Тебя не так уж сложно поймать, знаешь ли, Эйвери.

Ну и дрянь.

Мой дорогой, я уверена, что снова схожу с ума. Я чувствую, что мы не сможем пережить это заново. И на этот раз я не поправлюсь. Я начинаю слышать голоса. Я не могу сосредоточиться. Поэтому я приняла единственно верное решение и делаю то, что кажется мне наилучшим.

Месяц прошёл или два, полгода или уж целый круг – Эйвери, право слово, давно считать перестал. Есть сотни тысяч вариаций того, как правильно будет начать этот рассказ, но нет ни одной правильной его концовки: ни одной, которую он мог бы принять с тех пор. Сидя там, за экраном ноутбука чужого, оставленного ему однажды вместе с тупой дырой где-то в грудной, проливая слёзы о том, кого знать – не узнал, кого не смог расспросить о столь многих вещах, что заботили ум всё то малое время, что было у них на двоих; проливая слёзы, коих даже не сразу заметил, и понимать, какой же всё это сюр, когда за окном – сотни тысяч оттенков смеха и фонарей, сменяющих друг друга ещё сутки после, но перед глазами – серая пелена, которую убрать не выходит. Винить в этом себя: винить себя в том, что не смог всё исправить, что не выполнил... не выполнил, к слову, чего? Какова была его миссия? В чём был её удел? Ради чего это всё? Ради потери того, чего не обрёл? Ради всего абсурда того и тех, кого он не знал, но кого теперь помнит лишь по ошмёткам собственных записей и малость – чужих? Какое же блядство. У Эйвери так много дорог, ведущих его вперёд. Его тошнит от каждой из них. Волосы давно спадают на уставший, временем избитый лик, избитый злобой не то на себя, не то на иного, которого он безустанно искал везде, где только мог: расспрашивал друзей и знакомых, надеялся узнать хотя-бы район, но попытки исключительно тщетны, как тщетно думать об этом всяк раз. Слепой актёр чужого театра, где ему против воли своей отведена роль, что должна сидеть как влитая, но в итоге даже не обрамлена во что-то святое: впутали и после оставили совершенно ни с чем. Эйвери не может точно сказать, почему он так озлоблен теперь на мир. Наверно потому, что в его размеренную, спокойную жизнь, лишённую всяких забот и тревог, вмешивается кто-то вдруг с разбега другой, посвящающий в абсурдный сюжет, в абсурдность всех ситуаций, а после обманувший и оставивший с чувством вины. Он действительно злится на Дерека. Злится так сильно, что внутри всё болит, ноет и царапает рёбра до сколов каждый его чёртов день. Размеренная и спокойная жизнь начинает трещать по швам, разбиваться и падать плитами ниц, оставляя после себя в голове гул, который трудно с чем-либо сравнить, трудно придать ему форму и дать подходящее имя. Общество становится невыносимым: в каждом он ищет его, в каждом пытается найти хоть намёк. И не находит. Не находит временами причин подняться с постели, выйти на свежий воздух, почистить зубы и умыться тоже: не находит смысла в том, чтобы двигаться дальше, и не может объяснить эту пустоту, которая не утихает, которую время не лечит. Они даже не были друг другу близки. Тогда почему так болит? Болит каждый день. Болит о том, кто исчез. О том, чью фотографию он видит однажды в спуске метро, когда проходит мимо и делает шаг назад непроизвольно, задерживая внимание дольше, чем на чём либо за, казалось бы, вечность. Образ, что виднеется ему так ясно, всё равно не укладывается в голове: он плывёт под гнётом образов и терзаний, плывёт под снова появившимися вдруг слезами, которые не получается угомонить, даже когда пальцы тянутся сорвать объявление о розыске прочь. Даже когда он, сидя на скамье минут двадцать, пустым взглядом смотрит куда-то перед собой, пытаясь понять, что ему делать завтра. Делать, если честно, не хочется ничего. И завтрашнего дня тоже не хочется. Такая мимолётная мысль. Бросающая в дрожь и необходимость остаться на месте, не делать поспешных решений, которые не стоят, не стоят, не стоят того, но ноги, непослушные вовсе, срываются и поднимают уставшее тело, находя решение в том, что кажется в моменте проще всего. То, что всегда кажется проще всего. Разве его главное качество – это не любовь к тому, чтобы всё усложнять? Разве упорство – не то, что сидит на нём, как влитая кожа? Разве может он сдаться? Разве имеет на это право? Право на злобу. Даже это у него отобрали. Но Эйвери всё равно злится в моменте на руку, что останавливает его секундой до, как в ничто превратится весь сюжет его жизни, вынуждая нахмуриться и обернуться, впадая в ступор и впервые, наверно, за всю жизнь так сильно теряясь.