Голос и яд

POV Мирослав. Равель, Равельская земля 13 июня       Свадьба моего брата — это важно. Это праздник. Это… Я коротко выдохнул: сколько раз мне ещё повторить это про себя, чтобы, наконец, поверить? Влад — мой. Брат мой. Не хочу делить его ни с кем-то, ни с чьим-то там сыном. Но… рано или поздно это классное событие должно было случиться, сколько и чего я бы там себе ни думал. Насколько бы сильно его не любил. Отец решил, что время пришло. И этим закрыт разговор.       — Мир, солнышко, не стой тут столбом, — папа мягким объятием отводит меня с дороги, по которой суетливо туда-сюда носятся слуги, помогая многочисленным гостям этого торжества.       Мы ведь — Дом Правящих, самый главный дом Аркадии. И, значит, сегодня здесь собралась вся элита нашей страны: все двенадцать Великих Семей. Я куснул губу, споткнувшись взглядом о Невельских. Дом Видящих, второй по важности после нас. Религия нашей страны, хах! А ещё — именно их омега сегодня отнимет у меня всё внимание брата. Кири-и-илл.       — Пап, хватит, — я мягко, но настойчиво утекаю из его рук, которые уже принялись приводить мои чёрные, как у отца, волосы в известный только папе порядок.       — Нет. Ну посмотри на себя?       — Не могу.       — Ох… Милый, — папа вздыхает, менее суетливо проводя тонкими пальцами по моим прядям, обрамляющим лицо. — Ты же понимаешь, что иначе нельзя. Твоя повязка…       — Самое мягкое наказание за то, что я сделал. Да, — хорошо хоть, что отец подобрал такой материал, что в ней всё немного видно. Иначе я бы тыкался всюду, как слепой котенок.       — Да, дорогой. Но это никак не отменяет того, что ты должен выглядеть великолепно. А не как в своих этих мешковатых свитерах.       Я чуть повёл плечом, выражая несогласие. Я свои свитера люблю. Тёмные штаны и торжественная тёмно-синяя рубашка в цветах нашего дома, едва ли чуть ниже бёдер и в облипку, делают меня словно голым.       — Посмотри, сколько здесь женихов, — и я смотрю. Как могу. Только не на женихов, которые уже почти год, как обходят меня стороной — какое несчастье! А туда, где Влад помогает своему жениху выйти из машины, ни на шаг не отлипая от его постного высокомерного лица. Наш отец так хотел именно этот союз, и одному Всевышнему известно — почему? Он же просто невыносим! С самого детства.       Впрочем, остальные два кандидата в женихи к моему брату так-то не лучше были. Но с Кири-и-иллом мы не ладили вообще никогда: расхождения в настройках лица. Сколько бы там я ни пытался с ним подружиться, когда был поменьше.       Иногда мне даже жаль, что мы, дети двенадцати Домов, с самого рождения так или иначе все трёмся друг с другом: праздники страны, великие события каждой семьи, или просто приёмы ради улучшения связей.       — И ни одному из них я не нужен, — отвечаю я папе о женихах.       — Не говори так, родной! — папа всплеснул руками, поправляя повязку на моих глазах. — Ты…       — … не страдаю от этого, — я легко придержался пальцами о тонкий браслет с синими звёздами на своем запястье.       Нет, правда. Мне неинтересна ни эта дурацкая любовь, ни, тем более, тема того, чтобы стать красивым украшением для кого-то из альф-наследников. Но папа:       — Мирослав! Что с тобой делать?.. Такое нежное лицо и такой несносный характер!.. Давай…       — Филипп Артемьевич, — Фёдор, наш дворецкий, даже не представляет, что только что спас меня от очередной папиной крутой идеи.       — Да, Фёдор?       — Можно вас ненадолго? Уже половина двенадцатого. Всеслав Станиславович ждёт…       — Точно! — папа встрепенулся, словно бы что-то забыл. — Слава же просил лично проследить за рассадкой его родителей… Мир, милый, веди себя достойно, и без твоих глупостей, — посмотрел еще так обидно: на всего меня. Поцеловал в висок и растворился в толпе.       — Мирослав Всеславович, вам нужна помощь?       — Нет, Фёдор, спасибо. — Я коротко мотаю головой и утекаю… да хоть куда-то, где будет не такой классный обзор на Влада с его этим будущим супругом.       — Ты в своей тряпке там плачешь, что ли? — блин, Даня. Мой ровесник, омега из Дома Алхимиков. И у него на меня как будто бы настроен радар. Особенно, когда я не в настроении с ни разговаривать. А это, в общем-то, никогда.       — С чего бы? — промолчать у меня никогда не получалось.       — Твоя-то свадьба не сложилась, и вряд ли тебя вообще кто-то возьмет. Ай, бедняжка, — последнее он тянет противно так.       — Ты шёл куда-то, м? Продолжай.       — Хах! — я складываю лицо в спину Дани, когда он разворачивается и уходит. Жаль, что соответствующий жест мне по статусу не положен.       