Три пореза (или: как выломать дверь в чужое одиночество)

### Пролог. Тишина перед Ночь в Юэй никогда не была по-настоящему тихой. Где-то за стенами общежития корпуса 1-А слышались приглушённые взрывы — Бакуго, скорее всего, опять тренировался в неположенное время. С верхнего этажа доносился металлический лязг — Иида, как одержимый, наводил порядок на кухне, компенсируя тревогой бессонницу. Но в комнате 307, где жил Мидория Изуку, царила совсем другая тишина. Та, которая бывает перед обвалом. Изуку сидел на кровати, поджав ноги по-турецки, и смотрел на собственные руки. Правую он медленно сжимал и разжимал, наблюдая, как слабо пульсируют зелёные прожилки причуды — наследие Всемогущего. Левая принадлежала только ему. Хрупкая, со следами старых шрамов, которые он научился прятать даже от собственной матери. *— Ещё немного, — прошептал он в пустоту. — Просто ещё немного.* Ему было восемнадцать. Последний год в Юэй должен был стать триумфом. Но вместо триумфа — разлитое по венам чувство, будто он идёт ко дну, а все вокруг гребут вверх. Всемогущий ушёл из наставников, оставив после себя фразу: *«Ты станешь величайшим»*. Только почему-то становиться величайшим было так больно, что по ночам Изуку кусал подушку, чтобы не закричать. Он поднял взгляд на телефон. Новое сообщение от Айзавы-сенсея. *«Мидория. Завтра в 6:00 дополнительные тренировки. Я буду на полигоне «Гамма». Приходи один. Это касается твоего состояния после последней вылазки. Не опаздывай».* Изуку сглотнул. Сообщение от Айзавы всегда звучало как приказ, но в этом была какая-то странная забота — зашифрованная, как код доступа к секретному файлу. Никто из класса не получал персональных приглашений. Никто, кроме него. *«Хорошо, Айзава-сенсей», — напечатал он дрожащими пальцами.* Экран погас, и комната снова погрузилась в тяжелый полумрак. Изуку медленно закатал рукав своей толстовки. На предплечье, чуть выше локтевого сгиба, тонкими белыми линиями тянулись старые рубцы — одни совсем бледные, другие ещё розовые. Никто не знал. Даже мать думала, что это следы от тренировок с причудой. Изуку позволял себе эту маленькую ложь. — Чёрт, — выдохнул он и отвернулся к стене. — Завтра будет тяжело. Завтра действительно было тяжело. ### Глава 1. Утро, которое не началось Полигон «Гамма» встретил Изуку серым бетонным рассветом. Небо над Юэй наливалось свинцом, и первые капли дождя ударили по лицу ещё на подходе. Айзава Шота стоял в центре площадки, закутанный в свой неизменный чёрный шарф, который сейчас, из-за сырости, казался ещё более тяжёлым. Его волосы, собранные в низкий хвост, намокли, и несколько прядей прилипли к щекам. Он выглядел уставшим. Но когда Айзава выглядит уставшим — это его обычное состояние. Когда он выглядит бодрым — вот тогда стоит бояться. — Мидория, — голос учителя прозвучал сухо, без обычной хрипотцы. — Ты на две минуты раньше. Неплохо. Но в реальном бою противник не будет ждать, пока ты настроишься. — Простите, сенсей, — автоматически ответил Изуку, хотя прекрасно знал, что извиняться не за что. Это была привычка. Такая же въедливая, как записывать в блокнот каждую деталь о причудах. Айзава сделал шаг вперёь, и его тень легла на мальчика. Разница в росте была не критичной — всего несколько сантиметров, но в этот момент учитель казался выше. Намного выше. Возможно, из-за ауры человека, который видел смерть слишком близко и перестал её бояться. — Сними повязки, — коротко бросил Айзава. Изуку замер. — Что? — Повязки на руках. Ты уже неделю носишь их на тренировках, даже в душевых завязываешь их гидроизоляционной плёнкой. Ты думаешь, я слепой? Мидория почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он не был готов. Он никогда не был готов к этому разговору. Все эти месяцы он выстраивал защитные барьеры, врал, отводил взгляд, отшучивался про «неудачные спарринги с Тодороки». Но Айзава Шота не был дураком. Он был тем, кто выкапывал правду из-под слоёв лжи с хирургической точностью. — Сенсей, я не понимаю, о чём вы… — Мидория Изуку, — голос Айзавы стал тише, но от этого