему величественные, оба красивые, несмотря на деформированные головы — и между ними висел, покачиваясь, огромный неуклюжий Лассовиц в своём нелепом тазу. — Что ж, леди и джентльмены, — сказал мэр. — Да будет Штраус! — При всей моей большой любви к Фрэнку, — сказал Винсент с гримасой, — отдавать ему первый вальс я не собираюсь. И он подал руку. Он успел надеть белые бальные перчатки. — Вальс? Под Штрауса? — только и спросил Аластор. Это было одновременно абсурдно, фантастично и очень, очень мило. Винсент хихикнул. — А чего ты ожидал при дворе? Воистину. Формальный Король Ада вообще-то находился… не очень близко, но если в Круге Гордыни существовало место, похожее на королевский двор, то оно было здесь. — Лассовиц очень любит свой образ скромного мэра, — едва слышно произнёс Винсент, когда они уже делали первые шаги. — Но намекать на истинное положение дел он тоже любит. — Почему только намекать? Кто-кто, а Лассовиц мог бы себе позволить. Когда они танцевали, Винсент всегда вёл. Даже давным-давно, когда был маленьким забавным телеящичком, которого Радиодемон держал при себе ради развлечения. Это получалось как-то само. Так казалось комфортней. У него были тёплые уверенные руки, в которые приятно было ложиться. Даже давным-давно… — О нет, кто-кто, а Лассовиц себе не позволит. Закон превыше всего. Мэра избирают. Он не узурпирует титул. Ну наконец-то Винсент рассказал что-то о мэре! Аластор развернулся в фигуре танца, на мгновение откинул голову ему на плечо, и снова лёг в руки. Можно ли рассчитывать на новые интересные сведения, или пока хватит? Винсент подразнил и умолк, больше ничего не рассказал. Они кружились три вальса. Фракасса пытался охотиться на Винсента, но на самого Фракассу охотились какие-то дамы, и дамы были ещё целеустремлённей, чем шеф полиции. Потом приехала госпожа Флорио и в залах мэрии даже свет стал тише, а Лассовиц наполовину опустился в таз — похоже, это значило, что он расслабился и приготовился наслаждаться. «Соловьиное горло» оказалась двухголовой и пела дуэтом сама с собой очень скучную классическую музыку. Учитывая возраст Лассовица, для него это были новейшие хиты. Постепенно блестящее общество разделилось на отдельные компании и разошлось по разным залам. Аластор скрипнул зубами. Начиналось самое интересное, и ему хотелось быть одновременно везде и подслушивать все разговоры. Но он не мог скрыться в тенях, а шнырять повсюду просто так было неприлично. Он бы даже с удовольствием послушал лекцию от Винсента, но именно сейчас Винсент тоже предпочитал наблюдать. Так что они неторопливо прогуливались по залам мэрии и чего-то ждали. Оркестр продолжал аккомпанировать танцам. В отдельной комнате, подальше от бальной залы, госпожа Флорио пела для самых древних гостей странно звучащие песни тысячелетней давности. Ректоресса и Даниэла устроили небольшой диспут о роли образования в обществе; диспут начинался как светская беседа, но постепенно становился всё более страстным, и многие их слушали. Фракасса, кажется, попал в переплёт: в компании, где он находился, его как будто заставляли оправдываться (поделом ему, меньше будет трогать чужое). Сименс и Департамент Строительства сосредоточенно обсуждали что-то между собой. Было много других, но Аластор никого больше не знал. Спустя какое-то время мэр покинул госпожу Флорио. Тяжеловесный таз медленно поплыл по дворцовым залам. Настало время для хозяина проявить внимание к гостям, заверить, что никто не забыт и никем не пренебрегают. По пути Лассовиц спас Фракассу и тот с явным облегчением к нему присоединился. …Полномочный посол Диюя, леди-дракон на этом собрании обладала особым весом. При ней была Департамент Международных Связей и ещё множество других гостей. Беседа выглядела оживлённой. Никто не перебивал друг друга, но вопросов задавали множество. Очевидно, Диюй был важен и положение дел там интересовало многих. К послу направился и мэр, а следом за ним — Винсент. — Так значит, в Диюе не было Истреблений? — спросил кто-то. Леди-дракон удивилась. На её прекрасных скулах открылась вторая пара прекрасных чёрных глаз. — Вторжение иностранной армии в Диюй? — она позволила себе короткий смешок. — Это было бы интересное событие. Но мой возлюбленный государь Янь Ло в состоянии защитить своих подданных. Полагаю, что и владыка Небес, Нефритовый Император в таком случае не остался бы в стороне. Посол приложила к груди сжатый кулак. — Наш народ един, — сказала она. — Враг не смеет приблизиться к нашим границам. Она не могла встать на свои ноги-цветы. Заметив Лассовица, она вытянула спину, чтобы изящно склонить голову. Посол и мэр обменялись длинными витиеватыми приветствиями. — Как поживает Его Величество Янь Ло Ван? — спросил мэр. — В добром здравии, господин Лассовиц, — леди-дракон улыбнулась. — Позволю себе наилегчайшее нарушение церемониала и передам вам на словах благодарность нашего государя. Мы бесконечно ценим ваше гостеприимство и рады вести с вами дела. — Государь Диюя оказывает величайшую честь скромному мэру. Возможности мои невелики, но я приложу все усилия для укрепления дружеских связей между народами. Одним из собеседников леди-дракона было непонятное шарообразное существо, закутанное в просторные белые одежды. Видимо, в иерархии оно стояло ниже полномочного посла, потому что мэр обратился к нему во вторую очередь. Существо встало и поклонилось. — Господин посланник, — церемонно сказал Лассовиц, — надеюсь, вы хорошо проводите время в этой бедной обители. — Вы слишком строги к себе, господин мэр, — голос существа оказался бархатистым и приторно-сладким. — Ваше гостеприимство славится по всей известной вселенной. Как жаль, что эти ангелы, которые так вам досаждали, не вторглись к нам в Джаханнам! Величайший султан Малик немедленно объявил бы джихад. Сколько грешников получили бы шанс сразиться за веру, стать