Вне благоволения.

Празднество началось ещё до заката, заполняя двор гулом голосов и треском зажжённых факелов. Полотнища с гербами колыхались на лёгком весеннем ветру, отбрасывая причудливые тени на каменные, частично застеленные коврами с шерстяной вышивкой, плиты. Слуги сновали от стола к столу, от гостя к гостю, разнося роскошные блюда и доверху наполненные вином кувшины. От пряностей, копчённого дыма и разогретого вина воздух становился густым и тяжёлым, смаривая и без того ленивых гостей.   Бард настойчиво заводил песнь за песнью, протягивая ноты на флейте и отбивая металлическим носком ботинка ритм. Звонкие голоса вспыхивали среди какофонии звуков и тут же гасли, сменяясь новыми затяжными беседами. Весь двор казался до беспечного шумным и расслабленным.   На возвышении, чуть поодаль ото всех, по левую руку от Его Величества Короля Тэджуна Первого восседал молодой принц Минхо. Молва ходила разная о нём. Придворные пугали друг друга историями о жестоком нраве, те, кто были знакомы с его наставниками и духовниками, не упускали возможности посплетничать о безнравственных деяниях принца, что якобы тянутся ещё с раннего детства, а слуги бесконечно шептались о таинственном юноше, что захаживает к нему в ночи.   Сплетен было много, но все они неизменно приходили к одной мысли, что лежала завершающим мазком на портрете девятнадцатилетнего принца — угодить ему было сродни чуду. А на чудо, увы, неспособен ни простой люд, ни даже королевская знать.    Старший сын — наследный принц Феликс, был его полной противоположностью. Учтивый, расчётливый стратег — гордость короля и всего рода Ли. Говорят, такие наследники даруются королевству лишь раз в несколько столетий. С раннего детства первенца обучали лучшие учителя и духовники. Он был обучен манерам, ловко держал обоюдоострый меч в бою и между делом предлагал такие стратегические решения, что даже опытные советники, разинув рты предпочитали молчать.   Второй сын для короны не имел большого значения, а уж уступающий первенцу во всём, имеющий дурной нрав и склонности к самоуправству — и подавно.    Минхо не посвящали в дела королевства, не брали с собой на охоту и старались не выделять на официальных приёмах. Минхо был тенью. Предоставленной самой себе, прозрачно-серой тенью.   Свет факелов вскользь касался его лика, оставляя верхнюю половину лица сокрытой от отблесков пламени. Принц всегда занимал именно такое положение — высоко задрав голову. В его облике читалась бесконечная скука. Он не был частью празднества, и тем более не ощущал себя одной из причин. Он скорее выступал в роли стороннего наблюдателя, что молча зрел за публикой, фиксируя каждый шаг, но неизменно упускал из виду то, что направлено напрямую к нему. Он наблюдал, но не видел.   У каменной арки в тени стоял придворный шут — Джисон. И, в отличии от принца, он не только наблюдал, но и видел. И от этого становилось лишь хуже для его израненного сердца.    Ткань его пёстрого одеяния была чересчур тяжелой и бесконечно звенящей. Лоскутный костюм красно-жёлтого цвета плотно прилегал к телу, создавая дискомфорт. Он ощущался Джисоном как мягкая клетка, что одновременно и бережно покрывала, и нещадно сковывала. Он поправил фестоны на рукавах, что сжимали запястья, неотрывно глядя на принца.   Он делал это умело, знал, как встать. Даже уместил у стены два камешка, чтобы точно занять удачное место для любования. Его взгляд, наполненный болезненным обожанием, неизменно был прикован к лику принца, зрительно рисуя его портрет. Самой мягкой кистью и лучшими красками. На шёлковой бумаге и нежными руками, не увенчанными мозолями и ссадинами от ежедневных трюков. Он рисовал его самым нежным, что у него было — своим сердцем.   Хвост его нервно дёрнулся под тонкой тканью шосс, и Джисон замер, боясь быть замеченным. Кроме сердечных невзгод, природа щедро наградила его чудны́м недугом. Насланное на матерь ведунью проклятие подарило ей сына-уродца, — как его было принято кличить, — спину покрывали мягкие иглы, необычайно длинный, острый язык приводил в ужас, а маленький толстый хвост прорастал из нижних позвонков.   Рождение малыша тщательно скрывалось вплоть до его шестнадцати лет, а после наступления, Джисон должен был быть продан разбойникам, но, вероятно к счастью, смог устроиться при дворе. Его планировали продать как зверушку, диковинку в цирк уродов, но, по неизвестному для него стечению обстоятельств, он оказался придворным шутом.   Здесь о его проклятии почти никто не знал наверняка, но злые языки без устали трепались об инаковости шута. Кличили прокажённым, считали заразным. Ведь иначе, объяснить то, что он жил один в крохотной комнатке на вершине башни, а не с остальной прислугой в общей комнате — было невозможно.   Джисон и сам не ведал, почему жил изолированно ото всех. Но вопросов, естественно, задавать не смел.   Здесь, при дворе, о его проклятии почти никто не знал наверняка. Никто, кроме одной единственной души. До боли холодной, отстраненной и таинственной души. Души юного принца.     

. . .

