Full of Millions of Stars

— Да твою мать, — бормочет Майкл, и в голосе у него сквозит раздражение. Он уже в пятый раз проверяет часы. — Казалось бы, за столько лет можно было научиться шевелиться быстрее. Челюсть Драко напрягается, но он торопливо подходит с тарелкой и кружкой. Посуда едва не звякает — в дрожащих руках всё чуть не выскальзывает. К счастью, Майкл этого не замечает. Драко ненадолго замирает, ожидая, не понадобится ли Майклу что-то ещё. Но, к его облегчению, тот игнорирует его и принимается за еду. Поймав намёк, Драко возвращается к стойке. Если повезёт, Майкл просто встанет и уйдёт, не сказав больше ни слова. Кажется, весь их день всегда зависит от настроения Майкла. Каждое утро Драко просыпается с ужасом и тревогой, густо оседающими в груди, надеясь увидеть Майкла улыбающимся. В такие дни поцелуи вызывают у него тошноту, но обычно он слишком парализован, чтобы сделать что-то, кроме как молча их принять. Он уже отлично научился изображать улыбку. Когда по утрам Майкл встречает его холодным, каменным лицом, кажется, будто воздух во всём доме тяжелеет, оседает вниз. И тогда Драко приходится следить, чтобы Скорпиус был в другой части дома, шёпотом отправляя его чистить зубы или самому идти купаться. А иногда Скорпиус просто цепляется за его ногу и не отходит ни на шаг: мёртвой хваткой держится за штанину, второй рукой теребит край его рубашки. И Драко никак не может заставить его отпустить. Сегодня Скорпиус стоит тихо, прижавшись к стойке. Как только Драко оказывается рядом, Скорпиус тут же подходит ближе и снова хватается за его штанину, пряча половину лица у его колена. Он терпел, пока Майклу не подадут завтрак, потому что Скорпиус знал: действовать надо быстро. — Он вообще когда-нибудь перестанет таскаться за тобой хвостом? — говорит Майкл с набитым ртом, почти не поднимая глаз. Пальцы Драко сильнее сжимаются на краю стойки. Он так напряжён, что уже чувствует, как начинает ломить плечи и шею. Он ненавидит, когда внимание Майкла переключается на Скорпиуса. Не только потому, что больно и невыносимо слышать, как тот говорит что-то жестокое и мерзкое о его сыне, но и потому, что боится сам потерять контроль и сделать всё только хуже — особенно когда Скорпиус стоит рядом и всё это видит. — Мы же не хотим, чтобы он вырос неженкой, а? Вот она — ярость, которая разгорается всё сильнее. — Ему четыре, — низко цедит Драко, стараясь, чтобы не было слышно, как он буквально выдавливает из себя слова сквозь зубы. — Тем лучше начинать пораньше, — отвечает Майкл, не поднимая взгляда. — А не то вырастет таким же, как ты. — А что такое ”неженка”, пап? — спрашивает Скорпиус уже после того, как Майкл уходит на работу, пока Драко прибавляет громкость радио. Злость всё ещё мутит ему желудок, а липкий страх только-только начинает отпускать. А уже в следующую секунду он подхватывает сына на руки и кружит его, отрывая от пола. Скорпиус визжит от смеха, пока они вращаются под музыку, и Драко смеётся вместе с ним, прижавшись к нему носом и лбом. Они кружатся и покачиваются посреди кухни, пока Драко не вытягивает из своего малыша каждую крупицу радости, пока не убеждается, что Скорпиус забыл. — Запомни навсегда, — шепчет он потом ему в волосы, — ты умный, храбрый, сильный и хороший. И ты обязательно вырастешь человеком лучше меня, — думает Драко. Ты уже им стал.

***

— Смотри-ка, кто проснулся, Скорп, — мягко улыбается Гарри. Скорпиус стоит на табуретке перед ним; на стойке раскрыта книга с рецептами, а Гарри нависает у него за плечом, словно оберегая, одной рукой упираясь в край столешницы по другую сторону от него. — Доброе утро, пап, — сияя, говорит Скорпиус. Драко подходит сзади и целует его в макушку. — Доброе утро, любовь моя. Гарри смотрит на него с этой своей дурацки-счастливой улыбкой, подходит ближе, обнимает за талию и начинает расцеловывать лицо. Драко поворачивает голову и ловит его губы для ещё одного поцелуя. На нём футболка Гарри и пижамные штаны с золотыми снитчами, и, судя по тому, как Гарри притягивает его ближе и проводит руками вдоль рёбер, с теплотой в уголках глаз, ему очень нравится видеть Драко в своей одежде. Скорпиус наблюдает за ними с едва заметной улыбкой. Драко уже много раз видел это выражение на его лице — тихое, сдержанное счастье. Такое же появляется и у самого Драко всякий раз, когда он видит Скорпиуса рядом с Гарри или Тедди. — Ты опять дал мне проспать, — говорит Драко, хмурясь; его лицо всё ещё совсем близко к лицу Гарри. Обычно Драко просыпается сам. У него уже выработался чёткий распорядок. Когда-то каждое утро было пропитано страхом и тревожным беспокойством — этого хватало, чтобы он просыпался за час до нужного времени. И даже после того, как Майкл исчез из его жизни, он всё равно продолжал просыпаться с этим чувством, будто тело до сих пор жило в прошлом. Но уже довольно давно этих ощущений почти нет. Побочный эффект в том, что иногда он теперь слишком долго спит, особенно если засидится допоздна. Вчера ночью, например, он доделывал наброски и дизайн для товаров из магазина Уизли. — Ну вообще-то выходной, и ты выглядел так, будто тебе это было нужно, — Гарри наливает ему чашку кофе и протягивает её. Драко берёт. — Твой завтрак на столе. — А вы чем занимаетесь? — Печём печенье. — Мы хотим отправить немного Тедди, — говорит Скорпиус, сияя глазами. — Какая чудесная идея. — Драко улыбается ему и гладит по волосам. — И что, нам пришли письма от Тедди? Гарри с помощью акцио притягивает к себе стопку почты. — Мы ещё не читали. Прочтём вместе с тобой. И вот они сидят за столом: Драко, подперев локтем столешницу и держа кружку кофе, Гарри — по другую сторону, закинув руку на спинку стула, на котором между ними сидит Скорпиус. Все трое склонились друг к другу так близко, что почти соприкасаются головами. Скорпиус держит письмо в руках, раскрасневшийся от восторга. Он всегда так счастлив получать весточки от Тедди и читать о его приключениях в Хогвартсе; иногда он вслух мечтает Драко и Гарри о том, каково это будет — самому учиться в волшебной школе вместе с Тедди. Иногда Драко всё ещё думает о Майкле и о том маленьком доме, где они когда-то жили. Бывают плохие дни, когда эти мысли поглощают его целиком; раньше почти все его дни были такими, но теперь между ними всё больше светлых промежутков. В обычные — или хорошие — дни Драко почти не думает о нём. А если и думает, то это лишь мимолётное, незначительное чувство, которое лучше всего можно описать так: вот какой должна быть настоящая любовь. Я любим нежным, прекрасным человеком; и он бесконечно лучше тебя. И Скорпиуса тоже любят так, как он всегда заслуживал. Ты это видишь? Ты был неправ.

