Новая карьера мистера Уиттмана

Аластор послушно лёг Винсенту в руки. Зашелестели аккорды вступления. С лирической тоской запел саксофон. Композиция была медленной и какое-то время они просто стояли вплотную друг к другу. Аластора изводила разлитая по телу тревога. Лёгкое танцевальное объятие не помогало её убрать. Да, сейчас стоило удовлетвориться тем, что приступ мании закончился и Винсент вернулся к нему. Остальное можно было отложить. Он ведь не собирался прямо сейчас бросаться в битву с первичной бездной. Но Аластор не мог об этом не думать, и он беспокоился. Неторопливо Винсент повёл его по огромному холлу служебной квартиры. Теперь он молчал. Смотрел на Аластора с задумчивой нежностью и не говорил ничего. От этого становилось всё тревожней. У Аластора задёргался уголок рта, чего не случалось уже давно. — Обещай мне, что не будешь драться с Лассовицем, — почти взмолился он. — Пожалуйста. Я прошу. Я так хочу! Винсент улыбнулся. — Ты обо мне беспокоишься, малыш? Волнуешься за меня? — Да! — Значит, я могу всё. Значит, у меня всё получится. Значит, я уже победил. — Его нельзя победить. Это всё равно что победить… даже не гравитацию. Математику! — Нет-нет-нет, — они расцепились в фигуре танца, держась за руки, и приникли друг к другу снова. — Это делается не так. Это делается иначе. — Как?! У мистера Уиттмана, при всех его плюсах, был один серьёзный минус: он умел молчать и дразнился недоговорками. Это интриговало, когда речь шла о чём-то не слишком опасном. Когда речь шла о покушении на доисторическое чудовище, это ужасно нервировало. — Могу поклясться, — весело сказал Винсент, — что не собираюсь с ним драться. В каком-то смысле я даже не собираюсь его побеждать. Вопрос точки зрения. — Какой же ты раздражающий придурок! — Аластор откинулся назад, ложась на его руку. Его должны были потянуть наверх. Вместо этого Винсент чуть наклонился, позволив ему упасть ниже, и поднял его на руки. Он продолжал кружиться по холлу под саксофон, держа Аластора на руках, и Аластор сначала пребывал в недоумении от того, что нечто настолько откровенное сделали без разрешения и даже без предупреждения, а потом решил, что его всё устраивает. Во-первых, счастливый Винсент будет подчиняться намного охотнее, а во-вторых, ласки и удовольствия немного сгладят в его памяти боль, которая и стала причиной приступа. Поэтому Аластор расслабился, обнял его и положил голову на плечо. — Мой, — горячо прошептал Винсент. — Официально мой. Ну наконец-то он подумал о хорошем. Аластор поцеловал его куда-то в экран. — Всё по закону, — пошутил он. — Закон превыше всего. Винсент чуть не уронил его от смеха. Смеясь, он несколько раз прокрутился на одном месте, пока саксофон допевал финальную импровизацию, музыка закончилась, они упали на диван посреди холла, и Винсент крепко прижал Аластора к спинке. Его бедро оказалось между ног Аластора, Винсент двинулся, втискиваясь в него, и Аластор двинулся ему навстречу. — Да, — выдохнул он, — да! — просто чтобы у Винсента не возникло мысли, что теперь он может делать вообще всё что угодно, не спрашивая. Сухой пластиковый экран коснулся его лица, защекотала статика. Аластор открыл рот, поймал губами верхний край акульей пасти. Он вцепился в Винсента, обвился вокруг него и безжалостно вонзил когти ему в спину. Винсент оскалился, глаза его сверкнули: это доставило ему удовольствие. Его объятия стали жёстче. Он надвинулся сверху, подминая Аластора под себя. Аластор извивался в невероятно тесном пространстве, задыхался в нём и хотел, чтобы его сжали ещё крепче. Сдавили так, чтобы хрустнули кости. Винсент заставил его слишком сильно тревожиться сегодня и должен был его успокоить. — Ох, малыш, тише, тише, а то я не выдержу… — Винсент немного отстранился, вызвав досадное чувство неполноты. От него требовалось совсем другое. Он, кажется, собирался даже встать, но вот это уже точно было лишнее. Аластор цепко за него взялся, заставил его лечь на спину и улёгся сверху. На экране Винсента появился глупый слайд с круглыми глазами и открытым ртом, выражавший что-то вроде «мне это снится?» Но он продержался недолго и сменился на выражение полнейшей удовлетворённости и даже некоторого самодовольства. Превосходно. В таком положении Винсент совершенно беспомощен и может вытерпеть многое. — Итак, — сказал Аластор, — Лассовиц запретил тебе выходить в эфир. На этот раз Винсент даже не вздрогнул. Было очевидно, что его волновал более важный вопрос: как удержаться и не положить руки Аластору на задницу, которая находилась вот прямо под его ладонями. Он издал какой-то смущённый звук и обнял Аластора чуть ниже лопаток. — Ну… — пробормотал он, — придётся взять на себя стратегическое руководство. Чёрт бы его побрал, этот таз. Аластор расплылся в широком оскале и наклонил голову к плечу — Выпусти в эфир меня. — О! — глаза Винсента округлились, а потом сузились в хитрые щёлки. — Это что-то новенькое. — Да. И весьма вдохновляющее. — Ты готов заниматься военной пропагандой? — Винсент заломил цифровую бровь так, что она исчезла за краем экрана. Аластор напустил на себя снисходительный вид. — У меня в любом случае получится лучше, чем у тебя. — Да ну? Аластор тронул когтем его нарисованный рот. — Во-первых, ты дурак. У тебя акцент. Ты до сих пор звучишь так, будто вчера из Пентаграммы приехал. Местные снобы морщатся. А у меня идеальный дитский выговор. И будет любой другой выговор, который потребуется. — Не могу спорить, — неожиданно легко согласился Винсент. — А во-вторых? — Во-вторых, как ты себе представляешь в Иркалле, посреди мятежа и гражданской войны, запуск целого телеканала с вашим чудовищным продакшеном? А радиостанция может вещать хоть из гаража. — Тоже правда. Аластор немного подумал. — Хотя… — он скривился. — Не хочу я вещать на Иркаллу. Не хочу расхваливать чёртов город, который до сих пор не выдал мне паспорт. — Для Дита потребуется совсем другое. — Кому ты это объясняешь? — Аластор шевельнулся, удобнее устраиваясь в объятиях, и закатил глаза: — Я ненавижу всех, кто