шахидами и отправиться к гуриям! Будь существо человекоподобным, оно бы поцеловало кончики пальцев, а так лишь махнуло широкими рукавами. — Да, — сказал мэр, — мне тоже очень жаль. Эти краткие формальные разговоры имели для Лассовица какое-то особое значение. Они его подкосили. Всемогущий хозяин Дита поник. Ему стало заметно труднее удерживать форму. Он покинул послов и их компанию, поплыл дальше и вскоре сказал Фракассе: — В курительную комнату. Пригласи тех, кого нужно. — Что это с ним? — едва слышно спросил Аластор, когда они с Винсентом оказались достаточно далеко от остальных гостей. Он не особенно рассчитывал на ответ, но неожиданно получил его. — После первого же Истребления Дит за год построил убежища для всех жителей, — сказал Винсент. — Для сотен миллионов человек. Это было невероятно дорого и невероятно сложно, но они справились. Мэр очень этим гордился. А теперь эти два урода напомнили ему, что в других Адах — нормальные короли. Он расстроился. Какие удивительно человеческие реакции. Даже человечные. Мэр и в самом деле заботился о безопасности своих граждан. Почему? Аластор покусал губу в задумчивости. Они были ему зачем-то… нужны? Все эти мелкие грешники со своими мелкими грешками? Сотни миллионов душ? Несмотря на то, что он не зависел от результатов их голосования? Вдалеке будто забрезжила какая-то догадка… или нет. Аластор вдохнул и выдохнул. В этот момент он почти ненавидел Винсента за внезапно отросшее умение молчать. Он же знал! И не рассказывал. Дразнил его крошечными кусочками информации. Что ж. Ладно. Он соберёт картину из этих кусочков. Так даже интереснее. — Что значит «курительная комната»? Винсент подмигнул. — Именно то, что ты думаешь. Но он вряд ли сразу приступит к делу. Он долго раскачивается. К ним уже шагал Фракасса. У него тоже был слегка огорчённый вид, и неизвестно, почему именно. Возможно, в комнату, где принимались решения, он хотел бы пригласить одного Винсента. Но мэр ждал обоих. Передав приглашения, шеф полиции движением пальцев подозвал к себе пару безликих ассистентов. Отдал им приказания, и ассистенты ускользнули — незаметные, быстрые и бесшумные, как тени. Сам Фракасса повернулся и пошёл обратно. Ускорил шаг, нагоняя мэра по пути в таинственную «курительную комнату». Винсент не спешил за Фрэнком. Он посмотрел на Аластора и на его экране дрогнули едва заметные помехи. — Ради всего несвятого, Ал, — тихо сказал он. Винсент знал, чего от него ждать. Аластор напрягся. Сжал кулак так, что когти проткнули кожу ладони. Шерсть встала дыбом от нервного возбуждения. Если он хотел снова уничтожить жизнь Вокса, он мог это сделать. Буквально через полчаса. Вокс не посмеет нарушить приказ мэра, и если мэр желает видеть Аластора и говорить с ним… Его не смогут остановить, не смогут заткнуть, Вокса ничто не спасёт, Аластор снова сломает все его игрушки и полюбуется на его страдания. Но он не хотел этого делать! Всё было хорошо. Всё было замечательно. Назревали интересные события, вокруг шла Большая игра, он прекрасно развлекался и его всё устраивало! Он не хотел ломать игрушки, он хотел весело играть в них вместе с Винсентом! Только не очередной порыв к саморазрушению. Только не это. Аластор старательно вспомнил всё, что ему нравилось в Дите. Мари и «Южные Штаты Ретро». Вид на руины замковых стен из окна его спальни. Белые эстакады маглевов. Аристократические проспекты городского центра, джазовые рестораны, миллиарды огней ночного города. Лунную дорожку на Ахеронском водохранилище. Серебристую лодку и Остров Яблок. Если он сломает игрушки Винсента, его собственные сломаются вместе с ними… Это не помогало. Не помогало! Поспешно он вспомнил всё плохое. Двойные решётки и колючую проволоку. Бронированные двери в вонючий подвал. Он попадёт в лапы дитской полиции и его снова будут бить. Он не сможет защититься. Ему не дадут сбежать. У прекрасного города есть тёмная сторона. Его ждут адские казни. Бесполезно. Страх никогда не работал. Страх не мог унять головокружительного, пьянящего, безумного стремления к разрушению. Аластор был просто не в силах добровольно сделать что-то хорошее ради чего-то хорошего. Возможно, это была его персональная казнь. Он насквозь прокусил язык, сглотнул кровь и пожалел об этом. Вкус крови его распалял, а не отрезвлял. Нет, нет, нет. Инсула Аваллонис. «Воля к преодолению». Обречённые мертвецы, которые говорят: «Не сдадимся!» Он не сдастся. Он сможет не предать! Но как же это соблазнительно. Падение в бездну манит, словно наркотик. Интересно, Вокс сумеет удержать на лице эту его светскую маску, когда все его усилия пойдут прахом? Когда его новенькая сверкающая башня с жутким грохотом рухнет? Нет, не сумеет, с ним снова сделается такая смешная истерика! Какая же это будет восхитительная картина! Сколько веселья! …Вдалеке, не заметив их, прошла изящная дама в бальном платье и высоких перчатках. У неё была козья голова. Между просверленными рогами покачивались подвешенные к ним жемчужные нити. Это была законная супруга Департамента Культуры и Исторического Наследия. Аластор вспомнил дворец Борджиа и комитет по цензуре. Тьма отступила. Приступ не закончился, но он смог взять себя в руки и скрутить зверя, яростно бьющегося внутри. Если ему необходимо сломать чьи-то игрушки, почему это непременно должны быть игрушки Винсента? Есть более подходящая кандидатура. «Я на твоей стороне, Винсент, — подумал он. — Я в твоей команде». Выговорить эту фразу вслух он не мог. Его слегка перекосило даже от того, что он это подумал. Аластор глубоко вздохнул и ничего не сказал, только тронул Винсента за локоть. Винсент некоторое время смотрел на него, потом молча направился к курительной комнате мэра. Его жизнь была поставлена на кон. Аластор едва видел, куда идёт. В глазах темнело. Только чувство, что он находится в присутствии мэра, позволило ему