  — Вставай, — дверь в комнату резко распахнулась и уставший, но властный голос прорезался сквозь сон Джисона.   — В-ваше Высочество, — растерянно пролепетал он.   — Изволишь спорить? — принц изогнул бровь. Это была одна из немногих доступных Джисону эмоций на его лице. Подтверждение того, что он всё-таки живой человек.   — Ни в коем разе, Ваше Высочество, — Джисон соскочил с койки, спеша натянуть шутовской наряд.   — Оставь. Это ни к чему. Набрось-ка это, — на вытянутой руке передал ему плотный плащ принц. Джисон низко поклонился, осторожно забирая из его рук одеяние и наспех набрасывая на себя. — Опусти капюшон ниже.   С этими словами он вышел прочь из комнаты, давая понять, что далее необходимо следовать за ним. Джисон был совершенно растерян. На миг в его голове промелькнула мысль, что это всё сон. Дурной сон, рождённый его дурной, влюблённой головой. Он засеменил следом за принцем, боясь вымолвить хоть слово.    Джисон никогда не был в этой части замка. Отдалённое крыло, полностью в распоряжении принца. Высокие, узкие окна, затянутые плотной тканью портьер, пропускали приглушённый лунный свет, по вине которого, всё вокруг казалось бледнее, чем на самом деле. Холодные каменные стены были увешаны гобеленами — фамильный герб, сцены охоты, на которой принц ни разу не был, незамысловатые сюжеты жизни при дворе.   Завернув за угол, принц двинулся к комнате с большой резной дверью. Войдя внутрь, он лишь краем глаза взглянул на Джисона, призывая пройти следом. Дверь за ними запахнулась, и он не сумел сдержать удивлённого вздоха. Джисон, девятнадцатилетний придворный шут, уродец, не достойный рождения, проданный собственной матерью, сейчас стоял в покоях принца и совершенно точно не знал, какая цель у его нахождения здесь.   Потолок в покоях был высокий, перекрытый тёмными деревянными балками, потемневшими от времени. Свет попадал внутрь через два узких окна с глубокими откосами. Джисону думалось, что днём, когда плотные портьеры не скрывают окна, свет ложился на пол бледными прямоугольниками. Сейчас же солнечный свет уступал местно колеблющемуся огню свечей и треску камина. Принц с особой грацией уместился в глубоком кресле, закинув ногу на ногу и уперев лицо о ладонь. Джисон исследовал его, подмечая то, чего не замечал ранее, на более дальнем расстоянии. Меж бровей залегли тонкие нити морщинок, края пухлых, розоватых губ были слегка покусаны, а щёки выглядели до непривычного мягкими. Будто принц только пробудился ото сна.    — Расскажи мне что-нибудь, — Джисон будто в замедленном темпе наблюдал как раскрываются и смыкаются его губы в речи, как проглядывают по-заячьи большие передние зубы, один из которых слегка находит на другой. Он вздрогнул, осознав, что обращаются к нему и поднял взгляд, встречаясь с глубиной карих глаз, что неотрывно и чуть с искринкой глядят на него.   — Р-рассказать вам что-нибудь? — Джисон никогда до этого дня не заикался.   — Расскажи мне что-нибудь новое, а не повторяй за мной, — принц откинулся на спинку кресла, устало выдыхая. Он прикрыл глаза, проводя по ним сухими ладонями. Джисон засмотрелся на его аккуратные, подобные принцу ладони. С тонкими очертаниями вен, что будто веточки вишни разрастаются изящными линиями. С очаровательно широкими пальцами и идеально подстриженными светлыми ногтями.    Джисон прокашлялся. Нервно и, кажется, сдавленно. Находясь во власти нахлынувших чувств, он выбрал самое лирическое из своего репертуара и бархатисто запел, пританцовывая:   — O, Фортуна, словно луна ты изменчива, всегда создавая или уничтожая; ты нарушаешь движение жизни, то угнетаешь, то возносишь, и разум не в силах постичь тебя; что бедность, что власть — всё зыбко, подобно льду, — с артистизмом было начал запевать Джисон, обыгрывая слова жестами, но дослушав припев, принц перебил его.    — Нет, нет, это не годится, — принц замахал рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Давай что-нибудь пободрее. Ты должен меня развеселить, а не вогнать в ещё большую тоску.   Джисону так бестолково и самоотверженно хотелось разузнать о его невзгодах, стать тем, кто сможет избавить принца от отягчающего его душу груза, но за неимением на это прав, лишь снова запел:   — Когда мы в таверне, мы не думаем, как будем уходить, но мы торопимся приступить к игре, которая заставит нас вспотеть. Что случается в таверне, где деньги — хозяин, вы можете спросить меня, и услышите, что я скажу. Итак, — Джисон допел куплет и молебельно взглянул на принца, надеясь узреть в его глазах хоть искорку веселья.    Тот признаков задора не подавал, но кивнул, приказывая продолжать. Джисон почувствовал, как крошечный хвост затрясся. Он ощущал себя бездомным псом, что с непоколебимой верностью пытается угодить человеку. Да и, сказать по правде, он мало чем себя мог отличить от бездомного пса. У Джисона ни рода, ни очага, ни прав на собственную жизнь. Он, не забывает себе напоминать, — придворный шут. Скрытый уродец, которого продали за пару серебряных, лишь бы избавиться от душевных мук и длившегося шестнадцать лет затворничества.    Джисон — слуга Его Высочества. И в служении он верен.    — В начале всего стоит торговец вином, он разливает напитки; первый за заключённых, следующие два — за живущих, четвёртый — за всех христиан, пятый — за поминаемого покойника, шестой — за свободных сестёр, седьмой — за оставшихся в лесу, — продолжил запевать Джисон, пританцовывая заученными движениями.    Три хлопка, шаг. Резкий поворот. Ткань плаща описывала широкий круг. Ещё шаг — и он уже ближе к креслу принца, ближе, чем ему могло бы быть дозволено. Он почти вторгся в пространство, но резко, не сбиваясь с ритма отступил чуть назад, испугавшись собственной дерзости.   Затем лёгкий, почти невесомый прыжок. Руки его двигались слишком выразительно — то тянулись вперёд, будто в прошении, то резко отдёргивались, прячась за спиной в складках одеяния. Пальцы дрожали, и он крепче сомкнул их. Приструнил тело, заставляя подчиниться и унять жалкую дрожь.    — Восьмой — за странствующих братьев, девятый — за рассеянного монаха, десятый — за моряков, одиннадцатый — за бранящихся, двенадцатый — за кающихся, тринадцатый — за путешествующих. За Римского Папу как за короля они все пьют без остановки, — он украдкой поглядывал на принца, наблюдая за выражением его лица.   Он неизменно хмурился. Смотрел в упор и хмурился. И даже ногой в такт пения не отбивал ритм. Его лик выражал полное, сгущённое тёмными красками отчаяние. Джисон было собирался сделать паузу, но тот предупреждающе качнул головой, и он продолжил свое представление.   Он без устали пел и плясал. Подбирал всё более весёлые и красноречивые песни. Нарочно спотыкался, в надежде что хоть это способно развеселить принца. Но тот оставался хладнокровным. Через долгие часы, когда ласковый рассвет уже стремился пробиться сквозь плотные портьеры, принц велел ему ступать к себе тем же путём, натянув пониже капюшон.    Каждую ночь принц непременно приходил в его комнату в башне, изрекал лишь ёмкое: «Пойдём» и с выражением тоски наблюдал за выступлением шута в своих покоях.    На его губах не растекалась улыбка, его тело никогда не поддавалось задорному пению и умелым, местами нарочито нелепым, танцам. Он не благодарил его и не корил за отсутствие собственного настроения.   Принц просто молчал и наблюдал. Безучастно, совершенно безразлично, как виделось Джисону и с толикой меланхолии.    