получил гражданство Дита по праву прибытия на территорию. Желаю им всем неоднократной мучительной смерти. Вдохновлять их на смерть будет адски весело. — Неужели прямо всех ненавидишь? — Винсент ухмылялся. Мистер Уиттман был экспат с гражданством и его ни разу не били полицейские, но по дитским неписаным законам он всё равно считался безнадёжно «цветным» и досыта наелся местного «расизма» (как его следовало называть, если он не имел отношения к расе?). Было удивительно приятно чувствовать единство. — Ну, некоторые довольно милы, — процедил Аластор. — Остальные заплатят. Они обменялись понимающими оскалами. Потом оскал Винсента превратился в ехидную усмешку. — Думаешь, справишься? — подколол он. — Это не расслабляющий джаз, малыш, и не запытать кого-то под микрофон. Это серьёзная работа. Какой у тебя опыт? Репортажи о битвах мелких оверлордов за три сарая? Обидная правда взбесила Аластора. Он обожал выходить в эфир с поля боя. Кто же виноват, что в Пентаграмм-Сити были такие неинтересные бои? Если не уличная перестрелка, так кабацкая драка, видел одну потасовку — видел все. Рвущиеся к власти грешники крайне плохо умели заключать альянсы, и если уж кому-то это удавалось, то одинокую жертву забивали толпой — что тоже выглядело не впечатляюще. А если самому Аластору выпадал шанс от души подраться с Воксом, от этого захватывающего процесса нельзя было отвлекаться на репортажи. Он угрожающе сузил глаза и сомкнул руки у Винсента на горле. Винсент ответил тем же. Несколько секунд они играли в гляделки, потом засмеялись и поцеловались. — Сумеешь говорить так, чтобы под твой голос строились роты? — вкрадчиво продолжал Винсент. — Хочешь проверить? — Как насчёт разыграть по ролям? Раз уж мне нельзя в эфир, я буду официальной сводкой с фронта, а ты, — он погладил Аластора по спине, — будешь собой. Какая интересная идея! — О, это забавно! Аластор выпрямился и оседлал его. Сполз немного вперёд, чтобы не сидеть у него на бёдрах. Винсент под ним так и вибрировал от приятного возбуждения и очень плотного физического контакта, но всё ещё хорошо контролировал себя. На несколько раундов новой занимательной игры его точно хватит. Винсент надел на экран очередную маску — непонятно, чью, но в любом случае совершенно невыразительную. Таким же невыразительным голосом он произнёс: — Беспорядки в Иркалле продолжаются. В результате продвижения сил повстанцев территория Дита оказалась в пределах досягаемости полёта ракет. Сегодня в шесть утра в Приахеронском районе прогремел взрыв. В сложившихся обстоятельствах правительство города и господин мэр приняли непростое решение. Отряды особого назначения выдвигаются в регион боёв. Аластор глубоко вдохнул. — Возлюбленные граждане Дита! — прозвенел он своим лучшим голосом. — Сегодня великий день, восхитительный день! День, когда мы несём Аду закон, порядок и процветание! Наши доблестные отряды особого назначения выступили на защиту мирных жителей Дита. Стремительный рывок, беспощадный натиск! Укрепления заняты без боя! Противник бежит, бросая оружие! Народ Иркаллы, измученный бесконечной войной, встречает наших бойцов цветами! Маска Винсента сломалась, потому что его разобрал смех. — А неплохо! — со вкусом сказал он и подмигнул. — Давай ещё! Винсент снова натянул маску и монотонно продолжил: — Основные силы Первого экспедиционного корпуса успешно соединились с отрядом особого назначения, взявшим под контроль Эридскую огнестанцию. Инженерные войска приступили к восстановлению линий электропередачи. Широкое наступление продолжается по всему фронту. — Пирифлегетон наш! — экстатически воскликнул Аластор. — История вершится на наших глазах! Вечная огненная река приветствует дитского солдата и готова дарить дитским гражданам тепло и свет! Весь Круг Гордыни замер в восхищении перед непреодолимой силой нашего оружия! Господин мэр благодарит отважных героев за их беспримерный подвиг. Все мы ни на минуту не сомневаемся в успехе, и лучшая гарантия этого — сам господин мэр, который ежеминутно заботится о нашем благополучии! Винсент восхищённо вздохнул. Его экран ярко светился голубым оскалом. Он сомкнул руки на талии Аластора, таким жестом, словно удерживал опасное оружие. «Радиодемон», — прошептал он влюблённо. Аластору было весело как никогда. Театральное вдохновение и внутренний издевательский хохот вызывали лёгкую приятную дрожь. Он крепко сжимал Винсента ногами, отчётливо чувствуя его горячее напряжённое тело. Это тоже доставляло удовольствие. Игра оказалась восхитительной, но в ней как будто не хватало чего-то. Для полного восторга нужно было что-то… иное. Что-то большее. — Ещё? — Ещё! — Дворец Ганзир взят. Сопротивление противника полностью прекратилось. Территория Иркаллы находится под нашим контролем. — Иркалльская кампания завершена. Молниеносная победа наших войск доказала всем, что ни одна сила не может противостоять доблести дитской армии. Возлюбленные граждане Дита! Сейчас, наконец, когда все находятся в безопасности и народ Иркаллы с радостью возвращается к мирной жизни, мы сердечно благодарим наших воинов и с нетерпением ждём их возвращения домой, чтобы воздать им достойные почести. Дитский солдат несёт порядок и мир туда, где раньше был хаос! Слава нашей армии! Слава гению господина мэра, который ведёт нас к победам! Он торжественно поднял руки и откинул голову. В следующий миг они с Винсентом оба покатились со смеху. Аластор упал ему на грудь и поцеловал нарисованный рот. Пасть приоткрылась, он облизал её края. Винсент крепко обнял его. Аластор двинулся, вжимаясь в его тело сильнее. Ему требовался более жёсткий и плотный контакт… Внезапно Винсент разжал руки. Аластор возмущённо на него уставился и увидел, что глаза Винсента округлились в радостном изумлении. Он заморгал, заулыбался, голубой румянец залил экран и на кончиках антенн мелькнули крошечные искры. — Ал, — сказал он, — то, что я чувствую — это галлюцинация, ты взял с собой пистолет, или ты правда меня хочешь? Что?.. Что?! Ошеломлённый Аластор отвёл взгляд. Приподнялся, опираясь