И невольно прохожусь пальцами по чёрной «тряпке» на глазах. И ничего она не мокрая даже! Но как же в ней неудобно…       Мне приходится надевать её уже почти год везде, вне дома. Чтобы не смотрел в глаза никому, кроме семьи. Чтобы больше никому не причинил вред. Потому что…       — Омега с гипнозом… — вот поэтому. Я шкурой чувствую взгляды присутствующих. Осуждающие, обсуждающие, колючие.       Двенадцать Домов — великие, потому что у каждого дома есть дар. И дар нашего Дома — гипноз. У альф. Не у омег. Я ошибка какая-то.       — Заставил мужа выйти в окно в первую брачную ночь…       Я испугался!       — Говорят, Антон все еще у Лекарей…       Гад этот ваш Антон… А ещё он — мой супруг. Точнее: уже почти год, как я должен был быть за ним замужем. Но… нет. Ни о чём не жалею. Хотя… Жалею, что первым в мою голову тогда пришло: окно — и с того дня не было ночи, когда мне бы не снились кошмары с переломанным Антоном на земле.       — Да ему, как минимум, плети на площади положены, а он отделался повязкой на глазах. — Конечно, сынок Правящих…       Вот бы это когда-нибудь перестали обсуждать все, кому лень и не лень — тоже. Вот бы снова увидеть весь этот красивый мир вне дома без чёрного фильтра на глазах. Вот бы.       Но, по чести, если бы отец не любил меня так сильно, то тряпка на глазах показалась бы мне цветочками на фоне того, что со мной ещё могли сделать за такое своеволие.       Аркадия — тёплая страна, родная, наша. Но её законы — суровы.       Я сложил улыбку, и слился: за дерево, за мимо проходящего слугу, и — к отцу, к которому так неудобно решили подойти и родители Антона.       — Мм, Мирослав.       — Здравствуйте, — Родион Ильич смерил меня не самым приятным взглядом, протягивая ладонь отцу. — Смотрю, Всеслав, твой сын чувствует себя неплохо.       В последний раз я видел, когда он орал моему отцу в лицо… что-то. Пока Антона в машину собирали Лекари.       — Я слышал, Антон уже практически здоров. — Отец пожал ладонь Родиона Ильича, вежливо улыбаясь. — И очень рад этому. Надеюсь, когда твой сын вернётся домой, наш конфликт будет окончательно исчерпан. Мы ведь полностью оплатили его лечение и восстановление, не так ли?       — Так. Но вопрос так-то не в оплате. Хорошо, что теперь у вас есть союз с Видящими, они смогут предсказать, если твой младший сын… снова решит воспротивиться судьбе.       — Безусловно, Родион. Мирослав, — отец коротко посмотрел на меня, как бы тонко намекая, что мне пора перестать греть тут уши и заняться своими делами.       Антон скоро вернётся?       — Да, отец?.. — мне интересно послушать!       Но жест его руки не оставляет мне такого шанса. Я коротко выдыхаю, прикусив губу, и отхожу в сторону. И, под внимательным взглядом отца, ухожу совсем, немного прячась за куст. Отсюда хорошо видно и слышно брата с остальными наследниками Домов. У Влада, кстати, в отличие от меня, никогда не было проблем с друзьями. А куда, интересно, потерялся Кири-и-илл?       — Интересный выбор, Влад, — Рома Зарницкий ржет раздражающе громко. Как всегда, кстати. Рома-одна-хромосома. — А какие ещё были варианты?       — Даня из Алхимиков, — ойфу, — и Максим из Плетущих. Но первый рыжий, а второй… не хочу лишать Арсения его персонального кайфа.       — Тогда удачи с моим маленьким братом, — усмехается Арсений. Поправляя рукав дорогого-роскошного балахона. Как всегда красуется. Наследник Видящих.       Я решаю, что передразнить в воздух лицо «маленького брата» — отличная идея. И где-то в процессе оступаюсь, выпадая из куста прямо на брата и компанию. И должен бы повстречаться с землей, но вместо этого — оказываюсь в руках Зарницкого. Поймал меня. Какой молодец. Да лучше бы с землей, Всевышний!       — Отпусти, — я поспешно выбираюсь из его рук, делая шаг к брату. Рома — наследник Истязателей. Стрёмный, как и весь его Дом. И дар у них стрёмный — боль причинять. Такую, что, я слышал, может остановиться сердце.       — Ты что, подслушивал, братик? — Влад усмехнулся, скользнув по мне взглядом.       — Нет, — отвечаю, пока Зарницкий… смотрит на меня слишком внимательно. Я ёжусь и невольно захожу брату за плечо, но свадебная музыка лишает меня моего укрытия. Влад отставляет бокал шампанского и, почти не глядя, отстраняет меня от себя.       Я невольно кусаю щеку изнутри. Больно. Вот как, значит…       — Пора уделить время моему будущему супругу. Надеюсь, он не упадёт в обморок. У него ведь шипы по всем традициям: с ядом, верно, Арс?       — Да, папа лично втыкал их в ленты.       И мне бы думать: так ему с его высокомерным лицом и надо! Но точки-шрамы на собственных руках не дают забыть о том, как больно это было. Они просто — не дают забыть.

