Голос и яд

POV Феликс Кровель, Праховские земли 13 июня       Я лежу на сидении машины, за окном мелькают верхушки чужих деревьев. Мы проехали две земли, и сейчас где-то на дорогах у Пожирателей. Я верчу в пальцах крошечный пузырек с прозрачной жидкостью: отрава «стеклянный поцелуй». Название сам придумал, пока смешивал. Я не использовал её в их поганом доме. А достоин её каждый. Вся семья этих ритуальщиков. Мой уже третий неудавшийся жених.       — Интересно. Надеюсь, слухи о твоем безумии не врут, — он говорил это, пока его отец договаривался с моим о браке.       Пока я собирался запустить ему под воротник ядовитого паука из моей коллекции. Он поймал за руку, посадил паука на мое запястье и смотрел, как тварь кусает.       — Слухи более чем правдивы, Павел.       — Завтра я уеду в Кручев. Если не боишься, его двери открыты для тебя.       Я щёлкаю пальцами: музыка в машине становится громче. Там как раз «Кардинал» играет, а я хочу грустить, пока еду обратно из их мерзкого города.       — Ритуал покажет злые мотивы… — выдрать бы голос главы Плетущих из головы.       Делаю громче, и всё равно шкребется по вискам: как отец Павла водил руками над огромной чашей воды. Как сказал при всех:       — Ты погубишь род, не дашь жизни… пустое место!.. Вы, Истязатели, нас обмануть решили?!       Я стискиваю зубы: да как они посмели?! Унижать меня, обвинять наш Дом во лжи!       — Въезжаем в Праховские земли, Феликс Аркадьевич, — сообщает водитель, перебивая припев, которому я начал подвывать.       Красные окна горят над волнами,       Неон, как кровь на холодном стекле.       И каждый раз, когда падало знамя,       Ты поднимался сильнее во мгле.       Сколько ещё ты переживёшь, родной город?       Кровель, мой город в огне и дыму,       Сколько же ран на твоих берегах.       Но ты поднимаешься, даже сквозь тьму       С солью и кровью в холодных ветрах.       Я почти дома. И ощущаю это по тому, как Геннадий жмёт педаль, и машина ускоряется. Только в наших землях дороги, на которых можно не ехать — лететь. Без ограничения скорости.       Темно, а впереди красное зарево моего родного Кровеля. Я поднимаюсь по сидению, прикладываюсь виском к стеклу. А память опять подкидывает:       — Мне не нужен бракованный омега… — Павел не вышел даже провожать меня. Зато его младший брат не постеснялся:       — Ну-ну, только не плачь, пока будешь ползти до своего Кровеля.       Ненавижу их всех. Им до нашего Кровеля ни в жизнь не дотянуть.       Геннадий вливается в поток внешнего кольца, и всё сужается до мелькающих точек машин, ярких фонарей. Дальше — только быстрее. Плавный изгиб, и цвет вокруг меняется на красный. Будто не подсветка, а кровь, пущенная по венам города. Внутреннее кольцо, беспрерывный темп.       Я вижу, как на приборной панели водителя вспыхивают запрещенные везде цифры спидометра. А на Кровельских кольцах иначе и не выжить — размажут: не специально, мимоходом.       Совсем немного, и впереди вырастают высокие стеклянные здания: современность, впаянная в готику. Ещё только пять утра, а значит, горят красные подсветки центра, неоновые вывески. Над центром нависает огромное вращающееся колесо — Красное Око. А дальше, у морского обрыва, возвышается тёмный замок с тонкими шпилями. Наш дом.       Машина тормозит у главных дверей, а я еще несколько секунд сижу в машине, запрокинув голову на сидение. Я подвёл наш Дом в третий раз.       — Феликс Аркадьевич? Вы хорошо себя чувствуете? — окликает меня Геннадий, открывая дверь с моей стороны.       — Великолепно, — я выхожу на привычный воздух: холодный морской, смешанный с порохом.       На пороге замка стоит наш управляющий Степан. По бокам от него парочка слуг, чтобы сразу сорваться по приказу.       — Вы доехали в сохранности. Какая радость. Ваш отец, Феликс Аркадьевич, ждёт вас у себя… — последнюю фразу он говорит тише, и мне предельно ясно, что отец в бешенстве. — Сказал, чтобы вы шли сразу. Или всё-таки желаете переодеться с дороги?       — Не желаю.       Я прохожу в длинный темный коридор, в котором по низу тянется красная подсветка. Кабинет в самой глубине коридора, и я на пару секунд останавливаюсь у высокой тяжелой двери прежде, чем постучать.       — Отец, можно?       Вместо ответа — щелчок, и по резному узору, как кровь, расползается свечение. Дверь открывается, и я оказываюсь напротив родителя.       