***

Драко пустым взглядом смотрит на воду вокруг себя в ванне, мутную, тяжёлую от усталости. В ней разводами кружится кровь. Он сидит, свернувшись, уткнувшись головой в голые колени; тело такое свинцовое, что он вообще не способен пошевелиться. Он всё время думает о сыне — тот сейчас в своей комнате, испуганный, ждёт его. Драко знает, что нельзя слишком долго не выходить к нему: Скорпиус наверняка выберется из спальни и вместо этого будет ждать у двери ванной. Мысль о том, что малыш стоит один в коридоре, на виду — где Майкл может выйти из комнаты за стаканом воды и столкнуться с ним, — или даже просто мысль о том, что его сын находится в одном доме с Майклом, пока самого Драко рядом нет, чтобы его защитить, понемногу вытаскивает его из этого странного, отстранённого оцепенения. Только это и заставляет Драко медленно развернуться, откинуться на край ванны и потянуться за мылом. Он поднимает руки, пытаясь оттереть себя, но он слишком устал; тело бессильно оседает обратно. Голова ударяется о стену, и рассечённая губа болезненно ноет, когда он прижимает её, пытаясь сдержать дрожь. Лицо дёргается — он пытается не дать ему смяться, не расплакаться, но всё равно не выходит. В дверь раздаётся нерешительный, тихий стук крошечным кулачком. Между двумя ударами проходит почти секунда, словно у ребёнка ещё не хватает координации стучать быстрее. — Пап? — голос дрожит и такой тихий, что почти превращается в шёпот, приглушённый дверью. Драко закрывает глаза, и слёзы скатываются по щекам. Он тяжело сглатывает. На шее, там, где остались синяки от пальцев, сразу вспыхивает боль. Стук повторяется, и вместе с ним слышится маленький всхлип, старательно подавляемый. Драко дрожащими пальцами вытирает щёки и заставляет горло работать — голос должен звучать ровно и достаточно громко. — Всё в порядке, родной. Я выйду через пару минут, хорошо? Через несколько минут он заканчивает приводить себя в порядок, открывает дверь, подхватывает сына под мышки и уносит обратно в комнату. Скорпиус прижимается щекой к его плечу. Драко скорее падает, чем садится на кровать, крепко прижимая сына к себе. Он утыкается лицом ему в плечо, закрывает глаза — и только это хоть немного унимает ту боль, ту ушибленную тяжесть внутри груди. — Можно мне поцелуй? — бормочет он в ткань рубашки Скорпиуса. Тот отстраняется, встаёт коленями на матрас и целует отца в правую щёку, потом в левую. — Два поцелуя? — хрипло улыбается Драко. — Это даже больше, чем я просил. Больше всего на свете ему хочется, чтобы Скорпиус не видел его таким, чтобы не смотрел на него огромными, полными слёз глазами, чтобы маленькие пальчики не дрожали, осторожно касаясь синяка у него на губе. Ему отчаянно хочется иметь волшебную палочку, которая могла бы всё это убрать.

***

Драко сдерживает смешок, закрыв глаза и откинув голову на плечо Гарри, чьи губы касаются его кожи; его шеи и плеч. Вода мягко течёт вокруг них, тело кажется лёгким и невесомым, как воздух. Гарри, должно быть, почувствовал эту дрожь и услышал её, потому что тихо смеётся, целуя впадинку у него на шее; рука крепко и надёжно обнимает Драко за талию. — Так мило, что ты такой щекотливый. — Заткнись. — А я так и тянусь проверить ещё. — Тогда я неделю не буду тебя целовать. — Жестоко, — Гарри надувает губы и хмурится. Потом наклоняется вперёд, устраивая подбородок у него на плече. И это тоже ложь. Как будто Драко способен так долго держаться подальше от Гарри. — Что читаешь? Драко слегка поворачивает голову через плечо и улыбается, приподняв бровь. Показывает ему обложку книги. — Детективный триллер. Я ещё не очень далеко продвинулся. Можешь читать со мной. Это тишина из тех, что приносят покой. Они просто лежат вместе в ванной и читают; слышно только, как раз в несколько минут переворачивается страница, да как Гарри время от времени оставляет короткие поцелуи на его коже, иногда вдыхая его запах. Их руки переплетены у Драко на животе, и он всё гладит большим пальцем тыльную сторону ладони Гарри — поверх шрама ”Я не должен лгать”. Все мышцы Драко плавятся о твёрдую грудь за спиной; тепло между ними просачивается до самых костей, до самого сердца. Он не может вспомнить, чтобы хоть с кем-то когда-либо чувствовал себя настолько спокойно, уютно и безопасно. Будто ему можно просто быть собой, не стараясь соответствовать чему-то. С Майклом он постоянно перемалывал себя, всё время думал и сомневался; сдерживался или, наоборот, слишком старался — в зависимости от того, чего, как ему казалось, мужчина от него хочет, или что чувствует, глядя на него. С большинством других людей — например, в школе — он всё время пытался быть самой эффектной версией себя, той, которая заставит всех его любить или хотя бы смотреть на него как на кого-то лучше остальных. С Гарри же он всегда просто такой, какой есть в этот момент, это легко, это освобождающе. Безопасно. Спустя полчаса Драко чувствует, как весь вес головы Гарри начинает опираться ему на плечо. — Ты что, засыпаешь? — тихо бормочет Драко, чуть повернув голову через плечо так, чтобы прижаться к виску Гарри, с трудом сдерживая улыбку. — Нет, — сонно отвечает Гарри. Драко смеётся. — Может, поменяемся местами? Гарри выпрямляется и как можно энергичнее кивает сквозь дремоту. Похоже, даже просто держать голову прямо требует от него усилий. После всей возни и попыток устроиться поудобнее Драко уже сидит, откинувшись на край ванны, погружённый в воду до середины груди, а Гарри лежит щекой у него на ключице и спит, обнимая Драко так крепко, как только может. Драко снова и снова перебирает пальцами его волосы, гладит линию уха; рука обнимает Гарри за голову, удерживая ближе к себе. Дыхание Гарри ровное, тихое и размеренное.