на грудь Винсента. Чтобы проверить его весьма дерзкое и, безусловно, ошибочное предположение, достаточно было потрогать. Или хотя бы посмотреть. Почему-то Аластор смотрел в сторону. В стороне стоял рояль в чехле. На рояле стояла пепельница. — Ты меня хочешь, — сказал Винсент. Это звучало так, словно он собирался запеть. Его руки без разрешения опустились Аластору на бёдра, жадно схватили его, Винсент выгнулся под ним и дал ему тот плотный и жёсткий контакт, то интенсивное давление, в котором Аластор сейчас нуждался. Воздух выбило из лёгких. Глаза закрылись. Тело двинулось навстречу другому телу, помимо воли, снова и снова. Это чувство требовало ритмичных движений. И ещё больше давления. — Нет! Аластор выговорил это скорей от неожиданности, чем из действительного желания остановиться. Его немедленно отпустили, но Винсент по-прежнему смотрел с улыбкой, полной какого-то чистого детского счастья. Аластор не попытался отстраниться от него, и всё же упрямо приподнялся. Он тяжело дышал. В голове было пусто от шока и глубочайшей растерянности. Это же невозможно. Это было невозможно при жизни. Это было невозможно после. Тут какая-то ошибка. Возможно, странный случайный эффект. Нужно немедленно прекратить… наверное. Аластор точно не хотел нового фиаско и новой катастрофы! Кажется, сейчас им с Винсентом было очень хорошо вместе. Они достигли взаимного доверия. Они могли действовать заодно. У них появились общие планы. Они даже объявили о заключении союза. Неужели он хотел всё это потерять из-за… просто из-за физической неспособности ответить на ласки… То, что он испытывал, напоминало одновременно боль и зуд, но скорее приятные. Беспокойство, напряжение и нужда тоже почему-то доставляли удовольствие. Давление и ритм давали недолгое облегчение и в то же время усиливали это состояние в целом. Инстинкт требовал вырваться из ловушки, отдышаться и вернуться в привычное состояние. Но теперь с ним спорил другой инстинкт, который требовал продолжать. Винсент подождал. Потом уверенно и бесстыдно положил руку на член Аластора, погладил его и проделал движение пальцами, будто откручивал гайку. Аластор ощутил сильный укол приятной боли, который был сконцентрирован в половых органах, но отдался эхом во всём теле и заставил его содрогнуться и задышать чаще. Это уже в точности соответствовало описаниям из художественной литературы. Последние сомнения рассеялись. Он возбудился. Это было ужасно некомфортно. Он никогда не чувствовал себя таким уязвимым. Таким обнажённым, пусть на нём не расстегнули ни одной пуговицы. Его тело взаимодействовало с телом другого человека, не спрашивая его мнения. — Ты твёрдый как камень, малыш, — очарованно прошептал Винсент. — Ты завёлся. Никакой ошибки. — Винсент… — М-м? Аластор молчал. Дыхание никак не выравнивалось, и было очень сложно думать. Мысли начинались — и таяли, как льдинки в кипятке. Если это возможно и это случилось… значит, они могли заняться этим. Заняться сексом. Если они займутся сексом и процесс пройдёт как следует… у него есть шанс освободиться от проклятия. Вернуть всё потерянное. Вернуть себе — себя. Шанс. Не гарантия. Нельзя было об этом думать. Не стоило принимать решение в надежде на это. Проклятие Королевы Ада вполне могло оказаться ещё подлее в своей высокопарной и размытой формулировке. Пройдёт ли добровольный секс по взаимному желанию за «истинную любовь»? Запросто может не засчитаться. Если он позволит себе надеяться, а надежда окажется тщетной, это станет тяжёлым ударом. Будет очень больно. Сильнейшее разочарование приведёт к тому, что у них с Винсентом надолго испортятся отношения. Этого Аластор совсем не хотел. Поэтому решать следовало, исходя из самого простого обыденного вопроса: хотел ли он сейчас заняться сексом с Винсентом, зная, что от этого ничего не изменится (кроме, разумеется, того, что теперь у них с Винсентом будет секс). Здесь возникала ещё одна сложность. Тягостный вопрос повисал без ответа. Аластор хотел бы начать… то есть продолжить… то есть этого определённо хотел его член. Сам Аластор не мог принять решение. Он видел несколько рисков, и большинство из них расценивал как допустимые, но один… Он ведь не знал точно, как функционирует его тело. Есть ли у него полный набор возможностей? Хотеть — ещё не значит получить. — Ал? — Винсент мягко сжал его предплечье. — Ты не уверен? Это нормально. Ничего не будет. Или будет в следующий раз. Как ты захочешь. Аластор посмотрел на него. Попытался трезво оценить происходящее. Если он выбирает всё отменить или хотя бы отложить… Он должен немедленно слезть с Винсента, пожелать ему спокойной ночи и оставить его в покое. Продолжать ласкаться, когда стоит уже у них обоих… ну, собственно говоря, это и будет секс. И он, наверное, выбрал бы продолжать, если бы не… — А если я не смогу? — беспокойно выдохнул Аластор. Руки Винсента действовали так, будто эрекция Аластора давала ему право на всё. Он снова погладил и сжал его член через одежду. Аластор непроизвольно двинул бёдрами. — Это всё-таки галлюцинация? — нежно поинтересовался Винсент. — Нет, — Аластор накрыл его руку своей. Нужно было временно приостановить процесс, который так эффективно очищал его голову от мыслей. — Это вопрос. Что, если я не смогу… закончить. Винсент немного подумал. — Это может быть сложно, — признал он. — Может быть долго. Не переживай. Всё получится. — А если нет?! Винсент вздохнул, улыбаясь, и зрачки в его нарисованных глазах приняли форму сердечек. — Ал, любимый… Уже. Уже всё получилось. Ты уже на мне верхом и у тебя стоит. Расслабься. Остальное — детали. Но я хочу очень старательно отполировать эти детали. Сделать тебе очень-очень хорошо. И раз у тебя всё заработало, я знаю, как это сделать. Он взял руки Аластора в свои. — Доверишься мне? Получив согласие, он не начал суетиться. Даже позу не поменял. Он повторял те действия, которые уже дали результат. Аластор остался сидеть верхом, его ласкали, не раздевая, и хотя Винсент трогал его так, как прежде было нельзя, но всё в целом