только опаснее. — Я видел твои медицинские карты. Твои анализы крови показывают аномальный кортизол и адреналин даже в состоянии покоя. Я видел, как ты избегаешь раздевалки после тренировок. И я видел, как ты поправляешь рукав, когда думаешь, что никто не смотрит. Пауза повисла в воздухе, тяжёлая, как мокрый асфальт после ливня. — Сними повязки, — повторил Айзава. Это не было просьбой. Изуку опустил голову. Плечи его дрожали — то ли от холода, то ли от чего-то большего. Медленно, словно сдирая с себя кожу, он начал разматывать бинты с левого предплечья. Сначала один слой. Потом второй. Потом третий. Айзава не моргнул. Под бинтами оказалась искалеченная плоть. Свежие порезы, аккуратные, параллельные, как строчки в дневнике, перемежались со старыми, давно зажившими рубцами. Кое-где запёкшаяся кровь прилипла к ткани, и когда Изуку отдирал последний слой, несколько капель скатились по запястью и упали на бетон. — Чёрт, — выдохнул учитель. Это ругательство прозвучало не агрессивно. Скорее, как вздох человека, который только что получил подтверждение самому страшному своему подозрению. — Чёрт, Мидория. — Я… — голос Изуку сорвался. — Я не знаю, как остановиться. Каждый раз, когда я думаю, что стал сильнее, приходит кто-то, кто меня уничтожает. Шигараки. Геро-лига. Собственное тело, которое ломается от «Всемогущества». Мне восемнадцать, сенсей, а я чувствую себя на пятьдесят. — Поэтому ты режешь себя? — Айзава сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до опасной близости. — Чтобы чувствовать контроль? Изуку кивнул, не поднимая глаз. — Когда боль снаружи становится сильнее боли внутри, — прошептал он. — Это единственное, что работает. Айзава Шота на мгновение закрыл глаза. Когда он открыл их снова, в них не было привычной усталости или раздражения. Было что-то, чего Изуку никогда раньше не видел на лице своего учителя. Уязвимость. — Я тоже так делал, — сказал Айзава глухо. — В твоём возрасте. После смерти друга. Изуку поднял голову так резко, что хрустнули позвонки. — Что? — Обара Ширакумо, — имя упало на бетонную площадку, как камень в колодец. — Мой лучший друг. Его убил ному на глазах у меня и Хаясе. Знаешь, что я сделал в ту ночь? Я взял нож для резки бумаги и изрезал себе всё левое бедро, потому что ненавидел себя за то, что выжил. Губы Изуку задрожали. — Айзава-сенсей… — Не перебивай, — учитель поднял руку, но не для удара, а чтобы коснуться щеки мальчика. Кончики пальцев были шершавыми от старого шрама на ладони — последствия его собственной причуды. — Я хочу, чтобы ты понял одну вещь, Мидория. Эта херня не делает тебя сильнее. Она не даёт тебе контроль. Она отнимает у тебя будущее. Каждый порез — это маленькая смерть. И однажды этих маленьких смертей станет так много, что ты не заметишь, как умрёшь по-настоящему. Изуку всхлипнул. Первый раз за много месяцев. Слёзы смешались с дождём, и уже невозможно было понять, где вода, а где соль отчаяния. — Я не знаю, как по-другому, — прошептал он. — Я пробовал всё. Разговаривать. Бегать. Драться. Но мысли не уходят. Они грызут меня изнутри. — Тогда, — Айзава убрал руку от его щеки и засунул её в карман своих чёрных штанов, вытаскивая маленький, потёртый блокнот. — Начни с этого. Каждый раз, когда захочешь взять что-то острое, бери эту херню и пиши. Пиши всё. Даже если это просто «я хочу умереть». Пиши. А потом приходи ко мне. Изуку взял блокнот дрожащими пальцами. На обложке было написано от руки: *«Для Мидории. От Айзавы. Мы справимся. Потому что я, блядь, не собираюсь хоронить ещё одного ребёнка»*. — Вы… вы правда это сделали? — тихо спросил Изуку, кивнув на блокнот. — Написали это для меня? — Правда, — ответил Айзава без тени иронии. — И если ты хоть раз попробуешь использовать это как туалетную бумагу, я лично привяжу тебя к стулу и буду читать вслух твои подростковые страдания на собрании преподавателей. Я ясно выражаюсь? Несмотря на слёзы, несмотря на кровь на запястье, несмотря на бетонный холод, пронизывающий до костей, Изуку улыбнулся. Криво, жалко, но это была