***

— Не надо, — говорит Майкл с кровати, когда Драко пытается как можно тише и осторожнее выбраться из постели. Он и не знал, что Майкл вообще проснулся. — Ему пора научиться не прибегать сюда каждый раз после чёртовых кошмаров. Мне он тоже сон испортил. Скорпиус, иди обратно в свою комнату. Скорпиус пытался подойти к Драко бесшумно, но он был слишком маленьким, чтобы суметь повернуть дверную ручку тихо, и дверь слишком громко скрипнула — от этого Майкл и проснулся. Драко увидел Скорпиуса в дверях: тот прижимал к груди игрушечного дракона, маленьким кулачком тёр блестящие от слёз глаза, а рот дрожал, скорчившись вниз. Ему снова приснился кошмар. Много раз бывало так, что Драко просыпался среди ночи и находил Скорпиуса, свернувшегося клубочком у его кровати, с маленькой ладошкой, сжимающей его пальцы. Тогда Драко вставал, относил его обратно в комнату, оставался рядом — пел ему, рассказывал истории о Поте или просто говорил обо всём подряд: о звёздах и космосе, о его матери, о Хогвартсе, о том, что нового они узнали, — о чём угодно, что только приходило в голову, пока сын снова не засыпал. Несколько ночей назад Майкл проснулся и увидел это, и было ясно, что ему это не понравилось. В последнее время он слишком часто говорит о том, что ребёнка нужно растить ”жёстким”. Драко думает, на самом деле Майкл просто хочет сделать Скорпиуса подобным себе. Но Скорпиус не такой. И никогда не будет. Драко не хочет, чтобы он был похож на Майкла. Но и на него самого — тоже. Он хочет, чтобы Скорпиус был просто собой: тем сладким, чувствительным и умным мальчиком, которым он и является. Скорпиус дрожит в дверях. Он застыл, разрываемый двумя страхами, тянущими его в разные стороны. Он не хочет возвращаться один в тёмную комнату. И не хочет злить Майкла. — Он ребёнок, Майкл. — Драко и сам не знает, зачем пытается, почему снова попадается в эту ловушку, заставляющую думать, что если он просто сумеет объяснить, если только постарается, Майкл может его услышать. — Детям нужно знать, что— — Закрой рот. Не хочу слушать всю эту псевдопсихологическую чушь из твоих идиотских книжек. Какого хрена ты всё ещё стоишь там? — Он переводит взгляд на Скорпиуса. Челюсть Драко тут же сжимается. Как только внимание Майкла переключается на сына. Он закрывает глаза и тяжело сглатывает, пытаясь сохранить спокойствие и придумать, как не дать всему стать ещё хуже. — Я сказал — иди в свою комнату! — рявкает Майкл, и Скорпиус отшатывается на несколько шагов назад, в ужасе; теперь уже видно, как его трясёт. — Майкл, не ори на него, сука! Ошибка. Кричать в ответ. Это никогда не заканчивается хорошо. Драко поспешно выбирается из кровати, стараясь увеличить расстояние между ними, добраться до Скорпиуса, и сердце колотится быстро и тяжело. — Прости, мне очень жаль. Смотри, я… я сам с этим разберусь, ладно? В следующую секунду Майкл уже преодолевает расстояние, которое Драко попытался между ними создать, хватает его одной рукой за запястье, а второй — за челюсть так сильно, что боль вспыхивает мгновенно; пальцы впиваются в кожу так, что Драко уверен — останутся синяки. Майкл дёргает его вниз, к своему лицу. Скорпиус вскрикивает. Драко слышит, как он умоляет, обещает уйти. Майкл его игнорирует. Драко плотно сжимает губы, напрягает челюсть, зажмуривается; дыхание дрожит. — Если ты отведёшь его в комнату, я сломаю тебе руку. И если ещё раз заговоришь со мной в таком тоне — следующим будет твоё лицо. Ты меня понял? Драко замирает неподвижно. Майкл скорее отталкивает его, чем отпускает. — Он должен научиться справляться с этим сам, — холодно говорит Майкл. И звучит так, будто действительно считает, что делает это ради блага Скорпиуса. — Как сильный волшебник. Как настоящий мужчина. В конце концов Скорпиус возвращается в свою комнату. Драко приходится самому сказать ему уйти, даже несмотря на то, что от этого его буквально выворачивает изнутри, потому что только так можно не сделать всё ещё хуже. И каждая минута после этого разрывает его на части всё сильнее — пока он представляет Скорпиуса одного в темноте, испуганного, и теперь ещё увидевшего всё это только за то, что ему нужен был отец… Несколько минут спустя Драко оглядывается через плечо на Майкла, убеждаясь, что тот всё ещё спит, прежде чем медленно откинуть одеяло и осторожно спустить ноги с кровати. Всё это время он лежал без сна, взвинченный и дёрганый, изо всех сил стараясь сдерживаться, потому что если его ворочанье снова разбудит Майкла— Он делает вдох и замечает, как дрожат руки, пока сидит на краю кровати. Часы на тумбочке показывают 2:06 ночи. Он на цыпочках подходит к двери, бесшумно поворачивает ручку и быстро тянет дверь на себя, чтобы петли не успели скрипнуть. Когда он входит в комнату, Скорпиус всё ещё не спит — одеяло натянуто почти до лица, его трясёт. Он выглядит таким маленьким и одиноким. В огромных глазах блестят слёзы, подсвеченные луной. Его прекрасный мальчик. Его звезда. У Драко разрывается сердце. — Привет, малыш, — шепчет он, забираясь к нему на кровать, подхватывает под мышки и усаживает к себе на колени, чтобы полностью укрыть в объятиях; Драко буквально сворачивается вокруг него, как укрытие, одной рукой придерживая сына за затылок. — Мне так жаль. Скорпиус крепко цепляется руками за его шею и теперь уже плачет по-настоящему — судорожные вдохи, всхлипы в ткань рубашки Драко, и всё равно он пытается сдерживаться. Всегда сдерживается, чтобы не шуметь слишком сильно. Драко покачивает их обоих и целует его в плечо. Он думает о том, чтобы уйти. Но каждый раз остаются одни и те же вопросы: куда им идти? И какой в этом смысл, если впереди просто один ад сменится другим?