казалось наполовину привычным и не слишком нервировало. Он наклонялся и целовал Винсента, когда сам хотел. Его тискали так, как ему нравилось, и отпускали сразу, когда ему необходимо было глотнуть воздуха. Постепенно он действительно расслабился и у него даже мелькнула мысль, что процесс становится скучноватым. — Можно мне увидеть это? — Винсент положил пальцы на пояс его брюк. — Да. Освобождение от одежды тоже не стало поспешным или чрезмерным. Винсент ничего не снял с него, только расстегнул и сдвинул. Аластор с некоторым удивлением обнаружил, что его член не такой уж и маленький, когда стоит. Винсент взялся за него и снова проделал умелое и хитроумное движение пальцами, от которого по всему телу прошла судорога. Это слегка напоминало содрогание от удара током, он заподозрил, что Винсент использовал электричество, но нет, это было намного медленнее и отдавалось долгой, приятной тянущей болью. Аластор вильнул бёдрами, вдохнул и прогнул спину. Пришло в голову, что ему следует как-то отвечать, но он не знал, что именно ему хотелось бы сделать. Ах да. Он сдвинулся назад и оседлал бёдра Винсента, ощутив через несколько слоёв одежды его напряжённый член. Винсент блаженно вздохнул и прижал его к себе крепче. Руки его пробрались Аластору под рубашку и огладили его спину и бока. Это оказалось удивительно приятно, потому что Винсент был в перчатках. Он оставался в белых перчатках с приёма, сухих и шелковистых наощупь. Он не прикасался к голому телу Аластора голыми руками. Хорошо. Что-то стало понятнее. — Перчатки оставить, — скомандовал Аластор. — Хвост — не эрогенная зона. На экране сверкнула голубая улыбка. — Пожелания и запреты — идеально. Продолжай. Аластор задумался о других пожеланиях и запретах. Он сам ещё не понял, что именно ему не нравится, а Винсент уже угадал, что ему некомфортно сидеть вот так, сексуально возбуждённым и выставленным напоказ в огромной, хорошо освещённой комнате. Верхний свет начал гаснуть, затлели огоньки в настенных светильниках. — Хочешь, будет темно? — Не будет. — М-м? — Придурок, ты светишься в темноте. Винсент тихо засмеялся. Он расстегнул пуговицы на жилете Аластора и снова погладил его под рубашкой. Теперь его руки пробрались выше и коснулись груди. Аластор слегка напрягся. Но лайковые перчатки были совершенно сухими, не вполне гладкими, будто тончайшая замша, и идеально подходили для того, чтобы трогать чувствительные места. Никакой липкости, никакой раздражающей влаги, только тепло и щекотка. Аластор прикрыл глаза. Тяжёлый ноющий зуд возбуждения усиливался, потому что руки в перчатках играли с его сосками. Он склонился ниже. Дыхание сбилось. Уши прижались от беспокойства. Он вцепился в плечи Винсента. Всё это становилось немного слишком. Аластор не мог полностью контролировать процесс, который происходил впервые и целиком состоял из новых ощущений. Он не хотел ставить эксперименты на себе. Но… Что за глупости. Это безопасно. Это просто должно происходить немного медленнее, чтобы он успевал привыкнуть. Винсент приподнялся, обнял его и притянул к груди. — Ты слишком чувствительный, оленёнок, — шепнул он. — Теперь я понимаю. Тебе нужно не больше ощущений, а меньше. Какая уместная догадливость. Приятно иметь дело. Аластор расслабился, вытянувшись на Винсенте. Тот развязал его галстук, но не стал расстёгивать рубашку. Его руки снова потянулись к бёдрам Аластора и начали стягивать с него брюки вместе с бельём. Это было крайне откровенным действием, но почему-то не вызвало никакой тревоги. Закрытые спина и плечи оставляли чувство контроля и некоторой защищённости. Винсент не торопился раздеваться сам, он оставался в перчатках, и это тоже было хорошо. Потребовалось совсем немного времени, чтобы отдышаться и прийти в себя. Аластор снова поцеловал тёплый пластик и снова двинулся, втискиваясь в Винсента так, словно хотел оказаться внутри него. Самое чувствительное место на теле тёрлось теперь о шерстяную ткань брюк, тоже сухую, но более грубую и шершавую, чем материал перчаток. Это было почти больно. Это было восхитительно. Аластор задохнулся и уронил голову Винсенту на грудь. — Какое же ты сокровище, малыш. Сейчас двинемся дальше. Если будет слишком, просто скажи «нет». Его решительно избавили от брюк, носков и ботинок, и он ничего не сказал. Стало просто свободнее. Не так тесно и жарко. Ему неожиданно понравилось обнимать голыми ногами всё ещё полностью одетого Винсента. Рука в лайковой перчатке огладила его раздвоенное копыто, и только тогда он поморщился: — Не эрогенная зона. — Понял, — руки Винсента поднялись выше, погладили шёрстку на оленьих икрах, потискали человеческие бёдра, и это было так же хорошо, как прежде. Приятной оказалась даже крайне рискованная ласка, когда Винсент обеими ладонями в перчатках накрыл его голую задницу, крепко сжал, а потом ещё одним продуманным движением пощекотал его между ног и снова заставил сильно дёрнуться всем телом. Пульсирующее эхо приятной боли ещё долго отдавалось внутри. В этом было что-то наркотическое. Винсент как будто давал ему время привыкнуть, но теперь он ритмично поглаживал твёрдый член Аластора, и от этого становилось лучше и хуже одновременно. Приятная боль усиливалась и обещала облегчение, и усиливалась, и манила, звала, и усиливалась опять. У неё вообще есть какие-то пределы?.. Аластор помотал головой. Что-то в происходящем ему не нравилось. Это точно были не руки Винсента. То, что Винсент делал руками, его более чем устраивало. Он проморгался, перевёл дыхание и понял: сам Винсент ещё оставался застёгнутым на все пуговицы, вот что было не так. Для полной гармонии с него тоже нужно было стащить штаны. — Дашь мне язычок? — спросил тот и слегка приоткрыл пасть. — Нет. Но разочарованным он не остался, потому что вместо этого Аластор занялся его одеждой. Белый галстук, белый жилет, подтяжки, вся эта ультраформальная сбруя — долой её. Оставить только рубашку. И перчатки. Перчатки идеальны. Винсент алчно облизнулся, но не попытался ускорить события. В восторге он наблюдал за