собраться. Это потребовало усилий. Он выпрямился и надел свою самую вежливую улыбку. Кем бы ни был Лассовиц, он вызывал уважение. Курительная комната больше напоминала библиотеку. Она была длинной, как галерея. Там стояли низкие столики с пепельницами, удобные кресла и старинные шкафы со старинными книгами. Если присмотреться, становилось ясно, что шкафы только украшают интерьер и разгораживают пространство на несколько уютных кабинетов. Древние словари и намертво устаревшие энциклопедии и учебники вряд ли кто-либо когда-либо из этих шкафов доставал. В дальнем конце комнаты над простым зелёным ковром покачивался таз. Фракасса снова был при мэре, и не он один. Успел подойти Сименс и ещё какие-то люди. Возможно, они, как и Винсент, ждали приглашения и держались неподалёку. Мэр был не в форме. В его случае это означало буквальные проблемы с физической формой: он не поднимался из таза на всю доступную ему высоту, а скорее опирался на его край и постепенно стекал вниз. Винсент остановился в паре шагов от входа. Лассовиц делился чувствами. Аластор догадался: сейчас с мэром были те, кого он считал близкими, Винсент понимал, что он к их числу не относится, и сомневался, что ему стоит сейчас здесь быть. Но его позвали и не закрыли дверей. — Мало ли какие мысли приходят нам, когда мы в отчаянии, — Лассовиц тяжело вздохнул. — После первого Истребления я рассматривал для нас возможность стать протекторатом Диюя. Все опешили. Фракасса не сдержал возмущения. — Что?! Полужидкая голова Лассовица склонилась ещё ниже. — В таком случае эти подонки имели бы дело не с беззащитными людьми, а с Янь Ло Ваном и Нефритовым Императором. Я должен был обеспечить гражданам безопасность. Любой ценой. Фракасса шагнул ближе к мэрскому тазу и положил пальцы на его край — нежным жестом, совершенно неожиданным для такого жёсткого и агрессивного человека. — Мэтью… — Я ничего не сделал. Я просто об этом думал. Мне было плохо. — В Диюе жестокие законы, — тихо сказал Фракасса. — Да. Страшно подумать, чем нам пришлось бы пожертвовать ради спасения жизней. — Лассовиц опустил голову на край таза рядом с пальцами Фракассы. — Но потом оказалось, что не нужно принимать таких ужасных решений, и нас вполне спасут четыре метра бетона. — Хорошего бетона, — сказал Департамент Строительства. — Город вручил вам орден, домнул Зидару, но ордена заслуживал каждый строитель. — Это так. …Всё это было очень интересно, и шефа полиции как будто связывала с мэром даже больше, чем дружба (это с жидким-то Лассовицем? Брр, страшно представить!), но Аластор очень сильно сомневался, что тысячелетний хозяин миллиарда душ может просто ныть в окружении своего правительства. Он же не Люцифер. Даже если он действительно испытывал эти чувства (не факт), он демонстрировал их с определённой целью. Цель должна была вскоре проясниться. Это чертовски интриговало. Жгучее любопытство помогло Аластору справиться с остатками приступа. Почти забавно было понимать, что его, как маленького ребёнка, можно отвлечь новой блестящей игрушкой. Но если это работает — пусть работает! — Чего хотел бы я? — Лассовиц усмехнулся и поднялся выше над краем таза. — Я хотел бы увидеть трибунал. Открытый и справедливый суд над организаторами геноцида. Очевидно, мы не всегда получаем то, что хотим. А что у нас есть? У нас есть мистер Уиттман. Мистер Уиттман, подойдите ко мне, пожалуйста… Он взял одного организатора геноцида, засунул его в пушку и выстрелил из неё по другому организатору геноцида. Абсолютно противоправное деяние. Но я его почему-то не осуждаю. Улыбка Аластора стала нежной. Ах, Винсент, Винсент, милый лгунишка. Кто бы сомневался, что он представит события именно так. Но будь Аластор проклят ещё раз, если он хоть словом возразит против этой (чрезвычайно благородной) трактовки. Она, в конце концов, утешает господина мэра, а господин мэр нам как отец! Винсент едва слышно выдохнул через жабры. Ни одной искры на его теле не появилось. Помедлив, он тронул Аластора когтем за коготь и направился к мэру. — И, кстати, председатель Верховного Суда… — продолжал Лассовиц, — а где председатель Верховного Суда? Только что здесь был. Ладно, скоро вернётся. Он немного странный. Я хотел сказать, что мы с ним солидарны в этом вопросе. Хотя обычно часто спорим о тонкостях правоприменения. Пока он всё это говорил, осматривая курительную комнату в поисках загадочно исчезнувшего председателя, Аластор с Винсентом приблизились к его тазу. Мэр обернулся, и Аластор встретился с ним взглядом. Это вышло случайно. Он этого не планировал. Он не собирался смотреть Лассовицу в глаза. Его бросило в дрожь. Он понял сразу три вещи. Во-первых, Рози и мэр — не родня. Рози своими глазами пользовалась. Чёрные шары в полужидкой голове мэра служили только для того, чтобы собеседники могли на чём-то фокусировать взгляд. Он ими не смотрел. Он слеп? Нет, для этого он слишком любит искусство. Его зрение устроено иначе. Во-вторых, Лассовиц знал. Он знал всё. Винсент врал ему не для того, чтобы представить себя с лучшей стороны — это было бы бессмысленно, бесполезно и крайне неумно. Винсент переиначивал реальность, чтобы создать приятную для Лассовица картину мира. Лассовиц оценил это. В-третьих, поскольку мэр знал, чем, как и почему закончился героический выстрел по организатору геноцида, он желал устроить экзамен. И экзаменовал он Аластора. После того, что случилось в Пентаграмм-Сити, именно Аластора привести к нему на приём и тем самым заявить как своего официального партнёра — это выглядело форменным безумием. Мэр не возражал против безумия. Оно казалось ему интересным. Однако он желал убедиться… в чём-то. В чём именно, Аластор определить не мог. Не настолько хорошо он умел читать существ вроде Лассовица. И он не хотел обманываться, выбирая самые простые ответы. — Могу ли я поздравить вас сегодня… ещё раз, мистер