***

      У меня сердце колотится так, что больно ребрам. За окнами совсем чужого дома совсем чужой город. А напротив — супруг Родиона Ильича, папа Антона. Не мой. И это тот самый день, который разделил бы мою жизнь на «до» и «после». У меня жжётся в глазах, хоть я и обещал отцу, что потерплю немного.       — Не дергай рукой, Мирослав, — я поджимаю губы: она сама. Словно Лука Богданович не белую шёлковую ленту наматывает вокруг моего предплечья, а тяжелые, колючие цепи. Поднимаю глаза, сталкиваясь с аквамариновыми напротив.       — Мне страшно.       — Каждый омега, выходя замуж, должен пройти через это.       — Но ведь, — я сглатываю, спотыкаясь взглядом о шип с серебристо-красной жидкостью внутри, — теперь уже можно без яда.       — Только соблюдение всех традиций делает брак крепким. И это благо: немного потерпеть ради своего альфы.       Я вашего сына не выбирал! Я не…       — Ай!.. — я шиплю и — да. Невольно снова дёргаю руку, заставляя пальцы старшего омеги Дома Чтецов сильнее сжать пальцы на моём запястье, когда шип входит под кожу, прижимая ленту.       А мои щёки становятся горячими и мокрыми. Потому что всё это сильно больше, чем просто больно. И — совершенно безвыходно. А я не уверен даже, что мне вообще нравятся альфы. Тем более, этот Антон Тихвинский.       Хочу домой, в Равель. Что я буду делать в этой совершенно чужой Молви?