улыбка. — Ясно, Айзава-сенсей. — Шота, — поправил его учитель и отвернулся, делая вид, что поправляет шарф. — Наедине можешь называть меня Шота. Но если расскажешь об этом Тодороки или, не дай боже, Бакуго, я сотру тебе память своей причудой. — У вас причуда стирать память? — Нет, но у меня есть доступ к твоей медкарте и достаточно компромата, чтобы ты до самой пенсии доказывал, что не верблюд. Они оба замолчали. Дождь усилился, и теперь тяжёлые капли барабанили по бетону, по их плечам, по маленькому блокноту в руках Изуку. — Ладно, — Айзава развернулся и направился к выходу с полигона. — Иди в медблок. Обработай это. И, Мидория… Изуку поднял голову. — Следующая тренировка завтра в шесть. Приходи без повязок. И без этой ебаной лжи на лице. Учитель ушёл, оставив после себя только звук шагов, затихающих в коридоре. А Изуку остался стоять под дождём, сжимая блокнот в здоровой руке, чувствуя, как капли смешиваются с кровью на его израненной левой. И впервые за долгое время он подумал: *«Может, я действительно не один»*. ### Глава 2. Стены рушатся Следующие две недели превратились для Изуку в ад, вымощенный самыми благими намерениями. Он честно пытался. Каждый раз, когда рука тянулась к лезвию, он хватал чёртов блокнот и писал. Писал про Всемогущего, про свою никчёмность, про то, как тяжело дышать по ночам. Но однажды вечером, после того как Бакуго назвал его «бесполезным куском дерьма» на глазах у всего класса (пусть и в своей обычной манере), Изуку сорвался. Он заперся в ванной, достал из тайника маленькое лезвие и сделал три глубоких разреза на левом бедре. Кровь хлынула ручьём — яркая, горячая, настоящая. Боль была такой острой, что на секунду перекрыла всё остальное: голос Каччана, взгляд Всемогущего, тяжесть «Всемогущества» в каждой клетке. А потом дверь в ванную слетела с петель. На пороге стоял Айзава Шота. Его глаза горели красным — причуда активировалась на рефлексах. Волосы встали дыбом, а шарф парил в воздухе, как живая змея, готовая к атаке. Но атаковать было некого. Только мальчик на кафельном полу, с окровавленным лезвием в руке и диким взглядом загнанного зверя. — Как… как вы узнали? — прошептал Изуку. — Ты не пришёл на ужин, — Айзава опустил шарф и медленно, как к дикой собаке, приблизился. — Твои друзья волновались. Урарака сказала, что ты закрылся в ванной уже час назад. А я знаю, что такое «закрылся в ванной на час», Мидория. Он опустился на колени прямо в лужу крови. Его чёрные брюки мгновенно промокли, но он не обратил на это внимания. Вместо этого он взял Изуку за запястье — осторожно, но жёстко, не давая вырваться. — Сколько? — спросил Айзава глухим голосом. — Три, — прошептал Изуку. — Не считая тех, что были? — Не считая. Айзава закрыл глаза. Его дыхание стало прерывистым — учитель, который всегда держал лицо, сейчас едва сдерживался. — Я думал, что смогу тебя удержать, — сказал он, не открывая глаз. — Думал, что блокнота, разговоров, дополнительных тренировок будет достаточно. Но я ошибся. Я всегда, блядь, ошибаюсь, когда дело касается тех, кто мне дорог. Изуку вздрогнул от слова «дорог». — Айзава-сенсей… — Шота, — перебил его учитель, открывая глаза. В них стояли слёзы. Настоящие, мужские, скупые, но от этого ещё более страшные. — Я сказал тебе называть меня Шота. И я сейчас обращаюсь не как твой учитель, Изуку. Я обращаюсь как человек, который устал хоронить. Он резко притянул мальчика к себе — так, что их лбы соприкоснулись. Кровь с бедра Изуку теперь пачкала одежду Айзавы, но тому было плевать. — Послушай меня, — прошептал Айзава так тихо, что его голос был слышен только им двоим. — Ты не обязан быть сильным каждую секунду. Ты не обязан нести «Всемогущество» так, будто от этого зависит жизнь всей планеты. Ты ребёнок, Изуку. Восемнадцать лет. Ты имеешь право ломаться. Но ты не имеешь права умирать. Не сейчас. Не здесь. Не на моих глазах. Изуку разрыдался. Громко, по-детски, с всхлипами и соплями. Он уткнулся лицом в плечо Айзавы и выл, как зверёк, попавший в капкан. Айзава молча гладил его по мокрым от пота и слёз волосам, одной