Уиттман? Винсент улыбнулся и склонил голову. — Это большая честь для нас, господин мэр. Позвольте представить вам моего спутника. Последовало вполне формальное представление. Как будто ничего личного. Помощник. Экспат из Пентаграмм-Сити. Радиоведущий. — Вы привезли в Дит множество людей из королевского домена, мистер Уиттман. Мэр недоволен? Нет, это небольшая проверка. — В королевском домене множество людей, которые хотели бы жить честно и приносить пользу другим. Они благодарны Диту и вам за то, что здесь у них есть такая возможность. Безглазый взгляд Лассовица снова устремился на Аластора. Он не давил. Он не пугал. Он оставлял в недоумении: почему оверлорды первого ряда с таким почтением смотрят на это неуклюжее беспомощное существо? Смешно. Над ним можно весело и остроумно посмеяться… — Как вам сегодняшний приём? — спросил нелепый жидкий мэр в нелепом тазу. О-ла-ла, Аластору разрешили открыть рот. «Это сборище высокомерных зануд наводит зевоту». «А вы знаете, Мэтью, что данные всех ваших камер слежения доступны для VeeTek в Пентаграмме?» «Ваш любимый Фрэнк не в курсе, что его подчинённые торгуют людьми. А может, он в доле? Таков-то ваш закон и порядок?» …Спасибо, господин мэр, за то, что ваша провокация была такой милой. Вы не принуждали, а только предоставляли возможность. Я ею не воспользуюсь, с вашего разрешения. Да кто же вы такой… — Я впервые оказался в настолько блестящем обществе, господин мэр, — скромно прошелестел Аластор. — Простите, я… слегка ослеплён. Но я был поистине счастлив первым поздравить Винсента с государственной наградой. Его упорный труд получил признание. Был крайне некомфортный момент, когда Аластору показалось, что Лассовиц читает мысли. Возможно, его невинная попытка пошутить про себя была излишней. — Мистер Уиттман с нами уже давно, — благожелательно сказал мэр, — и, честно говоря, я уже не представляю себе город без его проектов. Ваши впечатления о Дите ещё свежи. Мне хотелось бы, чтобы вы ими поделились. Это настолько откровенный экзамен, что даже неловко. Но по крайней мере, смысл ясен. Простая проверка базовых навыков. — Дит — восхитительное творение сотен миллионов людей. Моё сердце замирает при мысли, что у меня появился шанс стать одним из этих миллионов. Лассовиц одобрительно кивнул. Последовала минута, когда он опустился в таз и набрался плоти для продолжения допроса. — Что вы думаете о тех перспективах, которые открывают для Дита проекты мистера Уиттмана? А вот и непременный тест на лояльность. «Теперь, дорогие радиослушатели, всем пристегнуться! Сейчас будет жёстко». — Чтобы судить о перспективах такого великого города, нужно быть вами, господин мэр — или Винсентом. Но я надеюсь быть опорой для Винсента во всех его начинаниях. Аластор состроил самое нежное лицо из доступного ассортимента, склонил голову к плечу и взмахнул ресницами. Винсент, которого последние пять минут было не видно и не слышно, снова тихо выдохнул через жабры. Послышалось даже короткое шипение электроразряда. Мэру-то было совершенно всё равно, в какой форме он получит ответ, а вот бедного мистера Уиттмана до сих пор так не облизывали. То, что было лицом Лассовица, постоянно стекало вниз, и у него по сути не было определённых черт. Но Аластор уже достаточно долго на него смотрел и начал лучше читать его мимику. Мэра, который знал их историю, изрядно позабавила такая нежная сердечность. Что же, он доволен? Убедился, что все разногласия позади и Аластор будет вести себя хорошо? Мэр издал долгое «хмм». Его таз покачнулся. — Что ж. На самом деле я хотел спросить о другом. Вот как? Аластор прошёл первую проверку и теперь ему можно задать серьёзный вопрос? В каком-то смысле это победа. Мэр поднял голову и обвёл взглядом собравшихся. — Мы в курительной комнате, — напомнил он весело. — Не смущайтесь, пожалуйста. Я не могу курить, но люблю запах хорошего табака. На свет появились сигары и сигареты. Фракасса бесстыдно подмигнул Винсенту, Винсент укоризненно на него посмотрел, но всё-таки поджёг ему сигару электрической искрой. Потом он поделился сигаретами с Аластором и демонстративно проделал то же самое для него. Было забавно. Лассовиц, похоже, не возражал против того, что его Фрэнк флиртует с другими прямо в его присутствии. Или у них всё же не было связи, только близкая дружба? — Как нетрудно заметить, — проворчал Лассовиц, — у нас большие проблемы с дипломатией. Мир меняется. Если раньше можно было просто игнорировать существование других… пространств, то теперь… Дороги становятся короче, контакты — плотнее, торговый и культурный обмен всё интенсивней. Необходимы официальные институции. А их — нет. В результате послы сопредельных держав вынуждены вручать свои верительные грамоты кому попало… например, скромному мэру. Он помолчал. — Вы не так давно прибыли из королевского домена. Расскажите, как обстоят дела. Есть ли какие-нибудь обнадёживающие новости? Аластор моргнул. Что Лассовиц хочет услышать? — Вы хотите узнать что-то о королевской семье? — аккуратно уточнил он. — Боюсь, я не могу судить о настроениях царствующих особ. — А вы посудите. Насколько мне известно, вы были довольно близки с принцессой Шарлоттой. Чёрт. Чёрт! Что он знает и чего не знает? Зачем спрашивает?.. В Пентаграмм-Сити есть те, кто докладывает Лассовицу? Очень легко поверить, что у него есть внешняя разведка. Наверняка есть. Но чего он хочет от Аластора? Правду? Новый кирпичик в свою удивительную картину мира? В растерянности Аластор оглянулся на Винсента. Тот общался с Лассовицем уже довольно долго и многое о нём знал. Он что-нибудь понимает? В следующий миг стало ясно, что экзамен продолжается, что это был очередной тест, и Аластор отреагировал правильно по чистой случайности. Мэра интересовало, подтвердит ли он, что понимает своё место в иерархии. У него нет права на собственное мнение и самостоятельные