А Джисон всё пытался и пытался. Бесконечно вспоминал и придумывал новые песни и присказки, репетировал новые танцы и трюки. Даже корчил сам себе рожицы в мутное стеклышко старой шкатулки.    Его задевало до глубины души, что он, имея на жизнь одну задачу — оказался совершенно не способен выполнить и её.    Но куда больше, чем крах в своём ремесле, сердце Джисона беспокоила отравляющая все его естество влюблённость. Глупая, неподвластная, нахлынувшая нещадной волной несколько лет назад, позволившая ему захлебнуться и так и не смочь вернуть себе кислороду.    Джисон пользовался правом поближе лицезреть принца, а после без толики сна в глазах возвращался в свою комнату и рьяно переносил его облик на листы бумаги.   Он благословлял древо мягкими линиями пера, не смея лишний раз излишне зажимать кисть. Он парил над листами, словно покрывая их тонкой вуалью из безмерного трепета, нежности и светлой обречённости.    Под скрипучей деревянной кроватью он с особой бережностью хранил каждый рисунок принца. Десятки портретов, на которых Джисон неизменно подрисовывал крошечную снисходительную улыбку. Но не ту снисходительную, которой одаривают подданных, что падают к их ногам, гнусные короли, а ту, которую можно заметить на человеческом лице, когда они наблюдают за бестолковым животным. Джисону бы хватило и такой улыбки. Он бы мог упиваться ею до конца своих дней. Он бы принял её за самый ценный и благородный дар и лелеял бы в своем сердце, спрятав под семью железными замками, чтобы упаси Господь, никто не посмел заявить на неё права.    Джисон ощущал принца звездой. Такой же далекой и недосягаемой, как мириады на небе. Он смотрел на него как на неведомую человеческому пониманию силу. Смотрел, и невольно задавался вопросом — а дозволено ли ему хоть раз, хоть на короткий миг, приблизиться к этим звёздам?    Он перепробовал сотни песен, десятки комбинаций танцевальных движений, даже рассказывал анекдоты, но всё чем его удостаивал принц — обреченный вздох и бесконечная пустота в бездонных, подобно губительной темной озерной глади, глазах.    А спустя долгие месяцы еженощных представлений Джисон его поцеловал. Как часть танца, разумеется. Невесомо мазнул по лбу, сиюминутно отстраняясь и продолжая бодрое представление.    Джисон — шут. А шуты, как известно, те ещё прохиндеи.    Шутам сходит с рук многая дерзость и, если не сойдет эта — Джисон готов поплатиться. Готов положить голову на гильотину или голодать месяцами, лишь бы только несчастный лик принца хоть на миг озарила новая эмоция. Гнев, удивление, растерянность — Джисон готов на любой исход. Лишь бы не болезненный излом бровей и плотно сжатые искусанные вишневые губы.    Джисон его поцеловал, а принц не отстранился. Даже не дёрнулся. Округлил свои сверкающие усталостью глаза, а после поднялся с кресла, жестом приказывая шуту остановиться.    Боязливо, как почудилось Джисону, коснулся ладонью его щеки, огладил контур и медленно, словно борясь с голосом разума, приблизился к его лицу для неумелого поцелуя.    Джисон оторопел. Глупо свесил руки вдоль туловища, ощущая, как иголки на спине чуть встали дыбом. Принц отстранился и его прекрасное лицо исказилось горечью. Он несколько долгих минут стоял грудь к груди со своим придворным шутом, бегая глазами по его лицу и бесконечно размышляя о вещах, что Джисону не подвластно знать.    — И где же твоя былая дерзость? — осипшим голосом спросил принц, не отстраняясь, но и не делая новых шагов. Он гулял взглядом по Джисону, будто на утреннем променаде в королевском саду. Лениво, слегка разморённо от тёплого солнца и свежего весеннего воздуха.   — В-ваше Высочество, я сердечно прошу прощения за свой необдуманный поступок, — Джисон гулко сглотнул не в силах сдвинуться, и не в силах не потонуть в бездонных глазах принца. — Я приму от вас любое наказание.    — Мне не нужны от тебя извинения. Твоя задача поднимать мне настроение. Так изволь исполнять свой долг как полагается или не исполняй его вовсе, — он мягко провел тёплой ладонью по щеке медленно спускаясь к шее и смахивая капли пота, выступившие после нескольких часов беспрерывного танца.    Джисон слаб. Ужасно сильно слаб перед принцем. Его тело никогда не принадлежало ему самому, но разум он умело сохранял при себе вплоть до их встречи. Отныне и разум его был полностью и бесповоротно во власти Его Высочества.    И с этим разумом он вправе делать всё, что его душе будет угодно.    — Я сделаю всё что в моих силах и выше их, — произнеся эти слова шепотом, Джисон потянулся к принцу и не позволяя себе касаться его руками втянул в мягкий поцелуй.    Принц жадно сминал шутовские губы и Джисон ощутил, как по телу прошлась лёгкая дрожь. Кончики пальцев закололо, а голова вмиг стала одновременно легкой и тяжелой. Хвост задрожал и Джисон попытался усмирить его, но тело совершенно не слушалось.    Он с трепетом сжимал губы принца, не позволяя себе вести, а лишь придерживал тот ритм, что ему был дозволен.    Принц тихо выдохнул в губы Джисона и тот осмелился разомкнуть веки и поднять взгляд в его очи. Бездонные глаза вблизи казались ещё темнее, ещё опаснее для хрупкого сердца Джисона. Принц смотрел слегка потерянно и осоловело, и Джисон был не в силах отвести взгляд. Он нежным взором мазал по длинным, подкрученным ресницам, смещался на слегка нахмуренные брови и высокий лоб, что исполосовали тонкие морщинки грусти.    — Ты всё ещё плохо стараешься, я не весел, — сипло пробормотал принц, спускаясь взором к, исцелованным им же, губами шута.    Его придворного шута. Слуги. Человека бесправного, и отчаянно в него, принца, влюблённого.    — Позвольте мне попытаться ещё раз, Ваше Высочество, — с этими словами он чуть смелее вовлёк его в поцелуй.    Принц шумно выдохнул, прижимаясь ближе и заводя ладони за спину Джисона. Тот напрягся, не желая, чтобы его тайну раскрыли. Не успел он отринуть, как руки принца невесомо, и, Джисон посмел подумать, с нежностью, опустились на жёсткие иглы у него на спине.    Джисон в страхе сжался, жмурясь.    — Не прячься от меня. Мне ведома твоя история, — он осторожно проскользнул своими мягкими ладонями по ткани плаща, скатываясь пальцами по выступам игл. Притянул шута ближе, почти вплотную прижимая к своей груди.    Джисону думалось, что принц даже так способен услышать стук его нелепого сердца, потому что оно спешило вырваться из груди и припасть к ногам Его Высочества.    Хотя духовно шутовское сердце давно ему не принадлежало. Оно лишь плотски находилось внутри Джисона.    Он не смел отпрянуть и не смел думать. Измученное жалкое сердце просило большего. Молило о большем. И Джисон, слабый, по-настоящему слабый человек, был не в силах ему перечить.    Принц огладил его спину, поднялся на прижатые к шее напряженные плечи. И стоило только его прикосновениям случиться, как Джисон расслаблялся, распускался, словно бутон водяной лилии с восходом ласкового солнца.    Он оглядел Джисона и вновь прильнул к его губам, уже настойчивее сминая их и оттягивая пухлую нижнюю. Джисон едва слышно проскулил, сетуя на свое невежество. Но принц лишь усилил свой натиск, мягко поглаживая иглистую спину.    И Джисон ощущал от этих прикосновений столько неприкрытой нежности и тепла, сколько не смел и мечтать получить в своей жалкой жизни. И даже если всё это: трепетные касания, согревающие нутро; пронзительный, молящий взгляд; тихие блаженные выдохи, — окажутся лишь плодом его глубоко больного, влюблённого воображения, он не посмел бы ему перечить.     