рукой прижимая к себе, а другой доставая телефон, чтобы набрать номер школьного психолога. — Химеко, — сказал он в трубку, когда его приняли. — Мне нужна твоя помощь. И срочно. Кровотечение, самоповреждение. Да, опять он. Нет, не перевязывай — дождись меня в кабинете. Он сбросил вызов и снова посмотрел на Изуку. — Мы поедем в клинику. Прямо сейчас. Я сам поведу. — Но правила… комендантский час… — пробормотал Изуку сквозь рыдания. — К чёрту правила, — ответил Айзава и поднял мальчика на руки. — К чёрту Юэй. К чёрту всё, кроме тебя. Эти слова прозвучали так весомо, что на мгновение затмили даже боль в бедре. ### Глава 3. Клиника и его величество случай В клинике при Юэй работала женщина по имени Химеко Такахаши — бывший герой с причудой «Эмпатия», ушедшая в психотерапию после того, как не смогла спасти пациента от суицида. Она была высокой, суровой, с седыми прядями в чёрных волосах и руками, которые никогда не дрожали. Но когда Айзава внёс в её кабинет окровавленного Мидорию, она выругалась так, что позеленели стены. — Чёрт возьми, Шота, ты что, снова тянул до последнего? — рявкнула она, разворачивая стерильный стол. — Я думал, он справится, — ответил Айзава, аккуратно укладывая Изуку на кушетку. — Ошибся. — Ты всегда ошибаешься, когда влюбляешься в пациента, — отрезала Химеко, доставая шовный материал. Изуку, который уже начал успокаиваться, резко открыл глаза. — Влюбляетесь? — переспросил он, глядя на Айзаву. На лице учителя пронеслась целая гамма эмоций — от ярости до стыда, а затем до обречённости. Он опустился на стул рядом с кушеткой и уставился в пол. — Химеко, заткнись, — сказал он тихо. — Не заткнусь, — парировала женщина, обрабатывая раны Изуку. — Ты уже две недели только о нём и говоришь. «Мидория не спал», «Мидория плохо ест», «Мидория опять улыбается своей фальшивой улыбкой». Я старая, Шота, но не слепая. Изуку смотрел на Айзаву расширенными глазами. Внутри него происходило что-то странное — помимо шока от разоблачения, помимо боли от зашиваемых ран, в груди загоралось что-то тёплое. Что-то, чего он не позволял себе чувствовать никогда. Потому что герои не влюбляются в учителей. Потому что это неправильно. Потому что он и так слишком сломан. — Это ничего не меняет, — сказал Айзава, наконец поднимая взгляд. — Я твой учитель. Моё дело — защищать тебя, а не… не усложнять твою жизнь. — Но вы уже усложнили, — вырвалось у Изуку. — Вы пришли за мной. Вы отменили правила. Вы сказали «к чёрту всё, кроме тебя». Никто никогда так не говорил. Даже мама. Даже Всемогущий. Айзава дёрнулся, будто его ударили. — Потому что Всемогущий — герой, — сказал он глухо. — А я просто мудак, который не умеет держать дистанцию. — Хватит, — Химеко завязала последний шов и накрыла рану стерильной повязкой. — Изуку, тебе нужно отдохнуть. А ты, Шота, выйди и подыши. Твоя паника сейчас ему не поможет. Айзава кивнул, поднялся и вышел в коридор, оставив за собой запах пота, крови и чего-то ещё — того, чему нет названия. ### Глава 4. Разговор в пустоте Он ждал в коридоре три часа. Три часа, пока Химеко зашивала, ставила капельницу, водила Изуку по шкале депрессии Бека. Три часа, пока мимо проходили ночные медсёстры, удивлённо косясь на преподавателя боевых искусств, сидящего на пластиковом стуле с таким видом, будто он сам только что вылез из мясорубки. Когда Химеко наконец вышла, она выглядела уставшей. — Жить будет, — сказала она, садясь рядом с Айзавой. — Но ему нужно больше, чем швы и капельницы. Ему нужен кто-то, кто будет рядом. Не как учитель. Не как психолог. Как человек. — Я не могу, — ответил Айзава, не поднимая головы. — Он мой ученик. Если узнают — меня уволят. А его исключат. И это разрушит его карьеру героя. — А если он умрёт? — спросила Химеко жёстко. — Это не разрушит его карьеру? Повисла тишина. Где-то на другом конце коридора зашумел вентилятор, разгоняя стерильный воздух. — Иди к нему, — сказала Химеко, вставая. — Сейчас. Пока я не позвала охрану. Айзава вздохнул и толкнул дверь палаты. Изуку лежал на больничной койке, бледный, с капельницей