действия. Он здесь не сам по себе. Того, что он просто готов вести себя прилично, совершенно недостаточно. Оказавшись в сложном положении, он обязан сверить свои действия с руководством, получить указания и подчиниться. Мэр допускал, что на такой уровень лояльности Аластора уже не хватит (и в целом был прав). Винсент его не предупредил. Винсент и не мог ему такого сказать. Винсент берёг его гордость. Вот даже и идиотом не назовёшь… Что ж, в этот раз им повезло. Он продолжит играть по правилам. Игра достаточно занимательна, чтобы на пару часов сделать вид, будто он открывает рот по команде. На заданный ему вопрос ответил Винсент — так, словно это было естественно. Он выглядел и звучал совершенно невозмутимым. — Несколько лет отсутствия не сделали Её Величество Лилит другим человеком. До неё можно достучаться. Но в столице по-прежнему нет ни двора, ни церемониала. Идея учредить какие-то канцелярии не встретит там понимания. — Ожидаемо, — согласился Лассовиц. — Принцесса давно вышла из детского возраста. Она тоже поглощена своей частной жизнью? Ах, если бы сейчас воскрес Вокс, то этот адски унылый менуэт мог бы превратиться в зажигательный канкан. Но покойник спал мёртвым сном. — Принцесса Шарлотта выражает живой интерес к судьбе подданных. Можно сказать, что у неё есть потенциал. — Она получила образование? — с надеждой спросил Лассовиц. — История, риторика, право? Дипломатический протокол? Она способна нанести высочайший визит Янь Ло Вану? Она хотя бы говорит по-китайски?.. Чарли и дипломатический протокол. Чарли и международное право. Чарли и китайский язык. Аластор задрожал от внутреннего хохота. Это было бы шоу тысячелетия! В Диюе все просто бы онемели. Какой бы из этого получился восхитительный репортаж! Нет-нет, не смеяться. Всё очень серьёзно. И если быть чуть снисходительнее к бедняжке, то лучше бы ей никогда не попадать в город, где каждый год включают сирену воздушной тревоги. Её не поймут. Так и не дождавшись ответа, мэр растворился в своём тазу и поднялся из него снова с тяжёлым вздохом: — Да, это были глупые вопросы… Почему меня это беспокоит: я могу принимать послов, как бы в порядке гостеприимства. Но я не могу отправлять их от своего имени. Это сильно осложняет процессы. И тогда наконец случилось то, ради чего и происходил этот длинный, скучный, тягостный обмен формальными репликами. Можно было лишь догадываться, планировал ли это Винсент (несомненно, да) и как давно он это планировал. — Если королевская семья не выполняет свои обязанности, — сказал он безо всяких эмоций, — их должен выполнять кто-то другой. Взгляд мэра стал острым и испытующим. Аластор кожей ощутил, как стремительно взлетело напряжение в курительной комнате. Засветились красные глаза Фракассы. Теперь он смотрел на Винсента не с весёлым вожделением, а так, словно готов был тут же сломать ему шею. Сдержанная тревога выразилась на лице Сименса. Вытянул короткую шею Департамент Строительства. Взъерошились чьи-то перья, раздулся капюшон незнакомой кобры, ярче сделалось бледное пламя на чьих-то рогах. «Кто-то другой». Эту фразу произнёс человек, который однажды объявил себя Королём Ада. А мэра, как известно, избирают. Он не узурпирует титул. Закон в Дите превыше всего. Затаив дыхание, все ждали, что скажет мэр. — Например? — очень мягко уточнил Лассовиц. Но мистер Уиттман был готов. Он сделал жест, который Аластор определил как хорошо отрепетированный: ладонь его открылась так, будто он предлагал идею, и вместе с тем не слишком настойчиво, но прямо указывал на Лассовица. — Например, президент. Лассовиц снова издал долгое «хмм». Он слегка опустился в таз, но не так, как делал от бессилия. Это больше напоминало движение, с которым он приготовился слушать любимую певицу. — Мне нравится ход вашей мысли, — сказал он наконец. Напряжение рассеялось. Фракасса негромко хохотнул. Сименс посмотрел с одобрением. На лицах и мордах расцвели улыбки. Аластор с некоторым удивлением понял, что сам только что облегчённо выдохнул. Как же этот придурок рисковал! Да как это вообще пришло в его квадратную голову? Он сейчас пробежался по лезвию из ангельской стали. И, конечно, он ничего не рассказал Аластору. Не доверил ему свои планы. Не дал возможности оттащить себя от опасного края. Что ж, это понятно. Аластор себя-то от края едва оттащил. «Кажется, Винсент, ты не облажался. Пока что». Очень хотелось его пнуть. Схватить за плечи и от души потрясти. Возможно, броситься ему на шею. Но приходилось сдерживать даже улыбку. Не было никакого риска и нет никакого торжества: мистер Уиттман всего лишь высказал разумную идею. — Рад знакомству, — заключил мэр, — и благодарю за приятное общество. Сейчас я хотел бы остаться в узком кругу и обсудить кое-какие неинтересные вопросы. Мистер Уиттман, понадобится ваше мнение. Ну конечно. Чего и следовало ожидать. Сейчас они начнут что-то решать, а все незначительные лица отправятся на прогулку. Что ж, на этот случай у Аластора тоже имелся план. Гости мэра, не допущенные к «неинтересным вопросам», отчаянно сплетничают и плетут интриги, и за ними будет интересно понаблюдать. Аластор наконец встретился взглядом с Винсентом. Слайд на его экране выглядел застывшей маской, словно Винсент, как случалось, изображал кого-то другого. Он всё ещё не мог позволить себе никаких эмоций, и не сможет, пока они не окажутся наедине. С его-то бешеным темпераментом — и с его полумеханическим телом, которое тут же выдаёт все его чувства, если не искрами, так помехами и потёками цифровой крови на экране… насколько же это для него мучительно. Как выразить ему поддержку, не нарушая этикета? Ах да. Ему не поддержка сейчас нужна от Аластора. — Винсент, — сказал он тихо, — гарантирую, что мне будет очень, очень скучно, пока ты не вернёшься. Неподвижные невыразительные черты дрогнули. На миг мелькнул другой слайд — благодарность, облегчение, обожание, бесконечная любовь — и вернулся прежний. — Приём закончится ещё не скоро, — сказал Винсент этим новым своим светским голосом, — случится ещё много интересного. Аластор не лгал. Выдержав допрос Лассовица, было бы просто позором испортить дело, устроив какое-нибудь глупое развлечение в залах мэрии. Он собирался вести себя тихо, как оленёнок в траве. Хотелось бы, конечно, знать, какие такие неинтересные вопросы могут обсуждать обе Промышленности, Энергетика и Информационные Технологии. Но Винсент позже расскажет. Поэтому второе интересное событие произошло помимо его воли. В каком-то смысле он стал его жертвой, что было очень забавно. Некоторое время Аластор просто гулял, обдумывая произошедшее. Сначала он пришёл к выводу, что оказался не на высоте. Он всего лишь ничего не испортил. Этого было недостаточно, чтобы остаться довольным собой. Он неправильно оценил ситуацию. Что бы он ни наговорил мэру, он не смог бы разрушить жизнь Вокса. Мэр в любом случае не собирался жертвовать полезным и приятным ему сподвижником. Безумный выбор мистера Уиттмана и непристойное поведение его консорта ослабили бы его позиции и, возможно, повредили бы всей коалиции Сименса, но не более того. А вот самого Аластора за это могли и смахнуть с игровой доски. Руководителю дитского департамента не нужен спутник, который представляет для него опасность. Всем будет лучше, если мистера Уиттмана освободят от предмета его болезненной одержимости. Он не останется тосковать в одиночестве. Если не Фрэнк, так Даниэла его утешит. Аластор мог уничтожить свою собственную жизнь. Именно этого боялся Винсент. Винсент боялся не за себя. В первый момент это Аластора разозлило. Он должен был понять сразу! Если бы он понял это сразу, то мог бы сыграть тоньше и показать себя эффектней. Но он… он недотянул. Оказался слабым. Не произвёл на мэра особенного впечатления. Потом он заключил, что расстраиваться причин нет. Он не отвлёк внимание на себя и позволил Винсенту блеснуть с этой его сумасшедшей идеей. Намного лучше, если мэр не будет о Аласторе слишком высокого мнения и не проявит слишком много интереса к нему. Это даст больше свободы в будущем. Главная загадка — кто такой Лассовиц и на что он способен — так и осталась неразрешенной. Теперь он выглядел как очень могущественный оверлорд, скрывающий свои возможности. Абсолютно неверибельно. Возможности оверлордов ограничены Кругом Гордыни, они даже в другие круги собственного Ада не могут попасть, а Лассовиц наладил связи с другими Адами! Четырьмя!! Что ж, теперь оставалось навострить уши и послушать, что говорят гости мэра. Вокруг звучал тихий журчащий шёпот. Светские беседы, пустые слухи. Впечатления о последнем сезоне на водохранилище. Впечатления о разных туристических поездках, целый список названий — городов? стран? — о которых Аластор впервые слышал. Джохк. Дузах. Ёмоцукуни. Концерты, выставки, бенефисы, кинопремьеры. Немного скандалов, совершенно неинтересных, потому что в них звучали совершенно незнакомые имена. Впечатления о репортаже, который только что прошёл на главном канале: о, все выглядели прекрасно, такие кинематографические кадры, мистер Уиттман — очаровательный джентльмен, как неожиданно, что он оказался несвободен, а ведь его называли в числе самых завидных холостяков!.. Кто-нибудь знает его спутника? Тоже приезжий? Уже представлен господину мэру? Не может быть, без гражданства?.. Аластор плавно скользнул в боковой проход. Как же неудобно без возможности скрыться в тенях! Но кто, чёрт побери, здесь знает, что у него нет паспорта? Он почти ничего не увидел, только различил шуршание бальных платьев. Но рога дамы-козы были достаточно длинными и жемчуга на них хорошо узнавались. Острия рогов было видно из-за угла. Скорей всего, она была с женой. Пара остановилась в полупустом коридоре, и Департамент Культуры сказала с досадой: — Экспат с гражданством — всегда главный патриот. — Говорят, он очень известен в своём родном городе, — задумчиво сказала коза. — Так известен, что сбежал оттуда, как побитая собака. Почему его просто не развернули на границе? Аморальная личность. Никаких принципов. Аластор заулыбался шире. О, да это точно дама-змея. Сколько восхитительной ненависти. — Господин мэр ему благоволит. — И очень зря. Я уже ставила вопрос о том, чтобы полностью заблокировать миграцию. От всех этих акцентов у меня болят уши. Но если низший персонал ещё можно заткнуть, то руководитель департамента, который говорит как мусор из Пентаграммы… фу! В том, что Винсент теперь «не белый», было что-то очень милое. Но расистов Аластор любил в виде вырезки и грудинки. И рёбрышек. Донёсся шелест раскрывшегося веера. — Я слышала, — громко прошептала коза, — некоторые мужчины ездят в Пентаграмм-Сити, чтобы делать там ужасные вещи! Змея надменно хмыкнула. — Гражданин Дита в Пентаграмм-Сити — это как джентльмен к востоку от Суэца. Никого не волнует, чем он там занимается. Главное, чтобы эти некоторые не делали свои «ужасные вещи» в Дите. Они согласно засмеялись, как две заговорщицы, и направились куда-то дальше по коридору. Что ж, если раньше к Эллен Томпсон у Аластора не было ничего личного и он просто хотел сыграть за Винсента против Департамента Культуры, то теперь… Говорят, гадюка на вкус похожа на рыбу. От мухоцензора слишком давно ничего не слышно. Инициативу здесь проявлять нельзя, но, возможно, Томпсон взбесится из-за ордена и начнёт шевелиться. Раздумывая о том, что они могут сделать и чем можно будет им ответить, Аластор продолжил прогулку по мэрии. Краем глаза он высматривал официанта: хотелось сделать глоток алкоголя. Он быстро заметил, что кто-то следует за ним, и удивился. Кому он мог быть интересен и в какой роли? Ладно, если гости мэра хотят познакомиться с консортом мистера Уиттмана, он произнесёт для них стандартные