***

      — Не надо на меня так смотреть, ага?.. — коротко бросаю Зарницкому и ёжусь между лопатками, отгоняя воспоминание.       — Почему же? — скалится еще. Издевается, потому что упирается в меня своими карими глазами еще настойчивее. Тёмными, как как в Преисподней.       — Потому что я тебе не пара, — мой отец очень вовремя сообщает о начале церемонии, спасая меня от дурацкого пояснения собственной фразы.       Я изображаю улыбку и поспешно сливаюсь к выставленным перед аркой стульям. Это в одиннадцать я как-то глупо на чёрте этом Истязательском зависал. Поболело и прошло. Так-то.       Я занимаю место в первом ряду, рядом с отцом, утыкая глаза в колени под его внимательным взглядом. Мне раньше нравились свадьбы: ведь на них собираются все. Можно столько всего увидеть и узнать. Моя собственная отбила к ним всякую любовь. А эта и вовсе…       По традиции альфу должен вести к Алтарю его папа, но у Влада есть только мой. Кири-и-илла к свадебной чаше у подножия Алтаря ведёт его отец, глава Дома Видящих — Святослав Богданович. У меня от него, если честно, мурашки по коленкам. Дар их Дома — видеть: что было, есть и будет. Не хотелось бы стать мишенью его аквамариновых глаз.       Сижу, теребя в пальцах подвеску с маленькими весами — символом нашего Дома — на запястье, пока справа к чаше подходит глава Клятвенников, слева — Плетущих. Свадебная церемония — это не просто красивые слова. Это ритуал и клятва, которую потом практически невозможно разрушить.       Разве что — стать отправленным из окна супругом в первую брачную ночь. Обращайтесь.       — Мы, Двенадцать Домов, собрались в этот день, — отпустив руку сына, начинает Святослав Богданович. Его место — в самом центре перед чашей, — чтобы соединить две судьбы: сына Дома Весов и сына Дома Скорпиона. Клятвой, ритуалом и благословением Всевышнего.       И, пока он говорит, меня не отпускает холодное, удушливое чувство. Если найдется храбрец после Антона, это произойдет со мной опять. В перспективе. А в моменте: каждое слово у Алтаря забирает у меня моего Влада.       Я нахожу руку отца, осторожно обнимая его предплечье и прижимаясь щекой к плечу.       — В браке — продолжение рода нашего, продолжение жизни и милости для судеб наших. Я, глава дома Видящих, не вижу препятствий для этого брака.       А я вижу. Не хочу видеть это постное, высокомерное лицо дома. Рядом с Владом. Вместо меня. А ещё начинаю робко понимать, что тряпку с глаз я снимать теперь в принципе буду только в своей комнате…       — И вверенной мне властью спрашиваю вас перед лицом Всевышнего: обещаете ли вы Ему быть благочестивыми супругами друг для друга?       Обещаете ли?..

***

      — Нет! — у меня конкретно плывёт голова: чёртов яд в шипах. Но я не забываю сделать шаг назад, не сводя глаз с Антона. Его комната, его дом, его правила. Где в этом должен быть я? С ним? — Я не хочу!..       — Ты теперь мой, Мирослав.       — Я не вещь, — и не хочу чувствовать его ни единой чешуйкой кожи! Не хочу… Я бросаю быстрый испуганный взгляд на красивую постель, приготовленную для первой брачной ночи.       — Ты будешь делать то, что я тебе говорю, — его глубокий бархатный такой, чтоб его, голос вгрызается в мозг. Я поджимаю губу и могу только отрицательно мотнуть головой: не буду.       Но есть ли у меня выбор? Клятва дана, ритуал проведён, Всевышний не увидел никаких препятствий. Родители внизу отмечают союз. Только мне хочется держаться от этого Тихвинского, как можно дальше.       — И сейчас я говорю — раздевайся.       — Нет.       — Я не повторяю дважды. — Он давит, ставит в тупик. Всем собой показывает, что сейчас будет, сколько бы раз я не сложил ему «нет». — Это доступно?       — Нет. Я младший сын Дома Правящих, а не твоя прихоть. Я не буду делать, как ты хочешь. — Но с каждым моим словом Антон просто делает шаг за шагом — ко мне. Усмехается, смотрит так, что у меня сердце бьётся о горло.       — Как наивно, Мирослав. — Я не понимаю, в какой момент становлюсь прослойкой между ним и стеной. В какой — его ладонь сжимает мое бедро, а губы так гадко и пошло шепчут прямо над моим ухом: — Как жарко.       Я дёргаюсь, ловлю его холодные, как луна в небе, серые глаза, чувствую, как жгутся мои собственные, и:       — Так выйди в окно, охладись. — И в следующее мгновение голову сдавливает до моего жалкого мычания, а глаза Антона… мутнеют. И я, как в замедленной съёмке вижу это: он отходит от меня, как помятый манекен. Идёт к окну, открывает его, встаёт на подоконник и — вниз.       Секунда, две, три — и снизу раздаётся крик его младшего брата. И я подхожу к окну, выглядывая. Мне бы хотелось провалиться в спасительную темноту, но я так и не смог даже просто хотя бы моргнуть.