. . . 

  — Дамы и господа, придворный шут!    Джисон вышел из тени арки. Разморённые вином и съестным гости заулюлюкали, ожидая представления. Джисон поклонился принцу. Чересчур низко и до-странного долго.    Музыканты заиграли и Джисон начал. На публике он выступал нарочито нелепо, зная, как это нравится высокомерному люду при дворе. Его жесты были излишне широкими, концы остроносых туфель то и дело сводились вместе, притворно нарушая координацию. Он падал, поднимался, изображал нелепые сцены, запевал частушку и резко смолкал, исполняя трюк, ловя на себе разрозненные отклики. Кто-то заливисто смеялся, кто-то одаривал высокомерным равнодушием, кто-то нарочито громко и в показном жесте зевал.    Но для Джисона реакция публики не имела значения. Он искал взгляд одних единственных глаз. Тех до одури тёмных, нечитаемых глаз. Что ещё ночью смотрели на него на расстоянии нескольких сантиметров, а сейчас показательно глядят куда-то в пол.    Каждое последующее движение Джисона было всё резче, всё выше и отчаяние. Только бы заметил. Только бы одарил своим взором. Лишь бы позволил хоть на долю секунды поймать его взгляд и утонуть в нем. Опуститься на самое дно, заблаговременно привязав к ноге тяжелый булыжник его отчаяния.    Но принц оставался непреклонно жесток перед сердцем Джисона. Он лениво и с прежней грустью скользил взглядом по гостям, рассматривал плотные бархатные гобелены, переводил взор на свои пальцы и будто специально пропускал из виду шута, что так отчаянно ждал его внимания.    Джисон допел еще одну задорную песню, что когда-то давно впервые исполнил для принца в его покоях. Чувствовал, как сердце сжимается в тиски от нарастающей безнадёжности. Зря, ох, видит Бог, зря он спел тогда именно её. Ведь пропевать её теперь, для большой толпы, не возвращаясь воспоминаниями к нежным рукам принца и мягким искусанным губам, становилось просто невозможно.    Джисон, да простит Бог его дерзость, хотел верить, что не только он страдает, пропевая строки глупой песни. Он завершил танец, низко поклонившись и в последний раз взглянул на принца, запнувшись от пойманного мягкого взгляда.   Расстояние между ними оставалось прежним. Непреодолимо далеким в просторах зала и до неприличного коротким, в тёмных стенах покоев Его Высочества принца.     

. . .

 

Юному принцу не следовало покидать территорию замка одному, и уж тем более за полночь. Пятнадцатилетнему принцу Минхо следовало изучать грамоту и работать над своими манерами. Покорно слушаться духовников и впитывать нравоучения глубоко в свою дурную голову.    Но совладать с натурой юного господина было не по силам даже Его Величеству королю. Наверное тот, втайне благодарил Бога за то, что Минхо был младшим сыном, и трон по наследству передастся не ему.    Юному принцу не следовало покидать территорию замка одному, но каждый вечер он неизменно проскальзывал мимо клюющей носом ночной стражи и тайком пробирался в город. Он бесцельно плутал по темным улицам, наблюдал в окна трактира за пьяными работягами, что безостановочно галдели задорную песню, поочерёдно выпивая друг за друга, лежал на пышущей зеленью летней траве у невысокого склона.   А ещё, юный принц Ли Минхо, еженощно наблюдал за боязливым юношей со странной спиной и в рваных обносках. Юноша тише полевой мыши выбирался из окна деревянной лачужки и нервно оглядываясь шёл в какую-то подворотню. В трясущихся ладонях всегда был зажат ломоть почерневшего хлеба.   Поначалу принц лишь провожал его взглядом по непеременному маршруту и, чуть подождав, уходил прочь. Но в одну из особенно знойных, пропитанных запахом специй, человеческих отходов и цветущей зелени, ночей, он осмелился последовать дальше. Прямиком в тёмный, зловонный переулок, совершенно точно не подходящий для посещения Его Высочества.   Юноша сидел на корточках у стены и что-то тихо щебетал развалившемуся у его босых ног тощему псу. У груди он по-прежнему крепко держал ломоть хлеба.   — Кусай давай, — чуть возмущённо пробормотал юноша псу, протягивая корочку. — Тебе что потвёрже, для зубов полезно будет. Я видел, как псарня грызёт косточки, но их у меня нет.   Принц проморгался, привыкая к темноте подворотни. Лишь тусклый лунный свет оседал на бледной, грязной коже юноши, ещё больше выделяя на спине причудливые иглы.   — Имя бы тебе дать, да боюсь недолго мне осталось тут сидеть. Матушка говорит, продаст меня кому придётся, как только за шестнадцать перевалит, — продолжает он разговор с жующим корку псом, сам не спеша притрагиваться к хлебу. — Одинаковые мы с тобой, дружище. Только у меня кров есть, но у тебя может тоже, когда был. Не знаю. Но знаю точно, что мы с тобой мало чем друг от друга отличаемся. Тебе может и лучше даже, ты то точно знаешь кто такой. Ты — пёс. А я вот просто уродец какой-то. И до человека не дотягиваю, и к животным себя приписать не могу. Животные то не разговаривают. А может ты просто со мной беседы водить не хочешь. Жуй уже давай.   Пёс лишь тихо проскулил и продолжил усердно поедать корочку. Юноша тяжело вздохнул и тоже надкусил хлеба.      

. . .