***

Матрас у изножья кровати прогибается под чьим-то весом, осторожно и с едва слышным скрипом. Гарри медленно выныривает из сна. Сначала он даже не понимает, что именно его разбудило. Но когда он нащупывает очки, надевает их и несколько раз моргает, то замечает силуэт у их с Драко ног под одеялом — и может предположить только одно: это Скорпиус. — Скорп? — голос Гарри хриплый со сна. Скорпиус испуганно вскакивает на ноги, будто совсем не ожидал, что Гарри проснётся. Он и Драко стали лучше — в каком-то смысле. Не такими дёргаными, не так легко пугаются резких звуков или быстрых движений. Но иногда это возвращается, снова даёт о себе знать. И каждый раз болезненно пронзает Гарри насквозь. Он чувствует этот резкий, панический рывок в их телах так, словно тот проходит через него самого. Когда-то так и было. Иногда до сих пор. Такие вещи — будь то война у тебя дома или война в самом буквальном смысле — никогда не уходят полностью. Они остаются жить внутри тебя навсегда, пусть даже со временем становятся тише. — Прости, я не хотел— — Эй, всё хорошо. Что случилось? Скорпиус молчит. В темноте, в лунном свете, Гарри видит, как тот смотрит вниз, себе под ноги или на руки. Трудно разобрать. — Мне приснился плохой сон. Я хотел просто посидеть здесь, пока не успокоюсь, а потом вернуться к себе. Я… прости, если разбудил тебя. — Не извиняйся. Ты же знаешь, что можешь прийти ко мне с чем угодно. За этим что-то стоит, — думает Гарри. Он научился понимать, когда за чем-то скрывается целая история. Что-то, что не смогли до конца стереть ни любовь Драко, ни безопасность настоящего. Терапия очень помогает, но это всё-таки не магия. Есть вещи, которые Скорпиусу ещё предстоит учиться проживать и переучивать заново просто в ходе обычной жизни. Скорпиусу семь лет, — думает Гарри. Когда самому Гарри было семь, ему даже не приходило в голову, что после кошмара можно пойти к кому-то и рассказать об этом. А даже если бы и пришло — он всё равно не смог бы. Рядом просто не было никого, кому было бы не всё равно. Только когда у него появился Тедди, он понял, насколько это было ненормально: Тедди прибегал к нему в кровать, забирался под одеяло рядом, испуганный, и сразу начинал рассказывать о своём сне. Просто так — ни на секунду не сомневаясь, что кому-то будет не всё равно. Вот как формирует человека любовь, которую проявляют правильно. И это, пожалуй, то, чем Гарри гордится больше всего: тем, что сумел любить Тедди именно так. Просто… семилетние дети не должны думать подобным образом. Семилетние дети не должны переживать, что разбудят взрослого среди ночи и помешают ему спать. Гарри осторожно высвобождает руки из объятий вокруг Драко и немного отодвигается, освобождая место на кровати. Похлопывает ладонью рядом с собой. — Иди сюда. Он рад понимать, что в конечном счёте этого и правда достаточно. Значит, что бы ни удерживало Скорпиуса, эта сила оказалась не крепче его доверия к Гарри, не сильнее ощущения безопасности рядом с ним. Гарри улыбается, раскрывая объятия в ожидании. Не проходит и мгновения, как Скорпиус оказывается в пространстве между Гарри и Драко: устраивает голову у Гарри на плече, прижавшись щекой к бицепсу, обвивает руками его шею и ёрзает, пока не находит удобное положение. Гарри прижимается щекой к его макушке, проводит рукой по кудрям Скорпиуса. Тот дрожит. Теперь, когда он держит его в объятиях, Гарри чувствует это. — Хочешь поговорить об этом, Скорп? — тихо шепчет он, чтобы не разбудить лежащего рядом Драко. Скорпиус молчит. Гарри мягко добавляет: — Только если сам захочешь. — Я не хочу снова об этом думать, — шепчет мальчик дрожащим голосом, будто вот-вот расплачется. — Хорошо. — Гарри поддаётся внезапному порыву и целует его в лоб — с силой всей той боли, что сжимает сердце. — Всё хорошо. Можешь рассказать мне или папе завтра. Некоторое время они просто молчат, слушая дыхание друг друга. Гарри массирует затылок Скорпиуса — так же, как Драко делает для него самого, — пока не чувствует, как понемногу уходят напряжение и страх. — Когда Тедди было пять, — начинает Гарри, — он ужасно боялся клоунов. Скорпиус поднимает на него голову. — Клоунов? — Ага. Клоунов. Я, честно говоря, даже не знал об этом. На день рождения Тедди я вообще уговорил Рона нарядиться клоуном и всё такое. — Гарри ухмыляется. — Только вот в чём штука — и этого я тоже не знал… Рон, оказывается, сам боялся клоунов. Примерно так же, как пауков. Видел ведь, как он вылетает из ванной, если замечает паука в ванне? Скорпиус улыбается. — Ага. Он очень много кричит. Гарри смеётся. — Да, орёт знатно, правда? Но про клоунов он никому не хотел рассказывать. И, кажется, очень хотел сделать это ради Тедди — думал, тому понравится. Наверное, решил, что если просто избегать зеркал, всё будет нормально. Но в то время любимой игрой Тедди было притворяться парикмахером и визажистом… ну, или кем-то вроде того. Гарри тогда купил ему целый магический набор для игры. Можно было представить нужные цвета — и они появлялись сами. Или временно ”подстричь” кого-нибудь: скорее создать иллюзию новой причёски, которая через пять минут исчезала. — И вот он тащит всё это в комнату, а в руках — огромное зеркало. На зеркало были наложены все возможные защитные чары. Оно, по сути, не билось, сколько ни роняй. И ещё разговаривало. Так что можешь представить, чем всё закончилось… — голос Гарри уже дрожит от сдерживаемого смеха. — Тедди влетает с зеркалом, видит Рона, а Рон — себя в зеркале… крики со всех сторон, а зеркало такое: ”Во имя бороды Мерлина, на что я вообще смотрю?!” Скорпиус уже хихикает вместе с ним — неудержимо, заразительно, — и остаются только они вдвоём: тихо смеются под одеялом, насколько вообще возможно смеяться тихо, морща носы от смеха. У Гарри каждый раз сердце подступает к горлу, когда он видит, как смеётся этот чудесный мальчик. Мой мальчик, — думает Гарри. — Боже, как я по нему скучаю, — говорит Гарри, и улыбка на его губах становится мягче. — По Тедди. — Я тоже, — шепчет Скорпиус. Гарри крепче прижимает его к себе и снова целует в лоб; Скорпиус закрывает глаза, принимая ласку. Иногда у Гарри от этого щемит сердце — от того, как Скорпиусу будто всё мало любви, будто он никак не может ею насытиться. Когда Гарри в следующий раз поднимает взгляд, он сразу натыкается на открытые глаза Драко. Тот всё это время не спал, наблюдая за ними с чем-то обнажённым, болезненно искренним во взгляде. На губах медленно появляется улыбка — крошечная, едва заметная, — но нежность ясно читается в сонных уголках глаз и в мягком изгибе бровей. Я так сильно тебя люблю, — беззвучно произносят губы Драко в темноте, поверх головы Скорпиуса. Гарри улыбается в ответ, щурясь в уголках глаз. Драко чуть сдвигает голову ближе по подушке, чтобы поцеловать его. Гарри приходится немного запрокинуть голову, отвечая на поцелуй. Долгий, глубокий. — Фу-у, — приглушённо доносится голос откуда-то снизу, между ними. Поцелуй обрывается сам собой, просто потому, что оба неожиданно прыскают со смеху. Скорпиус смотрит на них снизу вверх с улыбкой — ни следа настоящего отвращения. Ясно, что просто копирует Тедди. Драко с притворной местью впивается пальцами ему в бока, хитро щурясь, и Скорпиус тут же сжимается, извивается, хватает его за руки и заливается визгливым смехом; а следом получает крепкий поцелуй в макушку.