фразы, как хорошая патефонная пластинка. Он вышел в один из залов главной анфилады и взял бокал с подноса. Оглянулся. За ним действительно шёл один из гостей. Высокий сутулый джентльмен с длинной выгнутой шеей и лысой, болезненно красной головой грифа. Оверлорд, довольно сильный, хоть и не первого ряда. Из его плеч торчала вверх пара длинных шипов, под которые в его фраке были проделаны аккуратные отверстия. — Вы что-то хотели? — любезно спросил Аластор. — Да, — хрипло сказал гриф. Недостаточно светский ответ. Очень напряжённый взгляд. Как будто они знакомы. Но на приёме у мэра не может быть мигранта из Пентаграмм-Сити, у которого личные счёты к Радиодемону. К тому же никто не будет сводить личные счёты на приёме у мэра… так подумал Аластор и тут же подумал, что, похоже, ошибся. — Ах, простите, — гриф нервно улыбнулся краями клюва. — Я невежлив. Прекрасный вечер сегодня. Я хотел спросить: верно ли я понимаю, что вы — новый ведущий шоу на «Южных Штатах Ретро»? Вот как. — Я владелец станции. Но вы правы, я веду одну из вечерних программ. Из ностальгии, по старой памяти. — Ах, по старой памяти… — почти нежно прошептал гриф. И его когтистая лапа сгребла Аластора за воротник. Немногочисленные перья грифа вздыбились. — Вот мы и встретились снова, черномазый ублюдок. Аластор разжал пальцы, выпустив бокал, и хрусталь со звоном разбился о мраморный пол. Боковым зрением Аластор отметил, что гости обернулись на звук. Хорошо. После смерти его кожа стала белой как мел. Гриф знал его при жизни. У него не было личных счетов к Радиодемону. У него были счёты к Аластору. Какая ирония. Ему всегда хотелось снова встретить какую-нибудь из своих жертв. И чтобы убитый непременно оказался оверлордом и орал в радиоэфире подольше и позвонче. И вот, пожалуйста: он не сможет не то что запытать грифа под микрофон, но даже просто размазать его по мрамору. Так сбываются мечты в Аду. Обидно. Что ж, остаётся сыграть в ту игру, которая ему доступна. — Что вы себе позволяете, сударь? Отпустите меня! Вторая лапа грифа впилась в локоть Аластора. Это было больно, но он не сопротивлялся. — Вот как ты заговорил, крысёныш? Уже не такой смелый? — Немедленно отпустите меня! — Ну уж нет. Я ждал этого всю свою послежизнь. Помнишь меня, негритёнок? — Вы обознались, — Аластор подпустил в голос испуганной дрожи. — Я впервые вас вижу. Будьте любезны убрать руки. В ответ гриф от души тряхнул его. Вокруг уже собирались любопытствующие. Несколько человек в мундирах шагнули ближе, чем остальные. В этом блестящем обществе хватало тех, кто не боялся драки. Аластор не сомневался, что грифа быстро оттащат. Он просто хотел поизображать оскорбленную невинность и вывести дурака на истерику. — О, конечно, обознался. Думаешь, твой голос в эфире так сложно узнать? Как же я был рад его услышать! Сейчас грифа было ещё очень легко привести в чувство: например, позвать на помощь, упомянуть господина мэра или пригрозить судом. Делать этого Аластор не собирался. Пусть недоумок попляшет и развлечёт его. Аластор тих как фиалка, не проявляет никакой агрессии, а значит, и обвинить его не в чем. Настало время жалобно похныкать. — Пожалуйста, отпустите меня. Вы делаете мне больно. Глаза грифа засветились. — Да. Как же больно я тебе сделаю, грязное отродье. Ты заплатишь за всё. — Я ничего вам не сделал! Гриф расхохотался. Он назвал своё имя (Аластор пропустил его мимо ушей так же, как при жизни) и год смерти (словно это о чём-то говорило). Количество ножевых ранений (соврал, их было тринадцать, а не пятнадцать). Количество членов семьи, которые потеряли отца и мужа (да он одержим числами). Усилия грифа принесли плоды — Аластор его припомнил. Стало ясно, почему сам гриф оказался в Аду. Он устраивал линчевания. Повесил по меньшей мере четырёх невиновных. Аластор не был борцом за справедливость (что за чушь собачья). Просто убивать убийц было веселее и как-то разнообразнее. — Вы ошибаетесь! — проскулил он. — Я вас не знаю и не понимаю, о чём вы! — Да ну? Так я напомню. Я сделаю с тобой… ровно то, что ты сделал со мной. Вот только жаль, что вдовы и сирот после тебя не останется. — Сэр, опомнитесь! Пожалуйста, отпустите меня. Вы приняли меня за кого-то другого! Аластор сделал вид, что пытается освободить руку. Гриф зашипел от ярости и встряхнул его ещё раз. — Хватит изворачиваться, ты в Аду за то, что ты сделал! Больной на всю голову выродок. Вы, черномазые, вконец обезумели с тех пор как лишились хозяев. Свобода не пошла впрок. Беспомощный вид Аластора и его дрожащий голос вкупе с демонстрацией физической слабости позволяли дураку быстро погружаться в собственную злобу. Теперь светились не только глаза грифа, но и вся его красная шкура. Шипы на его плечах стали толще, фрак треснул по швам. — Сэр, что вы делаете?! — донеслось со стороны. — Немедленно отпустите его! Ну вот, Аластору уже готовы испортить веселье. Придётся форсировать события. — Пещерный троглодит, — процедил гриф. — Людоедик в белой рубашечке. Я был ещё жив, когда ты сожрал кусок моей печени! — Вам следовало меньше пить, — сказал Аластор и едва слышно прибавил: — Было невкусно. Это сработало (ещё бы это не сработало!). Глаза грифа выпучились, он со свистом вдохнул и начал принимать демоническую форму. Шипы на плечах сгибались и вздувались, наконец из них развернулись ещё две головы. Куриные обрубки за спиной грифа превратились в настоящие, хоть и ощипанные крылья. Крылья поднялись. Гриф вдвое прибавил в росте. Он яростно зашипел тремя голосами и занёс руку для удара. По руке ударила молния. Рука упала. Гриф в ярости обернулся. Сверкнула ещё одна молния и перед глазами Аластора возник широкий пластиковый затылок. Винсент телепортировался и заслонил его собой. Какая прелесть! Винсент будет рыцарски его защищать. Следует непременно подарить ему поцелуй за это. Но как он узнал, что происходит? Он