  — Сегодня ты славно выступил, — шёпотом проговорил принц, проводя кончиками пальцев по скуле шута.  Принц сидел на краю большой кровати с балдахином, устланной шёлковым покрывалом. Джисон стоял меж его ног, чуть склонившись.    — Вы ведь даже не одарили меня взором своих глаз, — в голосе отчетливо слышалась обида и Джисон осекся, отвернув голову в сторону. Принц с нажимом повернул его обратно, вынуждая посмотреть прямо в глаза.    — Ещё как одарил. Одарил самым долгим взглядом из тех, что я позволял себе за весь вечер.    Джисон сипло выдохнул и отвернулся, почувствовав, как к щекам приливает жар. Ему было стыдно за свою реакцию. Было стыдно за просочившуюся обиду и зардевшиеся щеки.    — Присядь, — принц провел рукой по мягкой ткани покрывала рядом с собой. Джисон послушно сел, проводя пальцами по искусной вышивке. — Ты при дворе ради моего веселья, но, чувствую, веселить сейчас придется тебя.    Принц коротко усмехнулся, с толикой обожания глядя на Джисона. Или ему это почудилось.    — Нет, что вы, Ваше Высочество! — затрепетал Джисон. — Прошу, не говорите так. Я здесь, дабы служить вашему веселью. Изволите ли вы услышать песнь? А может присказку? Желаете, сыграю на флейте!   — Желаю, чтобы ты меня поцеловал.    Одно единственное «желаю» из уст принца, и Джисон уже готов положить к его ногам весь мир, а после и себя подле них.    — Слушаюсь, Ваше Высочество, — рвано выдохнул шут, придвигаясь к принцу.    Он целовал его со всем желанием, трепетом и до сводящих конечностей глубоко. Проникал длинным языком во влажный рот, скользя от десен, до кончика языка. Жадно сминал губы, не позволяя даже на миг отодвинуться. Ведь за окончанием этого мига непременно последует холодное утро безразличия.    Джисон упивался дозволенностью, упивался тихими выдохами принца и тем, как привычно напряженная спина слегка сгорбилась, расслабляясь. Он слегка отстранился и глядя на залегшую меж бровей морщинку, потянулся ладонью, мягко проводя большим пальцем вдоль, разглаживая. Принц, казалось, смотрел не ему в глаза, а куда-то глубже, потаённее, словно добрался в самые недра души Джисона, туда, где он бесконечно мечтал о звёздах.   В тишине покоев принца тихие выдохи и звуки нежно смыкающихся в поцелуе губ ощущались особенно остро, до кружащейся головы интимно. Джисон от нахлынувших чувств было потянул ладонь к мягкой щеке принца, но осекшись, безвольно свесил ее.   — Ты можешь, — тихо вымолвил принц, притягивая его ладонь обратно на своё лицо и невесомо проводя пальцами по костяшкам. — Сегодня можешь.   Джисон прикрыл глаза, медленно исследуя подушечками пальцев бархатистую кожу на лице принца. Он мог бы поклясться, что лишил бы себя иных органов чувств, лишь бы острее и глубже ощутить тепло чужой кожи. Запомнить каждой порой, а после с поражающей точностью перенести все свои чувства на бумагу. Каждую крошечную морщинку, едва ощутимые шрамы и изящный изгиб острого носа, опаляющий горячим воздухом, что рвано выдыхается.   Принц не шевелился, лишь глубоко вздымающаяся грудь и жар впалых щёк выдавали в нем жизнь. Джисон поцеловал смелее, чуть резче, спуская ладонь на шею, ощущая быстрое сердцебиение. Пульс будто проникал под его кожу, соединял их нутро, окончательно вынуждая Джисона потонуть.    Грудная клетка будто физически сжималась, пуская по телу лёгкую дрожь, а иголки на спине смиренно опускались, подпуская принца ещё ближе к себе, доверяясь телесно. Он провёл по спине Джисона, ощущая это, и осторожно притянул его к себе теснее, с громким выдохом в губы шута.   Джисон облизал и без того влажные, припухшие губы, желая проглотить его выдох. Проглотить и запомнить эти минутные проявления слабости и обожания, что он в эти мгновения смел читать в принце.    Неуверенно придвинувшись, принц вплотную прижался к груди Джисона. Их тяжелое дыхание в едином ритме сводило шута с ума. Он с трудом раскрыл глаза, встречаясь с плотно зажмуренными очами принца.    — Ваше Высочество, — шёпотом, совершенно бездумно вымолвил Джисон.   Принц медленно разлепил веки, ресницы у кромки век были влажными, а тёмные глаза блестели от слёз и тусклого света догорающей свечи. Он смотрел с надеждой и толикой грусти, причину которой он по-прежнему не смел понять.   — Мог бы ты продолжить? — на грани слышимости произнёс принц и Джисон осоловело моргнул. — Мог бы ты зайти дальше со мной?   Он звучал так, будто был бесконечно неуверен в своей власти над сердцем Джисона. Будто тот не одаривал его взглядом, которым уместно смотреть лишь на святыню и необъятное звёздное небо.    Будто Джисон не был готов припасть к его ногам и провести там остаток своей жалкой, безропотной жизни.    — Дальше? — глупо уточнил Джисон.   В ответ он получил лишь обречённый кивок головы. Светлые волосы при движении покрывались лёгкой вуалью жёлтого света огня. Джисон провёл по ним пальцами, пропуская пряди между ними. Шёлковые. Принц рефлекторно потянулся за ладонью, утыкаясь в неё макушкой как жадный до ласки уличный кот.    Джисон с желанием блуждал глазами по его лицу, бесцельно водил ладонями то по впалым щекам, то спускался ниже — к тонкой шее и пульсирующей ниже уха венке. Мысленно считал удары чужого сердца. Быстрые, лихорадочные — в точности, как и его.   Он опасливо провел ладонями ниже, к вороту парчового одеяния и молебельно заглянул в глаза принцу, ища разрешения. Тот встретил его взгляд своим отчаянным и трепетным. Принц не проронил ни слова, но он надеялся, что его бездонные, сумрачные глаза, отражающие блики огонька, будто угасающие звезды — смогли отразить его дозволение на всё, что Джисон в силах ему дать.    Расстегнув дрожащими пальцами две тугие пуговицы, Джисон распахнул одеяние и на миг замер, исследуя взглядом те участки голой кожи, что не были дозволены ему даже в самых смелых мечтаниях. В мягких ямках ключиц притаился ласковый свет беспокойно колыхающейся свечи. Он невесомо провел кончиками пальцев по ним, будто гончар, вырисовывая форму хрупкого кувшина.    Джисон блуждал по коже, будто и не подушечками пальцев вовсе, а своей излюбленной кистью, рисуя причудливые цветы и ярко горящие в ночной мгле мириады звёзд.    Когда Джисону было семь, он впервые, в тайнах сумрака, рискнул выглянуть в окно. Он долгие часы смотрел на далекие и недосягаемые звёзды, усиленно стараясь запомнить расположение каждой из них. А потом в страхе позабыть, переносил каждую из них на старый потолок своего жилища. Прямо над деревянным ящиком, что служил для него мягкой периной.    Иногда звёзды исчезали. Угасали в одну из темных ночей и больше не появлялись на бескрайнем небе. Джисон хранил их на потолке. След каждой из них. Они угасали, но навечно оставались запечатлены на обветшалом, прогнившем потолке старой деревянной лачужки.   