Он стоит напротив меня, высокий, широкоплечий. Шесть утра, а он уже в военной форме. Парадной? Почему? Я забываю этот вопрос, сталкиваясь с его тёмно-карими глазами. Взгляд прожигает меня до костей.       — Третий раз, Феликс. Ты третий раз позоришь наш Дом.       — Плетущие сами себя позорят!..       — Молчать! — он ударяет ладонью по столу, и я дёргаюсь.       Он подходит ближе, щёлкает пальцами, и дверь за моей спиной захлопывается. Его рука вздёргивает мой подбородок, и я смотрю на него, видя, как из-под дёрнувшейся губы виднеются острые клыки.       — Объясни-ка, почему мне звонит Платон Павлович и на повышенных тонах обвиняет нас в обмане?! Что ты там устроил, а?! — он дёргает за запястье, вертит его, смотря на кольца и браслеты. — Ты же туда, наверняка, всякой своей ядовитой дряни напихал, да?!       — Да! А как ещё в Дом врагов ехать?! — я пытаюсь отдернуть руку, отец сжимает сильнее.       — Они — нам не враги. Не были ими! Но ты, видимо, решил это исправить?! Так?! Надо мной уже весь Совет потешается, что я два года сына замуж выдать не могу! Третий, вон, пошел! Мало тебе скандалов с твоим именем, Феликс?!       — Я не виноват! — я вырываю у него ладонь, и браслет рвётся. Он падает на пол, и из-под камней в нём высыпается порошок.       Отец смотрит секунду-другую, на третью — тяжёлая пощечина.       — Я запретил тебе тащить эту гадь в…       — Они узнали. Что я… бракованный.       Отец замирает, сверля меня взглядом. И я, не отводя глаз, продолжаю:       — Платон Павлович на воде посмотрел про замужество… препятствия и что-то ещё… и назвал меня пустым местом. Они вышвырнули меня.       У отца сжимается челюсть, пальцы собираются в побелевший кулак.       — Понятно.       Он не говорит, чтобы я уходил, но и так очевидно, и я выскальзываю за дверь. Последнее, что слышу — мощный удар по стене.       Я просто иду вперёд по коридору. Иду, пока не упираюсь в дверь, ведущую во внутренний двор. За ней раздаются звуки выстрелов. Я толкаю её, и иду на стрельбище. Мой старший брат там, стреляет по мишеням. Сосредоточенно, идеально попадая.       Подхожу ближе, останавливаясь в метре за его спиной, и достаю свой складной ножик. Провожу пальцами по выгравированным инициалам на рукоятке: Ф.З. И одновременно с тем, как брат стреляет, кидаю нож. Тот втыкается «в яблочко», пуля отскакивает от лезвия.       — А я всё ждал, когда ты появишься, — не оборачиваясь, усмехается Рома. — Репетируешь расправу?       — Нет. Мне плевать, — я пожимаю плечами и прислоняюсь к ограде, пока брат совершает еще несколько выстрелов подряд.       Затем он оборачивается и смотрит в упор. Такими же тёмными, как у отца, глазами.       — Врёшь.       — Вру.       — Через час выезжаем на свадьбу к Правящим.       Свадьба. Точно. Я должен был отправиться туда вместе с Павлом. Но, догадываюсь, теперь он там всем будет рассказывать, что я — пустое место. Я передёргиваю плечами и отрицательно мотаю головой.       — Я не поеду.       — Должны быть все двенадцать Домов.       — Главы и альфы-наследники. Я не то и не другое.       Рома прихватывает меня за плечо, увлекая обратно к замку.       — Зато там… Арсений будет. Теперь снова начнёшь маньячить за ним?       Я усмехаюсь и выкручиваюсь из-под руки брата.       — Я его заблокировал. И в Южграме и в сердце. Пусть бегает за своим Максимом. — Вот тем самым братом Павла, который пожелал мне «ползти до моего Кровеля». — А я посмотрю на весь этот цирк в прямом эфире.       Окончательно снимаю ладонь Ромы со своего плеча и поспешно исчезаю в коридорах. Приземляюсь на кожаный диван, щёлкаю пальцами, и он плавно поднимается вверх, на этаж, где моя комната.       Стягиваю шмотки, бросаю на пол, накидываю на голое тело большой халат, натягиваю тёплые красные носки, и ещё какое-то время с подоконника наблюдаю, как во внешнем дворе нарастает суета. Сборы на эту самую свадьбу.       Степан бегает между слуг, те тоже бегают. Геннадий вывозит отцовскую машину на середину двора. Знак Овна на её капоте сверкает в прохладном утреннем солнце тёмным золотом.       Отец спускается с порога вместе с Сашей, моим отчимом, который старше меня на восемь месяцев. Он только встал с постели после вторых подряд родов — и всё равно выезжает на сборище двенадцати Домов.       