тем, как Аластор его раздевает, и только разворачивался, чтобы было удобнее. — Можно… — шептал он, повторяя с растущей уверенностью: — можно, можно, можно… Фосфоресцирующие части его тела светились так, что это было видно через тонкую ткань. Когда на свободе оказался тёмно-синий член, твёрдый настолько, что как будто мог зазвенеть от щелчка, его обнажившаяся головка тоже оказалась светящейся. Аластор с интересом спросил: — Ты этим управляешь? — Чем? — Световыми эффектами. Винсент потёр край экрана. — Не совсем. Это как искры. Появляются, если сильно волнуюсь, но могу убрать. Если не нравится. Убрать? Аластор посмотрел на него, приподняв бровь. — Когда ты решил продемонстрировать мне свой член в первый раз — самый первый раз, я имею в виду… он не светился. Экран Винсента, залитый голубым румянцем, от смущения засиял так ярко, что осветил всю комнату. — Ну… — начал он и поперхнулся, — тогда… я… я был… — Был в приступе мании. — Я не в этом смысле, я… то есть… — он выдохнул и закончил: — Тогда я был не с тобой. — Ах! Так это иллюминация в мою честь. Винсент фыркнул. — Сигнал светофора, — сказал он. — Можно ехать. Аластор немного подумал. Насколько он помнил, термин означал некую весьма… продвинутую сексуальную практику, которую он абсолютно точно не хотел сейчас и, возможно, не хотел в принципе. — Не сегодня, — предупредил он. — Конечно, — спокойно согласился Винсент. — Сегодня и в мыслях не было. — Вот как? А что было в мыслях? Винсент вздохнул с улыбкой. Протянул руки, придвинул Аластора ближе и обхватил ладонью оба их члена, крепко прижав друг к другу. Аластор вздрогнул, судорожно вдохнул и замер с открытым ртом и распахнутыми глазами. Винсент был настолько обжигающе горячий, настолько переполненный вожделением, вибрирующий от него… это было как электрический контакт, по которому прошёл ток. И он ещё двинул пальцами, своими преступно искушёнными, пугающе умелыми пальцами так обвёл, огладил и сжал, что искры промелькнули перед глазами. — Любимый, — прошептал он. — Мой любимый Ал. Как же я хочу тебе отсосать. Это Винсент, он не может не испортить момент своей болтовнёй. — Нет. — Помню, помню, не облизывать. — Он вздохнул. — Просто мечтаю вслух. Аластор поколебался. Ему пришла рискованная, но интересная идея, скорей даже не идея, а каприз. В принципе, Винсенту доставляло удовольствие вообще всё, что Аластор с ним делал. В худшие времена Аластор мог конечности ему отрывать, и Вокс был счастлив, что Аластор трогает его хотя бы с такой целью. Но сейчас Аластору захотелось отплатить ему той же монетой — заставить его извиваться от удовольствия. Проще всего было бы заняться его членом, но Аластор отнюдь не был уверен, что хочет трогать его руками. Кажется, ему тоже не помешали бы перчатки для полного комфорта. Второй пары перчаток не было, поэтому он снова лёг на Винсента, взял его за экран и поцеловал его в голову между антенн. Облизал пластиковый шарик на конце одной из антенн, обвил языком и втянул в рот. Винсент издал странный звук, похожий на хрип помех. Несколько секунд Аластор сосал этот шарик, с удовольствием отмечая, как Винсента потряхивает от ощущений, потом отпустил, отодвинулся и сел к Винсенту на бёдра. Член Винсента оказался у него между ног, и здесь это горячее твёрдое касание его устраивало. Следующая сцена. Он просунул руку под рубашку Винсента и коснулся светящихся жаберных щелей. Провёл подушечкой пальца вдоль изогнутого длинного отверстия, ощутил обжигающе горячий выдох. Винсент смотрел расширенными глазами. — Здесь приятно? — уточнил Аластор. Винсент моргнул. — Мне приятно всё, что ты со мной делаешь, — несколько напряжённо сказал он. Аластор нахмурился. Он точно не сделал больно. Должно быть, когти оказались слишком близко к месту, где они не должны были оказаться. Он задрал Винсенту рубашку, наклонился и провёл по фосфоресцирующей коже языком. Винсент тихо ахнул. Не имело смысла лизать выгнутую середину щели, её покрывал какой-то жёсткий и нечувствительный материал. Эффект, который Аластор хотел увидеть, давала точка, откуда щель начиналась. Там внутри был маленький, мягкий кусочек уязвимой плоти, влажное прикосновение к которому заставило Винсента застонать. Дрожащей рукой он накрыл затылок Аластора, прижимая его голову к своей груди, и Аластор стряхнул руку и приподнялся. — Где лучше? — мурлыкнул он. — Антенны или жабры? Где полизать ещё? Винсент смотрел с совершенно ошалелым видом. Он открыл рот, но не смог ничего выговорить. — Три, два, один, — слегка пренебрежительно отсчитал Аластор. — Нет ответа. Значит, нигде. Винсент рассмеялся, задохнулся, закашлялся и рассмеялся снова. — Ты меня хочешь, — счастливо сказал он. — Ты меня хочешь. Аластор закатил глаза, словно услышал невероятную глупость. — Да, Винсент. Я тебя хочу. Это свершилось. Их общение приобрело откровенно сексуальный аспект. Наверное, не стоило так уж сильно удивляться, учитывая, насколько долгими и страстными стали в последнее время сеансы объятий. О многих вещах Винсент просто перестал спрашивать, зная, что ему можно по умолчанию, и сам Аластор скорее встревожился бы, не получив объятий при встрече или вечернего поцелуя. Эротическая прелюдия в целом ему понравилась. Он познакомился с новыми ощущениями в неспешном темпе, ему давали паузу каждый раз, когда он начинал нервничать, и он контролировал процесс настолько, насколько это было возможно. Немного беспокоило то, что это должно было как-то продолжиться и стать интенсивнее. Он чувствовал настоятельную необходимость продолжить. Но чем конкретно? То уродливое подобие интимного контакта, которое случилось у них на Двести Семнадцатом проспекте, подсказок дать не могло. Тогда Аластор просто не хотел. Сейчас — хотел, но не знал, чего. Неожиданно ему пришла мысль, которая его повеселила. Уже можно было считать, что он занимается сексом, верно? Его вкусы оказались совершенно невинными. Да, возбуждённое тело чувствовало нечто похожее на приятную боль, но настоящую боль он сейчас не хотел ни причинять, ни испытывать. Тем более