Джисон любил звёзды, а Минхо из них был самой яркой и навечно неугасающей.    Он медленно приблизился к груди принца, оставляя дюжину невесомых поцелуев. Четыре поцелуя по прямой, один ниже, потом левее — большая медведица. Два крошечных чуть ниже — малый лев.   Принц судорожно выдохнул, поглаживая Джисона по макушке и прижимая к себе ближе. Словно опасаясь, что он может магическим образом исчезнуть. Испариться так же быстро и бесследно, как затухает огонек, оставляя обгоревший фитиль обреченно тлеть. Принц не хотел больше тлеть. Джисон, по правде говоря, истлел уже давно.    Спускаясь поцелуями ниже, он до конца расстегнул одеяние, касаясь чуть смелее. Целовал грудь, спускаясь ниже к поджатому животу, пересчитывал касаниями выпирающие при тяжелом дыхании ребра. Вдыхал запах кожи, останавливаясь и упираясь лбом куда-то в область сердца. Он мягко оглаживал ладонями торс, чувствуя, как тело принца покрывается мурашками.   Джисона было так много и так нежно, что создавалось ощущение, будто он смог дотронуться куда глубже. Будто он стал бестелесным, и блуждающей душой пробрался под самые ребра в грудную клетку. Обвивая сердце, обволакивая, будто теплое вино, медленно стекающее по глотке и согревающее нутро.    Джисон опустился на колени к ногам принца, прислонившись щекой к его бедру, словно в молитве. Он терся щекой смотря до того доверчиво, что сжималось сердце. Принц бесцельно кивнул, оглаживая лицо и шею Джисона мягкими теплыми ладонями и расплылся в нежной улыбке.   Эта улыбка была дарована Джисону впервые в жизни, и он готов воспевать ей оды, сочинить дюжину поэм и выточить голыми руками в грубом камне.    Потянувшись к поясу брюк, он медленно, словно силясь запомнить каждый миг, расстегнул ремень и безмолвно попросил принца приподняться. Тот безропотно подтянулся на руках, позволяя стянуть с него брюки вместе с легинсами и бельём, оголив полностью.    От этой наготы Джисон ощущал до того глубокое доверие и власть, что голова шла кругом. Он как завороженный провёл ладонями вдоль бёдер, слегка сжимая член и пустил вереницу влажных поцелуев вверх к тазовым косточкам, кружа подле возбуждённой плоти.    Неумело сжав у основания и слегка проведя ладонью вверх, Джисон услышал тихий умоляющий стон.    — Продолжай, прошу тебя, — тихо пролепетал принц.    Прикоснувшись подушечкой большого пальца к влажной розоватой головке, он размазал капельки смазки и следом провёл нечеловечески длинным языком вокруг, слегка втягивая в рот, пробуя. Принц тяжело дышал, стыдясь издать хоть звук.    — Вы можете, — издав неприлично хлюпающий звук, оторвавшись от головки, вымолвил Джисон.    — Что? — буквы с трудом складывались в слова, а в голове набатом звучало лишь «Джисон».    — Я бы хотел вас слышать, если позволите, — тихо, на грани слышимости пробормотал он.   Принц в ответ на это смог лишь тихо проскулить, с особой нежностью проводя ладонью по волосам Джисона, взлохмачивая их. Тот прильнул ближе, снова проводя языком по головке, неотрывно тонув в больших сверкающих бликами глазах принца.    Он влажными касаниями губ спустился к основанию, уходя поцелуями к внутренней стороне бедра и слегка посасывая кожу. Ладонью Джисон обхватил твердую плоть, поглаживая вверх-вниз и чуть ощутимо сжимая, вызывая у принца тихий сдавленный стон.    Тишину покоев Его Высочества нарушал лишь треск тлеющей свечи и до головокружения постыдные поскуливания того, кому в пору быть верным нравам и короне, а не придворному шуту, что с благоговейным трепетом и покорностью доставляет ему удовольствие.    Ладонь усиленно поглаживала покрасневшую, влажную от смазки и слюны головку, а длинный язык кружил по твёрдой длине. Джисон кончиком проводил контур каждой венки, пластом лизал плоть и сладостно причмокивал, чем ещё сильнее вводил принца в краску.    Одна его рука покоилась в волосах Джисона, нежно почёсывая за ухом, а предплечье второй прикрывало и без того плотно зажмуренные глаза принца. Он упивался тем, насколько грязным и неправильным ощущал себя в эти минуты. Тем, насколько сильно он смог довериться Джисону и пропасть в нём. Оказаться полностью и бесповоротно в его власти, не чувствуя себя при этом проигравшим.    Джисон, продолжая мерно посасывать головку возбужденного члена, снова начал блуждать ладонями по телу принца. Он огладил тазовые косточки, слегка надавливая на нежную кожу и вызывая очередной сдавленный тихий стон; скользнул выше по торсу, слегка щекоча своими прикосновениями впалый живот; чуть сжал тощую грудь, мазнув подушечками пальцев по набухшим соскам. Принц простонал и удивился сам себе. Он никогда не притрагивался к собственной груди.    Прощупывая почву, Джисон приподнялся выше, держась ладонями за бедра принца и лизнул кончиком длинного языка один из сосков, продолжая наглаживать возбужденную плоть. Принц слегка вздрогнул от ощущения прохлады на коже и прижал Джисона ближе, откидывая голову к плотному бархатному балдахину.    Джисон беспрестанно выцеловывал кожу на груди, захватывал губами розоватые соски и в изнурительно медленном и рваном, из-за невозможности сконцентрироваться, темпе водил по истекающему члену.    Бедра принца ощутимо задрожали, а тихие всхлипы звучали всё чаще. Джисон принялся с большим энтузиазмом и покорностью наглаживать возбуждённый член, безостановочно лаская влажную от подступающего окончания головку.    Принц судорожно потянул его за волосы выше, рьяно касаясь его губ своими. Он упоительно целовал Джисона, стремясь завладеть им полностью в эти мгновения, желая чувствовать его везде в тот самый миг, когда он громче прежнего простонав, кончил, покрывая ладонь Джисона белыми каплями.    Тот продолжал с жаждой целовать принца, сильнее наваливаясь на его грудь и медленно поглаживал головку, заполняя пространство звуками хлюпающего эякулята. Принц сильнее задрожал от чувствительности, невольно прикусывая зубами пухлую нижнюю губу Джисона и прижимая его к себе за спину, проводя кончиками пальцев по мягким иглам. Тот тихо простонал, убирая ладонь от размякающей плоти и бездумно вытер её о шоссы.    — Ты?.. — осоловело спросил принц, показывая на возбуждение Джисона.    — Не стоит, Ваше Высочество. Во мне уродлива не только спина, — он заметно сжался и уже было намеревался отодвинуться,    — Твоя спина не уродлива, — проговорил принц тоном, который не терпит возражений и ближе прижал Джисонав объятия. — В тебе нет ничего уродливого. От кончика языка, до остриёв игл — ты самое удивительное из того, что только существует на этом свете.    