ведь был занят на совещании. Похоже, «Всевидящее око» работает и внутри мэрии, и Винсент присматривал за ним… Аластор отошёл на несколько шагов назад, чтобы дать ему пространство для демонической формы. Любопытно, какой она окажется. Такой же, как раньше? Изменится, раз изменился источник силы? Кажется, в этих прекрасных дворцовых залах сейчас начнётся кровавая мясорубка! Прямо как в Пентаграмм-Сити в лучшие времена. Хотелось бы надеяться, что фрески не пострадают, но кто знает!.. В разгар веселья их могут просто не заметить. Мистер Уиттман не стал преображаться. Он сжал кулак. По нему скатился электрический разряд — и исчез. Винсент даже разжал пальцы. Ровным тяжёлым голосом он произнёс: — Будьте любезны объясниться, сэр. — Не вставайте между мной и моей добычей, Уиттман! — прорычал демон. — Это в ваших же интересах. Я нашёл выродка, который сделал моих детей сиротами, и я сожру его печень. Так же, как он сожрал мою! — Посмертная вендетта запрещена законом. — Мне плевать! Я отвечу перед судом — после того, как убью его! — Вы под влиянием эмоций, сэр. Вы совершаете ошибку, о которой будете жалеть всё оставшееся посмертие. Аластор захлопал глазами. Что, драки не будет? Совсем-совсем? Винсент звучал так, словно не Аластора защищал, а идиота-грифа пытался уберечь от его же собственного идиотизма. Это было такое разочарование! Обойдётся без поцелуев. — Я пожалею, если не сделаю этого! — сказала центральная голова. Остальные зашипели. Крылья поднялись выше, из всех шести глаз заструилась зловонная гнилая кровь. Гриф готовил одну из доступных ему магических атак. Сейчас Аластор не мог почувствовать траекторию, но немалый боевой опыт позволял её просто рассчитать. По трём взглядам трёх голов сделать это было очень легко. Он двинулся в сторону, сбивая грифу прицел. — Остановитесь, сэр, — сказал Винсент, совершенно игнорируя открытую агрессию. — Вы же не собираетесь устроить грязную драку на приёме у мэра? Джентльмены не поступают так. Гриф взвился. — Вы не джентльмен, Уиттман, вы шут! Ярмарочный плясун! Я устал от вашей болтовни, идите к чёрту сами, или я помогу и вам! — Фрэнк… — едва слышно позвал Винсент. Рядом с ним воздвиглась широкая спина Фракассы, обтянутая чёрным сукном мундира. Шеф дитской полиции тоже телепортировался, но и он явно не собирался принимать демоническую форму (а жаль, было бы интересно). Он смотрел на гигантского грифа снизу вверх, такой же бестрепетно спокойный, как Винсент. Это становилось интересным. Аластор мог поклясться, что Фракасса самый сильный оверлорд из присутствующих. За ним стояла вся мощь огромного полицейского государства. Ему подчинялись сотни, если не тысячи других оверлордов. Если бы он манифестировался, грифу хватило бы одного удара. Но он этого не делал. — Вы пьяны, — сказал он разъярённому демону. — Идите домой, или я прикажу вас вывести. — Я не пью! Что? Даже Фракасса сказал «прикажу вывести» вместо того, чтобы на месте выбить из идиота всё дерьмо? Ситуация прояснилась. Винсент снова играет по правилам. Благородные господа в Дите не марают руки. Гриф совершенно забыл о приличиях. Чем же это закончится и пострадают ли фрески? К интригующей сцене медленно приближался сам господин мэр. Его таз слегка покачивался, пока плыл среди застывшей публики. Жидкое тесто бесконечно стекало вниз, фигура Лассовица таяла, он нырнул в таз и вынырнул снова, чуть более целым. — Что здесь происходит? — сказал он недоумённо. — Что за шум? — Прискорбный инцидент, — бросил в ответ Фракасса. — Покушение на посмертную месть. — Это незаконно, мистер Хьюз, — сказал Лассовиц грифу. В его голосе было что-то отеческое. — Вы должны уважать законы нашего любимого города. — Уважать?! — взвизгнул гриф. — Нашего города?! — Вернитесь в подобающий вид, мистер Хьюз, и принесите извинения моим гостям. Я уверен, что извинения будут приняты, а инцидент — исчерпан. Короче говоря, болвану до самого последнего момента давали шанс. Сам господин мэр не погнушался прийти, чтобы его пожурить и урезонить. Но гриф полностью утратил самоконтроль, и требование извиниться перед собственным убийцей довело его до исступления. — Извиниться?.. Что вы несёте, Лассовиц! Это вы не уважаете наш город! Вы раздаёте наше гражданство всякой швали! Вы устанавливаете законы для других, а сами плюёте на любой закон!.. Стало абсолютно темно. Мэрия исчезла. Исчезли земля и небо. Исчезла сама плоть реальности. Осталась пустота, которая была не пространством, а его отсутствием. В этой несуществующей, отрицательной тьме воздвиглась тускло светящаяся гора. Исполинская. Чудовищная. Титаническая груда мерцающей, движущейся студенистой массы, очертания которой не укладывались в представления о геометрии. Вокруг горы метались мрачные символы, начертанные ничем поверх ничего. Сигилы вечности и первобытной бездны, хаоса, времени и причинности перетекали друг в друга, сливались и распадались. Гору окутывало тёмное пламя. Её бурлящая плоть ходила ходуном. В ней вздувались пузыри, похожие на беременные утробы, и нечто билось внутри них, готовясь к рождению. Пузыри лопались, обнажая ничто. Зловещие печати растягивались и извивались. Они складывались в очертания дрожащих, беззвучно воющих призраков, и призраки втягивались внутрь горы. Наконец в центре горы провалилась чёрная яма — чернее окружающей тьмы. Это была пасть. Из неё дохнуло мертвящим холодом. Гора двинулась вперёд — и обрушилась. Трёхголовый гриф полностью исчез в пасти. …Свет зажёгся снова так же внезапно, как выключился. Лассовиц задумчиво сидел в своём тазу и выглядел слегка опечаленным. Его гости пожимали плечами и отворачивались. На пол медленно опускалась пара перьев. Лассовиц откашлялся и сказал Фракассе: — Суховат. Нужно запить. И они направились к ближайшему официанту с подносом. Аластор смотрел им вслед широко открытыми глазами. Он был в полном восторге.