не могло быть и речи о пролитии крови, нанесении увечий или каннибализме в стиле самки богомола. (Он, конечно, подчас использовал Винсента как когтеточку, но во-первых, это не могло причинить оверлорду ни малейшего вреда, а во-вторых, сам Винсент расценивал это как проявление откровенности и сильных чувств). А что это значило? А значило это, что любимые развлечения Аластора не были какой-то там жалкой и позорной сублимацией от невозможности потрахаться! Удовольствие от драки, охоты и убийства не служило убогим суррогатом сексуального удовольствия. Это были совершенно разные приятные вещи. Таким образом, радостей в жизни становилось больше, они становились разнообразнее, и он мог с достоинством заявить, что никогда ничего не сублимировал и не опускался до неполноценных замен. Это изрядно потешило его самолюбие и привело его в игривое настроение. Он снова вытянулся на Винсенте и потёрся щекой и ухом о его экран, а потом засунул язык в щель приоткрывшейся пасти. Нужно было сильно изогнуться, чтобы у них получился поцелуй, похожий на человеческий, и он изогнулся. Винсент крепко притиснул его к себе. Их члены соприкоснулись, зажатые между их телами. То, что надо. Прекрасно. Гладкая, сухая и очень горячая кожа у Винсента на животе имела чертовски идеальную фактуру. Как будто чуть резиновая. Никакого скольжения, несмотря на гладкость. Никакой влаги. Аластор потёрся об него на пробу и не смог остановиться, хотя собирался. Приятная боль сделалась наркотически острой и потребовала продолжать. Ещё, чтобы сохранить остроту, приходилось сохранять ритм движений. Это привело к новому странному эффекту: хотя ничего трудоёмкого в таких движениях не было, они вызвали резкое учащение пульса. Он даже начал слегка задыхаться. — Да, малыш, да, — восхищённо шептал Винсент. — Вот так. Трахай меня. Это точно именно так называлось? Хорошо. Без облизываний. Без попыток что-то в него засунуть. Не проявляя лишнего внимания к его ногам и ушам. Не раздевая его полностью. Не произнося длинных речей. Оставаясь в перчатках. Хорошо. Аластору стало жарко, и он торопливо сдёрнул с плеч фрак и жилет, оставшись в одной рубашке. Он не возражал, когда руки Винсента пробрались под неё. Достаточно было чувства прикрытости. Таким образом они, кажется, перешли к основной части программы (Аластор ни в чём не был уверен, но его всё устраивало). Он двигался, уронив голову на плоское лицо Винсента, и руки Винсента продолжали делать с ним эти необыкновенно уместные и правильные вещи, которые заставляли его извиваться сильнее и дышать чаще. На теле Аластора не осталось запретных мест. Даже его хвост… если за него не тянуть, а сжать его основание и потереть под ним… это тоже было хорошо. Так они трахались какое-то время, а потом Аластор начал уставать. Сочетание физической нагрузки с постоянной и настойчивой приятной болью очень выматывало. Со стороны Винсента было весьма проницательно вначале подержать его сверху. Это позволило Аластору действовать в своём темпе, привыкнуть и успокоиться. Убедиться, что немаловажно, в полном отсутствии нежеланных разновидностей ласк. Но сейчас он уже готов был лечь вниз и отдать инициативу. Винсент снова угадал, что ему нужно. Вначале он обнял Аластора выше и ниже зада, очень крепко прижал к себе и несколько раз двинул его так сам. Потом осторожно перекатился на бок. Аластор обнял его за шею и наконец с удовлетворённым вздохом лёг на спину. Раздвинул ноги и закрыл глаза. — Как же ты прекрасен, когда хочешь любви, малыш. Ещё прекраснее, чем обычно. Это стоило сделать раньше. В следующий раз они так и поступят. Сегодня он просто слишком нервничал от непривычки. Теперь трахали его и делали это сильней и точнее. Он расслабился, отдаваясь. Ни то, ни другое не потребовало проникновения, что стало приятным сюрпризом. Он не собирался ничего терпеть. Достаточно было того, что он согласился заняться сексом. Люди делают это ради удовольствия, так? Раз уж это происходило, он собирался наслаждаться. Винсент даже не намекал на то, что хотел бы взять Аластора (а он, конечно, хотел). Он понимал, что случилось чудо, и нельзя требовать два подарка на один праздник. И насколько же он был хорош в том, что делал! Без сомнений, выкладывался как никогда в жизни. Аластор совершенно не планировал стонать. Он вообще считал, что это художественное преувеличение и некий порнографический элемент театральности. Но когда они впервые сплелись слишком плотно, приятная боль превратилась в мучительную и ему показалось, что вот-вот настанет предел — ничего не случилось и он выдохнул со стоном. Это повторилось несколько раз. Как волны: вверх-вниз. Было хорошо. Он сжимал Винсента руками и ногами. Рубашка Винсента постепенно превращалась в лохмотья под хваткой его когтей. Винсент дышал через обе системы дыхания, он был очень горячим и этот обжигающий жар усиливал возбуждение. Потом неожиданно начало становиться хуже. Повторения показались избыточными. Они начали утомлять. Сколько можно? Винсент терпеливо и бережно подводил его к вершине, Аластор выгибался, задыхаясь, готовый к естественному завершению процесса, но никакого завершения не происходило и всё начиналось заново. Вскоре он занервничал. Приятная расслабленность ушла. Нарастала тревога. Собственное тело обманывало его. Тело обещало, что ещё чуть-чуть и настанет разрядка, тело билось и корчилось на грани, на острие, — и падало назад, и оставляло ни с чем. Секс перестал доставлять удовольствие. Костёр прогорал в угли, но вода в котелке не закипала. От всех ощущений остались только нужда и боль, и боль мучила, но нужда была настолько сильной, что он не мог прекратить. Ещё одна бесплодная попытка. Ещё. Рубашка Аластора промокла от пота и теперь мешала отдельно. Тревога превратилась в панику. Происходило именно то, чего он боялся. Он не мог закончить. Он всё неправильно понял. Не нужно было это начинать! Всё складывалось так прекрасно, так замечательно, пока он не допустил роковую ошибку. Он должен был отказаться, не рисковать всем ради бессмысленного