***

Из кухни доносятся два голоса на повышенных тонах. — Ты возвращаешься домой пьяным посреди ночи, от тебя несёт чужим одеколоном, Майкл, и что, чёрт возьми, я должен с этим делать? Я не могу и дальше делать вид, будто ничего не замечаю, какое ты от меня ждёшь— — Да ради бога, хватит уже устраивать из этого драму! Я, блять, не собираюсь притворяться, что у меня нет потребностей! Ты на себя вообще посмотри — ты уже почти перестал за собой следить, всё время ходишь в этих дурацких старых толстовках, волосы вечно растрёпаны, а стоит мне — каким-то чудом — захотеть тебя, как у тебя тут же ”болит голова”! И в постели ты просто лежишь, как труп— — Я не притворяюсь, я… я же говорил тебе, что у меня стресс, что такое бывает, когда я слишком— — Стресс из-за чего, блять? Из-за того, что сидишь дома целыми днями и ничего не делаешь? — Ты серьёзно, Майкл? Ты правда думаешь, что я ничего не делаю? Думаешь, чёртов дом сам о себе заботится— — Нет, правда, чем ты вообще целыми днями занимаешься? Только и делаешь, что возишься со своим избалованным сопляком, слишком никчёмный, чтобы найти нормальную работу— — Вообще-то это и твой сын тоже, ради Мерлина! И дело не в том, что я не хочу работать — я не могу изменить то, как люди— — Да ты уже много лет, блять, смертельно скучный, и знаешь что, Драко? Если не хочешь, чтобы я смотрел на других, тогда стань, мать твою, тем, на кого вообще хочется смотреть! Потому что я уже даже не помню, что заставило меня когда-то решить, будто я тебя люблю! — Это ты сделал меня таким! — кричит Драко — впервые по-настоящему кричит, вскидывая руки, ладони судорожно сжаты в отчаянии. Глаза у него дикие, безумные. — Ты сам сделал меня таким! Я раньше был человеком, а теперь, блять, даже не помню, кто я вообще такой! Все эти годы он загонял себя внутрь, выжигал в себе всё, что, как ему казалось, Майкл ненавидел, — думал, это его спасёт, заставит Майкла любить его всегда. Но ничто не спасло. И ничто не заставило Майкла любить его вечно. В итоге от него самого осталась лишь пустая оболочка человека. — У меня живот постоянно сводит узлом, и голова идёт кругом каждый раз, когда ты рядом, я всё время на нервах из-за тебя! Ты пугаешь меня, причиняешь мне боль, изменяешь мне, доводишь до такой ярости, что я уже не могу нормально думать! — Заткнись. Ты сейчас ведёшь себя, как псих. Но он не может. Не может. Всё извергается наружу — как рвота, — даже несмотря на дрожь, тошноту и сердце, колотящееся так быстро, что кажется: ещё немного — и он умрёт. Но остановиться он уже не способен. Ему кажется, что он сходит с ума. Что сходит с ума уже очень, очень давно. Годами. — Всё, о чём я вообще думаю, — это что ты подумаешь, скажешь или сделаешь со мной, если я поступлю так или не поступлю иначе! Мне едва хватает сил хоть как-то заботиться о себе, когда вся моя жизнь рядом с тобой — это, блять, сплошное минное поле! Заботиться о нашем сыне, на которого тебе, кажется, глубоко плевать, и следить, чтобы всё было именно так, как хочешь ты! И я просто лежу, как мёртвый? Я умоляю тебя, говорю, что не хочу, что мне не до этого, а ты— — Я СКАЗАЛ, ЗАТКНИСЬ! Майкл почти оказывается рядом — руки уже тянутся к его горлу, — и Драко резко отшатывается, мгновенно замолкая. Он тяжело дышит, судорожно вцепившись дрожащими руками в край столешницы позади себя. Глаза широко распахнуты, застыли на одной точке, взгляд мутнеет. Слёзы текут по неподвижным щекам, окаменевшим от страха. Майкл загнал его в угол. Не надо было столько говорить. Не надо было— Но каким-то чудом Майкл просто отступает и разворачивается, чтобы уйти. Колени у Драко подкашиваются; шок, облегчение. Боль. Будто что-то разрезает его изнутри надвое. Больно. Больно. Он оседает на кухонный пол. Надо было остановиться. Не говорить больше ни слова. — Зачем ты вообще вышел за меня? — выходит с трудом: сдавленно, хрипло, шёпотом. Он закрывает глаза, упираясь руками в пол, лишь бы удержаться. — Такое чувство, будто большую часть времени я тебе даже не нравлюсь. Всё, что делает Драко, раздражает Майкла. Так уже много лет — задолго до того, как Драко стал тем человеком, который Майклу теперь не нравится. А нравился ли он ему вообще хоть когда-нибудь? Майкл замирает. — Мне казалось, ты красивый, — голос Майкла лишён всяких эмоций. Больно, когда он говорит так, будто ненавидит его. И больно, когда говорит так, будто Драко для него — ничто. — Не думаю, что нашёл в тебе что-то ещё, что стоило бы любить. А теперь и насчёт этого сомневаюсь. Драко крепко зажмуривается, опуская голову, пытаясь спрятаться в собственных плечах. Слёзы беззвучно вырываются наружу, скользят по щекам, впиваясь в дрожь искусанных губ. Он скорее чувствует, чем видит, как Майкл выходит из комнаты. Драко и так одинок постоянно, но это — другое. Когда тебя оставляют в тот самый момент, когда сердце идёт ко дну. Лишь несколько минут спустя Драко поднимает голову и замечает его. Своего двухлетнего мальчика в дверном проёме, с опущенными уголками губ, огромными круглыми зелёными глазами. Маленького, потерянного. Как долго Скорпиус стоял там? От этой мысли Драко пробирает холодом. Он подползает к нему. Берёт под мышки и усаживает к себе на колени. Целует в лицо, убирает кудри за ушки. — Привет. Я тебя не заметил. Его голос — нежный и мягкий шёпот; насколько вообще сейчас способен таким быть. — Жаль, что тебе пришлось всё это увидеть.