Принц с обожанием глядел прямиком в слезящиеся глаза Джисона, поглаживая его спину в подтверждение своих слов.    — И я бы хотел, чтобы и ты это ощутил, — с этими словами принц вновь поцеловал его, слегка натягивая пёстрое одеяние, намекая стянуть её с себя.    Джисон безропотно повиновался, снимая сначала фестоны, а затем и пёстрое одеяние.    — Повернись, пожалуйста, — прошептал принц.    Несколько долгих секунд Джисон не шевелился, продолжая утопать в глазах принца, ища подвох. Но тот смотрел до того открыто и обезоруживающе, что Джисон был не в силах бороться. Он, по-прежнему стоя на коленях у ног принца, развернулся к нему спиной, съёживаясь.   Никто и никогда, за исключением его матери не видел его спину вот так, без одежды. Но в отличии от матери, что в попытках выплеснуть свою злобу и отчаяние, ни раз оставляла на спине багровые синяки, принц своими нежными, тёплыми ладонями оставлял лишь до сводящих пальцев бережные касания.    Принц приблизился к его спине, опускаясь на пол и принялся ласково целовать иглы и кожу меж них, беспрестанно поглаживая ладонями живот. Джисон тяжело дышал от накатывающихся слёз и стоило ему только неосознанно шмыгнуть носом, как принц отстранился.   — Я совершил ошибку? — в голосе принца считывался испуг.   — Нет, что вы, просто вы первый, кто относится к моей сущности так, — последнее слово он особенно выделил интонацией.   — Все остальные просто глупцы, — томно произнёс принц, вновь припадая губами к спине Джисона.   Он целовал каждую иглу с бережной осторожностью и затаённой нежностью. Прижимался щекой к спине, слегка потираясь и притягивая Джисона к себе ещё теснее. ладонями он чуть смелее спустился к ткани шосс, накрывая ладонью твёрдый член. Сквозь сукно принц ощущал крошечные бугорки по всей длине плоти. Он проскользил рукой под пояс трико и мягко обхватил член, усеянный мягкими шипами.    Джисон судорожно выдохнул, откидывая голову на плечо принца, позволяя ему продолжить. Тот чуть приспустил ткань, наблюдая за возбуждённой плотью в его руке.   — Удивительно, — изумлённо пробормотал принц. — Ты удивительный.   В ответ послышался лишь смущённый скулёж.   Принц попробовал провести ладонью по длине, но было слишком сухо и Джисон невольно зашипел от чувствительности.    — Позвольте, — неуверенно прошептал Джисон и подняв голову с плеча, сплюнул на головку. Слюна медленно растеклась по длине. — Возможно так будет лучше?   Принц заворожённо следил за тем, как влажные дорожки слюны скатываются вниз к основанию, капая на спущенные к бедрам шоссы.   — Д-да. Думаю, так будет лучше, — вторил он, вновь мягко проводя ладонью по шипованной плоти.   Джисон тихо простонал, бессознательно подмахивая бедрами вверх. Принц обхватил член плотнее, чуть активнее двигаясь по длине. Большим пальцем он, повторяя за действиями Джисона раннее, поглаживал набухшую головку, вынуждая бёдра Джисона слегка задрожать. Свободной рукой он обхватил его поперек груди, наваливая на себя. Джисон расслабился, перенося часть веса на принца и снова откинул затуманенную голову ему на плечо.   Принц повернул голову встречаясь с умоляющим, остекленевшим взглядом Джисона и не сумев удержаться, втянул его в отчаянный поцелуй. Длинный язык кружился с языком принца, его припухшие губы Джисон поочередно прикусывал, слегка оттягивая, прежде чем вновь сладко поцеловать.    Пальцы то кружили по выпирающим шипам, то плотно обхватывали член, проводя ладонью от основания, до покрасневшей головки. Принц, осмелев, сам сплюнул на свою ладонь, вновь припадая к члену Джисона. Хлюпающие звуки в сочетании с нежными касаниями стягивались возбуждением внизу живота и Джисон кончил с бархатным стоном, ещё больше обмякая на груди принца.   Тот утянул их на шёлковые простыни, по-прежнему крепко обнимая и бесконечно отгоняя мысли о наступлении утра.    

. . .

 

Высокие своды собора терялись с полумраке, а свет проникал лишь сквозь узкие цветные витражи, окрашивая каменный пол оттенками красного, зелёного и золотого. Воздух был наполнен густым запахом ладана. Вдоль нефа выстроились представители знати, с выражением глубокого почтения на морщинистых лицах. Ближе к алтарю, в тяжелых, обрамлённых золотыми нитями одеждах стояли представители духовенства. Процесс коронации сопровождался длительный литургическим действом. Принц наблюдал, как его старший брат проходил все установленные этапы восхождения на трон — вопросы, обращённые к королю; помазание; вопрошание присутствующих, дабы подтвердить их желание видеть на престоле Феликса Второго. Когда очередь дошла до Минхо, он со всей серьёзностью заявил, что его брат — именно тот правитель, в котором нуждалась Германия долгие поколения.   Закончив богослужение, народу было позволено отправиться на пир. От роскошных яств ломились столы, вино текло рекой, а ликование приглашённых не умолкало ни на миг. Публика галдела, громко смеялась с выступлений шутов и бардов. Запахи жареного мяса, тяжёлых специй и свежего хлеба смешались в плотный, тёплый воздух. Знать уже не держалась так строго, как днём, движения их утратили прежнюю собранность, слова — осторожность. Кто-то переговаривался вполголоса, склоняясь ближе, кто-то, не стесняясь, перебивал собеседника. И в этом гуле постепенно растворялась вся церемониальная сдержанность, медленно развязывая охмелевшему люду руки.   Принц незаметно ото всех наблюдал за ярким выступлением Джисона, что по особому случаю был одет в изысканное пёстрое одеяние из бархата с причудливо вырезанными в форме лепестков фестонами. Он колко шутил, жонглировал, напевал песни и бесконечно звенел бубенчиками на колпаке. Толпа радостно кричала, хлопала в ладоши и притопывала ногами в такт бардовской лютне. Джисон резво пританцовывал, то широко раскрывая руки, то опускаясь к земле в низком поклоне, напевая придуманные находу строчки о пиршестве.   Но за напускным задором, по-видимому, скрывался страх выступления перед такой многочисленной публикой и по такому важному поводу. Джисон чувствовал себя особенно неспокойно. Иглы на спине были приподняты, стремясь порвать новое одеяние, а тонкая шея покрывалась пятнами тревоги. Совершив резкий прыжок через голову, по залу, вместо радостного улюлюканья прошлись удивлённые восклицания. А после недобрый смех и сотни выплюнутых ему в спину: «Уродец!».   Джисона окутала паника, он дотронулся до спины, нащупав разорванное в нескольких местах одеяние и с трудом закончив выступление под нескончаемый поток оскорблений и насмешек, скрылся прочь на негнущихся ногах.    