До меня доносятся громкие возгласы отца, и моё имя в них — да. Я застываю на своем подоконнике и чуть приоткрываю окно.       — Что значит: он не поедет?! Степан! Нет — Рома! Рома, приведи брата немедленно!       — О нём ведь все будут шептаться. Ему непросто сейчас, — вместо моего брата, говорит Саша и коротко смотрит в мою сторону. Как будто знает, что я наблюдаю.       — Устроит ещё что-нибудь. Тебе это надо? — добавляет Рома, подбрасывая на ладони ключи от своего внедорожника.       — Чтоб ничего не учудил, его бы в подвал запереть.       Что-то ещё, наверняка, звучит, но я закрываю окно. Во дворе ещё какое-то время движение: хлопают дверцы, все переговариваются. Потом — тише. Машины одна за другой выезжают за ворота. Я остаюсь сидеть на подоконнике.       Смотрю вниз. Думаю. Не думаю. Когда во дворе становится совсем пусто, замечаю это не сразу. Как и то, когда закрываю глаза и проваливаюсь.       Прихожу в себя, когда солнце уже бьёт прямо в глаза. Шея затекла, плечо неприятно тянет от стекла. Я морщусь, сползая с подоконника. Знобит. Хочу в горячую воду.       Но прежде, чем идти туда, направляю руку на неприметный черный экран в углу комнаты, дважды щелкаю пальцами:       — Степан, подайте сладкое кровельское и кабанью нарезку. В мою ванную.       Туда я и отправляюсь. Провожу ладонью над ванной и та, отозвавшись на движение, начинает наполняться. Я же останавливаюсь напротив зеркала. И несколько минут ненавижу свое отражение. Вечно выгляжу как ёлка общипанная: светлые волосы лезут в глаза, лежат как попало — ни формы, ни линии. Сколько ни укладывай, всё равно выбиваются в какой-то бардак.       Лицо… я морщусь, разглядывая: слишком острое и одновременно слишком мягкое. Ни той плавности, как у нормальных омег, ни чёткости, которая хотя бы выглядела убедительно. Как у Максима с его аккуратными чертами. Как у Саши с его нежностью. А я… я криво усмехаюсь и показываю зубы отражению. Клыки. Единственное, что мне нравится. Острые, правильные, как надо. Как у всех Истязателей.       Я провожу кончиком языка по одному из них, задерживаясь. Немного царапаюсь об остроту и слизываю выступившую кровь. Достаточно с меня отражения.       Я разворачиваюсь, поведя плечами, и халат отправляется куда-то вниз. Возле ванной на полу разъезжаются несколько плит и поднимается стеклянный столик: вино и нарезка, как заказано.       Вода уже набралась. Я забираюсь в неё, бросаю бомбочку, и она начинает шипеть, окрашивая поверхность. В данном случае в фиолетовый. По щелчку включается экран тв: я люблю иногда валяться с ванной и посмотреть что-то.       А сейчас как раз… ну да, начинается главное событие страны. Дома уже собрались со всех земель: на своих цветах, пафосе и вечном стремлении не ударить в грязь лицом. Хотя нет более грязных событий, чем все эти сборища.       Камера скользит по гостям. Вон Даниил и Елисей — интересно, над кем хихикают? Меня же там нет. А, может, Павел или его замечательный отец уже рассказали обо всём?       Я запиваю эту картину вином.       Другие лица в кадре. Лев из Рассеивающих, конечно. Завил локоны, ведёт длинным носом по ветру. Всё тот же Уродливый Лев. Мой первый жених.       Кабанья нарезка отлично рвётся под клыками.       А вот и звёздная пара: наследник Правящих, весь такой самодовольный, и его будущий муж из самого божественного Дома Аркадии. Как красиво. Как пресно.       На секунду камера уходит в сторону. Неудачно? Или специально? В кадр попадает младший сын Правящих. И его глаза плотно завязаны чёрной повязкой. Он заставил мужа выйти в окно в первую ночь. Такой скандал.       Я делаю ещё глоток и запрокидываю голову на бортик ванной. Потолок со светящимися узорами немного кружится.       С экрана доносится лёгкий бархатный смех. И я кусаю губу. Больно. Я знаю этот смех. Арсений. Я не хочу, но перевожу взгляд обратно на экран. Арсений, в которого я влюблён почти шесть лет. Который — повод большинства моих скандалов. Который — никогда не был и не будет моим, как бы я ни кричал об этом. Наследник Дома Видящих. И он, конечно, рядом с Максимом: улыбается ему, протягивает ему вино, а тот с таким лицом, что его ещё добиться надо.       А я просто представлю, что его нет. Не существует.       Ещё глоток вина, и я опускаю руку под воду, между своих ног. И в следующие сколько-то минут мне совершенно плевать, что там на экране.