эротического приключения, Винсент бы понял, он бы не стал требовать. Ничего хорошего из этого не могло выйти! Потому что они в Аду, и это — казнь! Теперь снова всё станет плохо, плохо, ужасно, новое фиаско и новая катастрофа, полный провал! — Тише, малыш. Успокойся. Винсент перестал двигаться. Вытянулся над Аластором и прикоснулся экраном к его лбу. Погладил его по голове, запустил пальцы в волосы, взял в ладонь ухо. Это были слишком покровительственные жесты, которые в другой ситуации могли бы раздражать, но сейчас Аластор чувствовал себя таким беспомощным, что готов был принять утешение в любой форме. — Всё в порядке, — шепнул Винсент. — Всё хорошо. Ничего не сломалось. Я тебя люблю. — Я не могу! — не выдержал Аластор. — У меня не получится. Я… зря мы это начали. Прости. Он попытался встать, но Винсент не позволил, и он подчинился. Он не знал, что делать. Его член оставался мучительно твёрдым, но ничего приятного в боли уже не было. В точности как наркотик, который очень быстро перестаёт доставлять радость, оставляя только сводящую с ума нужду. Что теперь? У него не было опыта подобной неудачи, но он предчувствовал, что угасание настолько сильного возбуждения продлится долго и будет пыткой. — Я же говорил, может быть сложно, — Винсент вздохнул. — Может быть долго. Ну и… может быть вот так. Его левый глаз распахнулся шире и в нём замерцали гипнотические круги. Аластор издал тихое «О…» — Если хочешь, — предупредил Винсент. — Только если хочешь. Я доведу тебя и без этого. Но можем сделать проще и легче. Милый Винсент. Всегда что-нибудь придумает для него. Неожиданно Аластор успокоился. Если бы он знал, что этим закончится, то не согласился бы начинать, но сейчас это казалось единственным выходом. Он так сильно не хотел, чтобы всё разрушилось. Он готов был отдаться полностью и потерять контроль, лишь бы сохранить то, что у них было. Огненные глаза Винсента стали ближе. Его взгляд не давил, но неудержимо затягивал в себя. Аластор чувствовал приглашение. И обещание. — Доверишься мне? — услышал он. Доверял ли Аластор человеку, с которым лёг в постель и вот уже час, кажется, трахался? Он глубоко вдохнул и упал внутрь алого взгляда. В первый миг он перестал чувствовать тело. Он стал бесплотной точкой, которая стремительно падала вверх, в какое-то бесконечное пустое пространство. Потом Винсент поймал его, и они снова сжали друг друга в объятиях. Вдвоём они зависли посреди небытия, где не было никаких ориентиров и ничего вещественного, кроме их переплетённых тел. Боль и нужда исчезли, осталось только ласкающее, горячее чувство близости и нежелание расцепляться. — Всегда хотел это сделать, — азартно сказал Винсент. Аластор недоумённо моргнул — и засмеялся. Он узнал человека, которого видел в галлюцинации на Острове Яблок. Очень белая кожа. Незабываемые разноцветные глаза. Винсент был старше, чем в галлюцинации, но седые пряди делали его совсем уж декоративным. Понятно, отчего зрители теряли волю, пялясь на эту высокохудожественную красоту. — А мне? — поинтересовался Аластор. — Представь себя в зеркале. Ох, вау! — улыбка Винсента-человека не поместилась бы даже в его экран. — Какого же красавчика я себе захапал. — Ты — придурок. — И этим неотразим. А теперь иди ко мне. Поцелуй меня как следует. В иллюзорном пространстве, созданном волей Винсента, Аластор не мог сопротивляться его желаниям, но он и не планировал сопротивляться. Он рассчитывал, что всё внутреннее неосознаваемое сопротивление его покинет. Так должно было стать проще. Поцелуй в этих вымышленных телах ощущался странно, потому что Аластора никогда так не целовали, ни при жизни, ни после, и у него не было памяти ощущений, на которую он мог бы опереться. Он чувствовал то мягкие и подвижные губы из плоти, то твёрдый пластик. И язык у него во рту… у него во рту побывал только один чужой язык, и он тоже был из пластика. — Что ты хочешь со мной сделать? — спросил он, когда Винсент нацеловался. — Я думал, ты просто возьмёшь контроль над телом. — Могу, — честно признал Винсент. — Но это на самый крайний случай. Самый-самый. Всё не так страшно, правда. Есть способы поприятнее. — Например? Винсент торжествующе улыбнулся. Снова возникло чувство невесомости и ужасающе быстрого падения вверх. Аластор зажмурился и схватился за Винсента крепче. С человеческими руками без когтей это было довольно сложно. Но слабые безопасные руки были чувствительнее, и он чётко отследил момент, когда ткань под пальцами изменилась. Изодранная в клочья рубашка Винсента превратилась… превратилась во что-то. Аластор открыл глаза. Они оказались в полутёмном помещении, довольно просторном, но не таком огромном, как холл служебной квартиры. Оно проявлялось из небытия постепенно, фрагмент за фрагментом. Тяжёлые ящики, на которых прорезались знакомые ручки настройки, тумблеры и шкалы. Стол, вначале условный, потом облезлый и исцарапанный. Горы бортовых журналов заполнялись записями на глазах. Массивные бакелитовые наушники. Микрофон. Последней деталью возник звук, который заставил Аластора счастливо оскалиться: шум радиоэфира. Радиорубка. Чужая, не его, но вполне подходящая для дела. — Очаровательная игрушка, — признал он. — Мне нравится. Но я не понимаю… Винсент поднял его и посадил на стол. Заставил откинуться спиной на гору журналов, которая оказалась удивительно удобной, точно нарочно созданной для этого (а так и было). Аластор сжал ногами его бока. Собственный облик Винсента, изменённый под эту милую ролевую игру, наконец оформился. О, он был великолепен! В чёрном мундире, похожем на мундир Фракассы, с сияющими пуговицами, невероятно эротичными ремнями — и орденом. Орден был настоящий. Рубашка на плечах Аластора теперь тоже была армейского образца. — Что это зна… Винсент закрыл ему рот поцелуем. Рука в перчатке сжала член Аластора, заставив снова испытать приятную боль. Аластор дёрнулся и накрыл эту руку своей. — Теперь слушай, — сказал Винсент. Эфир не был пустым фоном. В нём появлялись и исчезали далёкие голоса. Звучали песни