***

      — Наденьте обручальные кольца и возложите свои ладони на чашу клятв, и да увидит это Всевышний, — меня возвращает в здесь и сейчас касание большой тёплой ладони отца к моей. Я моргаю, и понимаю, что слишком сильно сжал пальцы на его предплечье, поспешно отпустив.       — Мир?..       — Прости, отец. Всё в порядке, — шепчу тихо, пока Влад и его глубокоуважаемый почти уже супруг кладут на чашу ладони.       Та начинает светится старинными символами, которые загораются по очереди: верность; послушание; любовь; уважение; вечность.       Сколько пунктов обычно и правда есть?       — Ритуал супружеской связи да одобрит Он… — глава Плетущих ведет рукой, по ладоням женихов ползут искрящиеся нити, переплетаясь и исчезая в кольцах.       — Сделайте глоток из чаши.       Свадебный напиток — это маленькое предсказание. Я всё ещё помню отвратительный вкус пойла из нашей чаши с Антоном, который захотелось тут же выплюнуть. И помню, как пугало и злило невероятно вкусное послевкусие.       Сейчас же морщатся оба: и мой брат и Кири-и-илл. А я не сдерживаю довольной усмешки. Да, я знал, что рано или поздно Влад женится. Знал, что в чужой дом отправят меня, даже, если для этого придётся замотать меня в ковёр и отправить почтой. Но я почему-то верил, что у нас больше времени.       Удивительно, как я из того, где умолял брата не трогать меня так быстро дошёл до того, что смотрю на него, как на единственного бога?       — Ритуал совершён и союз скреплён, — глава Плетущих припечатывает ладонь к чаше. Следом — глава Клятвенников:       — Клятва принесена и нерушима.       И последнее слово тут — всегда за Домом Видящих:       — Всевышний принимает вас супругами. Отныне и до последнего вздоха. Поцелуй закрепит ваш обет.       Я до боли и, кажется, крови кусаю губу, когда Влад приподнимает лицо Кирилла за подбородок. Нет — нет — нет! Отвернуться бы, но я не свожу глаз. Когда мой брат улыбается так красиво, когда целует губы этого постного омеги! Который со своим высокомерным лицом даже не представляет, насколько ему повезло.       Бесит! Особенно остро от того, что я невольно вспоминаю — у меня год назад всё было совсем по-другому: холодные пальцы на моей коже. Холодные серые глаза, смотрящие в мои неотрывно. Антон читал каждую мою испуганную мысль: у Чтецов такой дар. Мысли. И, я знаю, он наслаждался этим.       — Пусть Всевышний хранит ваш брак, — закрывает церемонию Святослав Богданович, передавая дальше слово моему отцу.       — Объявляю медленный танец супругов. Все, кто хочет, могут так же присоединиться либо со своим партнером, либо с тем, кого хотели бы взять в избранники.       И я не знаю, что страшнее: то, что мой любимый братик на меня больше даже не посмотрит, или то, что Антон практически выздоровел?       — Пойдем потанцуем, — я резко поднимаю глаза на ладонь, которую мне протягивает Рома-одна-хромосома. Или страшное — это. Потому что отказаться? Нельзя.