***

Драко просыпается вот так. С ощущением, что всё вокруг неправильное и смещённое. Ему тесно в собственной коже; она натянута слишком туго и оттого болит. Под ней, где-то глубоко, в сердце, зудит что-то тревожное. Если задуматься, всё началось чуть раньше — тогда, когда он не придал этому особого значения. Это подкрадывается к нему исподволь, незаметно, будто из ниоткуда, пока ему не начинают сниться кошмары; и они почему-то о нём — о Майкле, — возможно, дело в приближающейся годовщине, хотя Драко, кажется, почти о ней не думал. А потом он начинает плохо спать, просыпаться среди ночи, чтобы убираться или что-то перекладывать, — что угодно, лишь бы заглушить мысли. Голова болит постоянно, усталость такая, что в дни без работы он едва заставляет себя хоть как-то заботиться о себе. Есть тяжело. Все выходные он ходит в одной и той же толстовке. Волосы вечно растрёпаны. Трудно сказать, с чего именно всё началось и в какой момент. Но однажды утром Гарри целует его в плечо, сонно бормочет с улыбкой: ”Доброе утро, красавец”, — обнимая со спины, и слово красавец вдруг звучит в голове чужим неправильным голосом, и Драко просто— Он обнаруживает, что отстраняется, странно дрожащий и онемевший. Кожа горит. Слишком тесно и невыносимо. Всё кажется неправильным, даже когда на самом деле ничего не происходит, и он не понимает почему. Тишина после этого сжимается в груди, будто он знает: сделал что-то не так. Всё тело напряжено до предела. — Ты в порядке? — осторожно спрашивает Гарри. — Что хочешь на завтрак? — Драко подходит к кофеварке, наливает Гарри кофе. К собственному недоумению замечает, что рука дрожит. — Драко— — Может, яйца с тостами? Кажется, у нас ещё остался апельсиновый сок— — Драко. Рука Гарри накрывает его ладонь, останавливая дрожь. И прежде чем он успевает осознать, что делает, Драко резко отдёргивается; край столешницы больно впивается в спину. Гарри вздрагивает и тут же поднимает руки в примирительном жесте. На его лице растерянность. Он смотрит на Драко. Не двигается с места. — Хорошо, — тихо говорит Гарри, оставаясь там, где стоит, с поднятыми ладонями. — Я не буду тебя трогать. Драко мутит уже по совсем другой причине. Вина. Стыд. Он тяжело оседает на столешницу позади себя, выдыхая дрожащий воздух. Устало проводит ладонью по лицу. — Прости. Я просто… плохо себя чувствую. Гарри смотрит на него ещё минуту. — Ты выглядишь уставшим, — мягко говорит он, хмуря брови. — Уже несколько дней. Я думал, это просто из-за завала на работе, но… на выходных ты тоже был сам не свой. Драко тяжело сглатывает. — Хочешь поговорить об этом? Иногда разговоры выматывают. Просто невыносимо выматывают. Даже с Пенелопой — тяжело. Когда его вот так накрывает этой странной пустотой и оцепенением, он не может собрать слова в целое. Не знает, как объяснить. Стены между ним и остальным миром кажутся слишком высокими, чтобы через них перелезть. — Не сейчас. — Конечно. Это нормально. И несколько дней после этого между ними будто стоит высокая стена. Именно так это ощущается. Но это совсем не похоже на то, как было с Майклом — чего Драко, сам того не замечая, ожидал по привычке: холодного молчания, игнорирования. На самом деле одиноко не было. Скорее это напоминало те два года до того, как они с Гарри по-настоящему, окончательно стали вместе. Гарри больше не пытался прикоснуться к нему или снова поцеловать. Было ясно: он просто даёт Драко пространство, потому что всё остальное оставалось прежним. Он всё так же разговаривал с ним, шутил и улыбался своей кривоватой, мягкой улыбкой. Даже когда Драко почти не отвечал. Иногда он просто сидел рядом молча, изредка бросая на него взгляды, но всё равно оставался рядом — каждый занимался своим делом. За те два года бывало много долгих дней, когда Драко чувствовал себя именно так: будто всё обжигает слишком быстро, будто в груди дыра, а внутри всё перекошено. Дни, когда ему не хотелось, чтобы к нему прикасались, когда сама мысль об этом болезненно отзывалась на коже. Но были и другие долгие дни — когда он жаждал этого с Гарри, жаждал просто Гарри. А иногда оба чувства существовали одновременно; мучительный, тошнотворный конфликт. Примерно так он чувствует себя тем утром, когда Гарри находит его сидящим на кухонном полу, свернувшимся в углу между шкафами. Что-то спутанное. Беспокойное. — Ну привет. Когда Драко поднимает голову, перед ним на корточках сидит Гарри; запястье небрежно свисает с колена, а на лице лёгкое, едва заметное веселье. — В это время года кухонный пол довольно приятно холодный, да? Особенно когда лето уже почти пришло. — Пожалуй, идеально подходит ещё и для нервного срыва. Гарри тихо смеётся, а потом опускается рядом, прислоняясь к шкафчику. Следит за тем, чтобы не касаться его. Драко кладёт щёку на сложенные руки и смотрит на него. Глаза воспалённые, тяжёлые, запавшие. Тяжело просыпаться после кошмара, когда Гарри не держит его в объятиях, когда он не вздрагивает от пробуждения и не вспоминает сразу же, что в безопасности — едва открыв глаза и увидев либо спящее лицо Гарри, либо