и марши. Кто-то выкрикивал короткие реплики, почему-то на немецком языке. Кто-то передавал координаты. Позывные. Зачитывались правила поведения на оккупированных территориях. Передавались сводки. Корректировался артиллерийский огонь. Ни одна фраза не звучала от начала до конца, всё были только обрывками и все не существовали в действительности, до тех пор, пока не зазвенел, искажённый помехами, невероятно знакомый голос, собственный голос Аластора. «Возлюбленные граждане Дита! Сегодня великий день, восхитительный день! День, когда мы несём Аду закон, порядок и процветание!..» Одновременно с этим задвигалась рука на его члене. Аластор задрожал от двойного удовольствия. — Хочешь эфир, Радиодемон? — спросил человек в чёрном мундире. Он наклонился ближе. Разноцветные глаза стали алыми и вспыхнули прекрасным зловещим огнём. Рука в перчатке двигалась быстрее, и предел вдруг оказался очень близко. Аластор вцепился в край стола, крепко обхватил Винсента ногами. «Наши доблестные отряды особого назначения выступили на защиту… Стремительный рывок, беспощадный натиск!..» — Хочешь стать страшнее, чем прежде? Пальцы изменили положение, двинулись иначе. Аластор задохнулся от наслаждения, подбросил бёдра. Чёрный мундир, красные глаза, блестящие кожаные ремни. В эфире обрывок военного марша, торжественный хор, и следом ритм, ритм, ритм, ритм, грохот шагающих сапог, и в этом ритме двигается рука, и ничего больше не нужно, и восторг ещё ближе. Всё стало так просто! Отдаваться этой власти было неописуемо приятно, упоительно, волшебно, божественно! Это была власть зла. «История вершится на наших глазах! Молниеносная победа наших войск доказала всем, что ни одна сила не может противостоять доблести…» — Хочешь, чтобы колонны маршировали под твой голос? Ещё ближе. Ещё. Невозможно дышать. Мыслей не осталось. Только комок нервов, в который ввинчивалась невыносимо сладкая зазубренная игла. И… — Хочешь патриотический эфир в утро вторжения? Аластор конвульсивно задёргался, вскрикивая. Иллюзия исчезла мгновенно, он снова упал на мягкие подушки дивана в холле, его скручивал горячий спазм и волна наркотической восхитительной боли охватила всё тело. Потом его выгнуло дугой. Сладкая боль стала настолько сильной, будто разрывалась плоть, и выбила слёзы из глаз. Задохнувшись, он вонзил когти во что попало. Треснула ткань обивки, хрустнула рама дивана, удовлетворённо засмеялся Винсент. Он прижал Аластора к себе, впитывая каждое его содрогание. Наконец тело перестало дёргаться и пульсировать и успокоилось. Подступила приятная слабость. Глаза закрылись. Аластор никак не мог отдышаться. Он был совершенно мокрый от пота, рубашка задралась до подмышек, живот покрывало липкое вещество, которое размазалось там, пока Винсент наслаждался его первым оргазмом, но ничто из этого его не раздражало. Ничто больше не способно было вызвать его неудовольствие. Он посмотрел на Винсента из-под ресниц. Тот весь светился нежно-голубым светом и был ну просто как цветочек — будто только что не отыгрывал для Аластора грозного генерала. Милый, милый… — Как же ты хорошо кончил, малыш. Нам с тобой пришлось потрудиться, но оно того стоило. Аластор тяжело перевёл дыхание. — Я… не могу без гипноза? — Это случилось бы само через пять минут, — ответил Винсент с абсолютной уверенностью. — Ты сильно нервничал, вот я и решил всё упростить. Аластор снова прикрыл глаза. Потом выплыл ещё один вопрос, который потребовал ответа: — Там, в иллюзии… — дыхание никак не выравнивалось, — ты правда… всё это говорил? Или просто гипноз… и я сам придумал… Экран Винсента украсился широчайшей из его улыбок. — Утро вторжения? Аластор вздрогнул от удовольствия. Он подставил лицо, дал язык и жадно ответил на поцелуй — не человеческий, адский. Языки впервые переплелись по-настоящему, и он впервые понял, в чём смысл. Было приятно облизывать язык, которым говорили такие восхитительные вещи. — Теперь тебе не спастись, оленёнок, — горячо прошептал Винсент. — Теперь я знаю, что тебя заводит. Ты будешь кончать. О, как же ты будешь кончать со мной… Он тихо застонал. Придвинулся ближе. — А мне? — спросил полушёпотом. — Позволишь мне кончить рядом с тобой? Можно? Аластор вздохнул. Его улыбка стала нежной. — На лицо, Винсент. — Что?! — голос прервался от помех. — Ты серьёзно? — Да. Пожалуйста, на лицо, — он плотнее зажмурился, открыл рот и высунул язык. — О, чёрт, малыш, я… — Винсент заскулил по-собачьи, затрещала статика. Он резко вдохнул, задержал дыхание, и на кожу Аластора брызнуло что-то тёплое, остро пахнущее новым пластиком и с таким же пластиковым вкусом. Он облизал везде, где достал, и проглотил всё. Свет экрана пробивал сквозь веки, и дышал Винсент так, словно увидел чудо, о котором даже не мечтал. Это было забавно. Потом он наклонился к телу Аластора и всё-таки нарушил запрет на облизывание, попробовав на вкус его сперму. Слегка прихватил краями пасти его обмякший член. В силу сложившихся обстоятельств Аластор решил один раз простить. Винсент взял его расслабленную руку и поцеловал запястье, просто приложил к экрану. Затем встал и куда-то ушёл. Аластор чувствовал себя так, словно весь превратился в жидкость. Он растёкся на подушках, закрыв глаза, и краем уха следил за тем, как Винсент бродит по холлу. Никаких желаний больше не было, только полнейшее блаженное безразличие. Он почти заснул, когда Винсент вернулся с салфетками и махровым полотенцем, почистил его, избавил от мокрой рубашки и завернул в сухое. Крепко обнял его поверх. Аластор уткнулся в него. Запах тёплого пластика и концентрата морской воды был самым успокаивающим запахом в мире. — Сейчас ещё поваляемся немножко, — шепнул Винсент, — и пойдём спать… — Вместе? — Ты хочешь? — Вместе… На пороге глубокого сна что-то сильно дёрнуло Аластора, как будто во все стороны разом. Проплыла смутная мысль: он только что пережил крайне изнурительный, хотя и приятный опыт, и с этого дивана его сейчас поднимут либо руки Винсента, либо ничего. С тем он и провалился в тёплое безмятежное небытие.