в руке. Его левое предплечье было замотано бинтами, на бедре виднелась толстая повязка. Он не спал. Смотрел в потолок и, кажется, не моргал. — Ты должен меня ненавидеть, — сказал Айзава, садясь на край кровати. — Я вторгся в твою личную жизнь. Я сломал дверь в ванную. Я притащил тебя сюда. — Вы спасли мне жизнь, — ответил Изуку тихо. — В третий раз. После USJ и после боя с Шигараки. Теперь третий. — Это не счёт, Мидория. — Шота, — поправил его Изуку и слабо улыбнулся. — Вы сами сказали называть вас Шота. Айзава замер. В полумраке палаты, с капельницей, бинтами и кругами под глазами, Мидория выглядел уязвимым до прозрачности. Но в его улыбке было что-то новое. Что-то, чего Айзава раньше не видел. Не фальшивая улыбка для всех. Настоящая. Для него одного. — Ты хоть понимаешь, на что подписываешься? — спросил Айзава хрипло. — Я не умею быть нежным. Я работаю по шестнадцать часов в сутки, я сплю по четыре часа, я курю в три раза больше нормы, и моя единственная причуда — отключать чужие причуды. Я — ходячее разочарование. — Вы — тот, кто остался, — сказал Изуку. — Когда все ушли. Всемогущий ушёл в отставку. Мать боится на меня смотреть. Друзья не знают, как ко мне подойти. А вы остались. Вы пришли в ванную. Вы выломали дверь. Вы сказали «к чёрту всё, кроме тебя». Айзава закрыл лицо руками. — Блядь, — прошептал он. — Ты делаешь это специально? — Что именно? — Заставляешь меня чувствовать. Он убрал руки и посмотрел на Изуку в упор. Его глаза — вечно уставшие, красноватые — сейчас горели каким-то странным огнём. — Я не знаю, что из этого выйдет, — сказал Айзава. — Возможно, ничего. Возможно, нас раздавят. Твоя репутация, моя работа, всё, во что мы верим. Но если ты готов попробовать — я тоже готов. Но с одним условием. — С каким? — спросил Изуку, боясь дышать. — Ты прекращаешь резать себя. Не потому, что я приказываю. Не потому, что это неправильно. А потому, что каждый раз, когда ты это делаешь, ты убиваешь не только себя. Ты убиваешь и меня. Понял? Изуку кивнул. По его щекам снова текли слёзы, но на этот раз другие. Не горькие. Не отчаянные. А те, которые бывают, когда после долгой зимы наконец видишь солнце. — Я попробую, — прошептал он. — Ради вас. Ради нас. — Ради тебя, — поправил Айзава и осторожно, как будто боялся разбить, коснулся губами его лба. — Сначала ради себя. Потом ради нас. В коридоре зашаркали шаги Химеко, но она, заглянув в палату, только усмехнулась и закрыла дверь с другой стороны. — Дети, — проворчала она себе под нос. — Вечно из всего делают трагедию. ### Эпилог. Точка опоры Прошло три месяца. Изуку Мидория сидел на крыше общежития, сжимая в руках блокнот Айзавы. На этот раз блокнот был исписан не криками о боли, а заметками о героях — его старый, добрый, привычный конспект. Рядом лежала пустая пачка из-под пластырей. Старые шрамы на предплечьях медленно бледнели, превращаясь в тонкие белые линии — карту той войны, которую он вёл внутри себя. Сзади раздались шаги. Айзава опустился рядом на бетонный парапет, протягивая мальчику тёплый кофе в термокружке. — Не спится? — спросил он. — Ты же знаешь, — ответил Изуку, принимая кофе. — Я никогда не сплю хорошо. — Ты спишь лучше, чем три месяца назад, — возразил Айзава, не глядя на него. — Я считаю. Каждую ночь. — Следишь за мной? — Забочусь. Есть разница. Они замолчали. Внизу, в окнах общежития, горел свет. Кто-то — скорее всего, Киришима — пытался угомонить Бакуго. Где-то звенела посудой Асауи. Тихо переговаривались в гостиной Урарака и Цую. Жизнь шла своим чередом. — Шота, — тихо позвал Изуку. — М? — Спасибо, что выломал ту дверь. Айзава усмехнулся — редкость, которую Изуку теперь видел чаще. — Завтра пришлют счёт за ремонт. Разделим пополам. — Идёт. Они сидели на крыше, пили кофе и смотрели на звёзды, которые наконец-то пробились сквозь тучи над Юэй. Изуку знал, что путь к выздоровлению будет долгим. Что будут срывы, слёзы, ночные кошмары и дни, когда не захочется вставать. Но теперь у него было кое-что, чего не было раньше. Точка опоры. И её звали Айзава Шота.

Конец.