его встревоженные зелёные глаза, руку крепко вокруг себя и ладонь у себя на щеке или в волосах. Дневной свет заливает комнату ярким жёлтым, полоска солнца ложится на их руки, лежащие рядом на полу. Драко смотрит именно туда, всё так же уткнувшись щекой в руки. Спустя какое-то время он нерешительно скользит ладонью по полу и берёт опущенную руку Гарри в свою. Гарри наблюдает за этим; кадык едва заметно дёргается. Он переворачивает ладонь и переплетает их пальцы, мягко водя большим пальцем туда-сюда. Он остаётся рядом. Даже когда Драко кажется, что за своё поведение он заслуживает, чтобы его бросили одного. — Ты так добр ко мне, — его голос близок к шёпоту. — Всегда такой добрый. Гарри подносит его руку к губам и целует ладонь. — Я люблю тебя, — произносит он, всё ещё касаясь её губами. — Я просто люблю тебя. Вот и всё. И почему-то именно это окончательно ломает Драко. Он смотрит на Гарри, и голод под кожей вспыхивает с новой силой. Сердце вспыхивает вместе с ним внезапной и отчаянной потребностью. А потом он уже преодолевает расстояние между ними, тянется к Гарри, и рука Гарри тут же обвивает его, крепко притягивая к себе, словно только этого и ждала всё это время. Затем и вторая рука оказывается вокруг него, полностью заключая в объятия, а губы касаются его лба. Драко опускает голову ему на плечо. Он чувствует себя в безопасности, убаюканным. Гарри просто принимает его обратно — вот так, сразу, всегда готовый это сделать. Когда-то Драко не верил, что кто-то способен дать ему столько пространства, когда оно нужно, и уж тем более — принять обратно так, будто ничего не изменилось. — Я так сильно тебя люблю, что иногда не могу дышать, — шепчет он Гарри в шею. Гарри поворачивает голову и целует его между бровей, в уголок глаза — куда только может дотянуться. Он держит его так крепко, что это чувство заполняет Драко целиком. Сидя вот так, Драко рассказывает ему обо всём: о том, как, если оглянуться назад, он теперь понимает, когда именно это началось. О том, что он чувствовал. С тех пор как они сошлись, это впервые ударило по нему настолько сильно. Пенелопа предупреждала, что такое может случиться, что подобные вещи никогда не исчезают полностью — иногда они подкрадываются обратно раньше, чем успеваешь понять. Она оказалась права. Драко и не заметил, как это произошло, пока всё уже не случилось; пока он не оказался прижат спиной к кухонной стойке, а Гарри не смотрел на него, подняв руки, с растерянностью, тревогой и ещё какими-то неразборчивыми эмоциями в глазах. — Тебе, должно быть, было больно. — Нет. Мне не хватало возможности целовать тебя и держать в объятиях. Мне не хватало тебя — такого, каким ты бываешь, когда остаёшься собой, — говорит Гарри. — Но я понимал, что это причиняет тебе боль. — Он поднимает руку и проводит пальцами по брови Драко, склонив голову, чтобы смотреть на него сверху вниз. — Я всегда буду ждать, пока ты вернёшься. Тогда я буду ждать тебя, если ты меня примешь. Как улыбки через столик в кафе-мороженом и зелёные глаза, полные надежд и мечтаний. Как эти глуповатые маленькие, которые Гарри бросает ему совершенно внезапно. Как украденные мимолётные прикосновения при любой возможности. Как голод в собственном сердце Драко, годами питавшийся каждым взглядом на прекрасного человека перед ним — человека, который ни разу не оставил его с тех пор, как выбрал. Гарри ждал его два года. И Драко ни секунды не сомневается, что он говорит серьёзно. — А я всегда буду возвращаться к тебе. Ты — тот самый, — думает Драко в утренней тишине, нарушаемой лишь редким щебетом птиц за окном, глядя на лицо Гарри. Для меня — только ты. Прекрасный Гарри. Добрый, храбрый и благородный. Самое безопасное и нежное, что Драко когда-либо чувствовал. Однажды я выйду за тебя замуж. Он поднимает голову, берёт Гарри за щёку и поворачивает к себе, чтобы поцеловать. Ресницы Гарри дрожат, глаза закрываются, и он принимает этот поцелуй с лёгкой улыбкой. Драко — его. До конца их жизни. Им обоим требуется некоторое время, чтобы заметить Скорпиуса, стоящего в дверях с нахмуренным видом. Драко тут же выпрямляется, убирая голову с плеча Гарри. — О, привет, — говорит Драко с лёгкой улыбкой. — А мы тебя не заметили. Скорпиус переводит взгляд с одного на другого. Драко вытягивает ноги, поднимает руки и делает приглашающее движение пальцами. Скорпиус тут же подбегает и устраивается между ними — под рукой Драко, обнимающей его за плечи, наполовину у него на коленях и прижавшись к Гарри. — Что случилось, Папочка? — спрашивает Скорпиус с озадаченной складкой между бровей. Всё и правда изменилось, раз он теперь выглядит растерянным из-за его грусти, а не воспринимает её как что-то привычное. — Просто плохое утро. — Но я о нём забочусь, — утешает Гарри, слегка заводя руку назад, чтобы убрать кудрявую прядь Скорпиусу за ухо. — Так что не переживай. Это важно — говорить ему такие вещи. — Хорошо, — кивает Скорпиус с абсолютным доверием. И всё равно тянется вверх и целует Драко в щёку. Драко целует его в висок. — Что бы ты хотел на завтрак?