Сердце принца болезненно сжалось. Он всеми силами, в течение последнего года пытался подарить Джисону то, чего он был лишён всю его жизнь — принятие. Хрупкую надежду на то, что он заслуживает любви и ласки независимо от того, что находится под разноцветной тканью шутовского одеяния. Несколько долгих лет принц терзал своё сердце, не позволяя приблизиться к шуту. Он корил себя за то, что по жадной глупости посмел вершить чужую судьбу. Корил за желание удержать того юношу, что липкими ночами делил ломоть хлеба с бродячей псиной. Он почувствовал, как его захлестнула настолько сильная волна отчаяния, боли и несправедливости, что он тяжело выдохнул, и не имея сил промолчать, позволил себе очередную вольность:   — Это коронация, а не городская ярмарка. Прошу вести себя подобающе, — произноснёс он, молясь, чтобы его голос не дрогнул. Брат удивлённо взглянул на него, но лишь кивнул в одобрении, призывая народ продолжать празднество, невзирая на произошедшее. Остаток празднества принц не мог отделаться от сжирающего сердце и душу ощущения. Всё его естество тянулось к Джисону. Молило сбежать вслед за ним, нежно обнять, приласкать и убедить в том, что он не уродец, каким его считает толпа. Принц мечтал вновь прикоснуться ладонями к его спине, прижаться к смуглой коже губами и спрятать его поникшее лицо в изгибе своей шеи, невесомо поглаживая по волосам. Уже глубокой ночью, сумев сбежать от шумной, набивающей животы съестным толпы, принц устало вошёл в свои покои, желая сменить пропахшее специями и потом одеяние, прежде чем привычно подняться к Джисону. Но стоило ему отпереть дверь, как взгляд поймал раздосадованное лицо Джисона. Он сгорбившись, сидел в сумраке покоев, и лишь тусклая свеча освещала его поникший силуэт. — Ты всё это время ждал меня здесь? — поражённо спросил принц, подходя к Джисону ближе, присаживаясь на колени подле него и укладывая голову на его прижатые друг к другу бёдра. — Мне больше некуда идти. И совершенно некого больше ждать, — прошептал он, запуская ладонь в густые волосы принца, слегка массируя кожу. Принц прикрыл глаза, заметно тая в руках Джисона. Он наощупь нашёл его свободную руку и нежно сжав ладонь, трепетно поцеловал сначала костяшки пальцев, затем широкую ладонь, а после запястье, ощущая губами учащённый пульс Джисона. — Ваше Высочество, расскажите мне что-нибудь? — тихо вымолвил Джисон, доверчиво глядя ему в глаза.   После унизительного представления во время коронации, Джисон был сам не свой. Зажатый, поникший, он сидел на стуле напротив кресла принца и жаждал успокоения. Жаждал подтверждения тому, что его не бросят снова, став свидетелем его публичного позора.   — О чём желаешь послушать? — как можно мягче произнёс принц, покорно глядя снизу вверх на Джисона.   — О себе.   Дерзость. Какая неслыханная дерзость.    — И что же ты желаешь услышать?    — Всё, что вы соблаговолите, — принц в ответ на это задумчиво кивает.   — Ведомо ли тебе, как ты оказался при дворе? — начал принц, поудобнее устраиваясь у ног Джисона.   — Нет, Ваше Высочество. Я лишь знаю, что матушка продала меня в цирк уродов, но я оказался здесь.   — Тогда есть у меня для тебя одна сказка. В некотором Королевстве жил-был молодой Несносный принц. Любил он с юношества плутать ночами за пределами дворца, в желании бунтовать. Однажды, прогуливаясь по тёмным улочкам города, он увидел, как мальчишка примерно его возраста пробирается через окно, крепко держа ломоть хлеба. Несносный принц заинтересовался, да и проследил за юношей. Оказалось, тот кормил в подворотне бездомную псину, да разговаривал с ней, будто с понимающей человеческую речь. А спина того юноши были была усеяна рядами игл. Несносный принц пуще заинтересовался. И вот ходил он ночами, ходил к дому того незнакомца, пока однажды не услыхал от толпы расхмелевших мужичков, выходящий из трактира, об удачной сделке с одной ведуньей, что радушно продала им своего «сына-уродца». Радовались они, галдели, обсуждали как смогут удачно продать его в цирк уродов и озолотиться. Несносный принц до того был испуган, что осмелился просить у короля выкупить того юношу и устроить его при дворе. Король был шокирован такой неслыханной дерзостью со стороны нерадивого сына, но после согласился, при условии, что Несносный принц перестанет доставлять проблем при дворе и возьмётся за ум, дабы стать достойной опорой для наследного принца. Так юноша оказался при дворе, став шутом. А Несносный принц вот уже три года страдал от чувств и невозможности приблизиться к тому, которого иль спас, иль обрёк на страдания. Конец.    Джисон лишь шумно дышал, с трудом сдерживая слёзы, что так и норовились заполнить округлившиеся глаза. А принц продолжал одаривать его доверчивым, полным вожделения взглядом.   — Мне не ведомо, через что ты проходишь ежедневно, будучи придворным шутом. Я скрепя сердце наблюдаю за твоими выступлениями и насмешками со стороны дворян. Может, своим эгоистичным поступком я сделал для тебя лишь хуже? Может ошибся я, решив, что имею права брать власть над твоею судьбой?   — Вы имеете власть не только над моей судьбой. Что прискорбнее — вы давно имеете власть над моим сердцем. И я, смею признаться, рад быть во служении, — тихо проговорил Джисон, ближе опускаясь к лицу принца и мягко поглаживая влажные веки. — Вы спасли меня от худшей жизни и сохранили мой секрет, позволив стать кем-то более значимым, чем просто уродцем в ваших глазах. О большем, я не смел даже и мечтать, Ваше Высочество.   Принц приподнялся на коленях, прижимаясь вплотную к Джисону меж его разведённых ног и невесомо соприкоснулся с ним лбами.    — Я не смел и помыслить о вашем расположении, — прошептал Джисон.   — А заполучил его раньше, чем узнал обо мне, — принц ласково коснулся его щеки, бережно смахивая подсыхающие дорожки слёз.   Джисон глядел в глаза принца и видел в их глубине неисчерпаемую нежность, что была дарована только ему. Он медленно прильнул губами к приоткрытому рту принца, не спеша вовлекать в поцелуй. Они лишь прижимались друг к другу, разделяя один воздух. Джисон ощущал, насколько мягкой и пухлой была верхняя губа принца и как великолепно она дополняла его пухловатую нижнюю губу. Как два узорчатых полотна, рисунок которых сумел сойтись в идеальной гармонии, продолжая орнамент.    Влажные от слёз губы отдавали солью, и принц осторожно провёл по ним языком, стараясь избавиться от напоминаний о грусти Джисона. Прижавшись ближе, принц вовлёк его в трепетный, неторопливый поцелуй, силясь передать через него всю свою нежность и благоволение.     Месяцами позже ходила молва о неожиданном отъезде нерадивого принца со двора, в далёкий особняк на вершине склона. К счастью, замену придворного шута напыщенные дворяне заметить не сумели.