***

Они записываются на приём к Пенелопе, и тем же вечером Драко отправляется к ней через каминную сеть.

***

В декабре Драко, Гарри и Скорпиус стоят на платформе вокзала и ждут. Тедди должен вернуться домой на рождественские каникулы, и Гарри совершенно невозможно сдержать своё волнение от предстоящей встречи: он без конца болтает о планах на праздники и суетится вместе с Драко, украшая дом к вечеринке в честь приезда Тедди. Дома уже ждут торт, мороженое и всё необходимое для любимых блюд Тедди: курица маринуется в тикка масале, тесто вымешано для тонких румали-роти. Скорпиус тоже ждёт с нетерпением. Сейчас он стоит под руками Гарри, поправляющего ему плечи зимнего пальто, а его ладонь в перчатке крепко сжимает руку Драко в такой же. Он всё вертит головой, вытягивая шею в попытке первым увидеть поезд вдали. Драко и сам очень хочет снова увидеть Тедди, хотя в груди неприятно тянет всякий раз, когда он вспоминает письмо Тедди о том, что тот услышал про Драко в школе. В переписке Тедди обращается к нему всё так же, ничего не изменилось, но всё равно где-то внутри сидит маленький страх, что при личной встрече всё окажется иначе. На расстоянии, на бумаге, куда проще скрыть свои чувства, чем когда вы стоите рядом в одной комнате. И Драко правда не знает, что будет делать, если окажется, что Тедди уже не относится к нему так, как раньше — окончательно и бесповоротно. Это разобьёт ему не просто сердце. Хуже. Поэтому это самое сердце тяжело бьётся у него в груди, пока он стоит там, а рука дрожит в ладони Скорпиуса — хотя в зимнем холоде это легко списать на мороз. Но взгляд его прикован вдаль, в ожидании. И вот наконец доносится первый звук поездных двигателей, а тёмный нос поезда медленно проступает сквозь туман. Скорпиус ахает. — Он наконец приехал! — Мальчик широко улыбается, тыча в поезд пальцем в перчатке, потом смотрит на Драко, словно хочет разделить с ним этот восторг, а затем совсем запрокидывает голову, чтобы увидеть, как Гарри улыбается ему точно так же сверху вниз. — Тедди наконец приехал! — Да, вот и он, — отвечает Драко, с тёплой полуулыбкой проводя рукой по серой шапке на голове сына. Они смотрят, как поезд останавливается и Тедди выходит наружу со своим чемоданом — в длинном сером пальто, которое Драко отправил ему совой, предварительно наложив сотню чар на тепло, удобство, размер и внешний вид, и в ярко-красной шапке, резко выделяющейся на фоне тусклого зимнего неба. Они наблюдают, как он с широкой улыбкой машет на прощание своим двум лучшим друзьям — Аве и Магнусу, о которых писал в письмах, — а также ещё нескольким людям. Добрых три минуты уходят просто потому, что с ним все прощаются, останавливают его поболтать хотя бы ненадолго. Наконец Тедди оборачивается, взглядом скользя по станции. Его глаза всё время метались в поисках, но его постоянно отвлекали. Теперь же он снова ищет их. И когда взгляд останавливается на них троих, лицо Тедди расплывается в огромной улыбке; нос и щёки покраснели от холода, волосы уже начинают становиться фиолетовыми, и в следующую секунду он уже несётся к ним, с силой толкая перед собой тележку. Оказавшись в нескольких шагах от них, Тедди отпускает тележку. И несётся прямо к Драко, буквально влетая ему в объятия. Драко инстинктивно успевает поднять руки, ловит его, опускаясь на одно колено, а Тедди крепко обнимает его за шею. Драко тихо выдыхает со смешком, моргает удивлённо, приподняв брови, и обнимает его в ответ за плечи. — Я так по вам всем скучал! О, и, Драко, мне ужасно нравится это пальто. — Тедди отстраняется, хватаясь за полы одежды. — Кажется, это вообще моя любимая вещь. Все хотели его примерить, потому что оно и выглядит классно, и ощущается потрясающе. Магнус сказал, что чуть не украл его себе домой. Теперь я знаю, что подарю ему на Рождество. Ты можешь сделать такое и для него? Драко улыбается, даже не замечая этого, и заправляет прядь волос у виска Тедди ему за ухо. — Конечно. Может, захочешь помочь мне? — Ещё бы! Сердце Драко наконец успокаивается в груди. Тедди и не подозревает о той тревоге, что разъедала его всё это время, — тревоге куда более сильной, чем сам Драко осознавал. — Скорп, привет! — Тедди подхватывает младшего кузена на руки, и тот хихикает, крепко обнимая его за шею, пока старший издаёт несколько преувеличенно ласковых звуков и слегка трясёт его в объятиях. Скорпиус уже подрос, так что ноги отрываются от земли всего на пару сантиметров. — Ты скучал по мне? — Ага. Очень скучал. — У меня столько всего тебе рассказать, чего я не писал в письмах. — Он наклоняется к Скорпиусу и заговорщически шепчет ему на ухо: — И это нельзя рассказывать Гарри и Драко, ладно? Гарри выразительно приподнимает бровь и преувеличенно прочищает горло. Тедди ухмыляется. — Для начала я требую объятий от своего крёстника, — говорит Гарри, и Тедди не заставляет себя ждать и тут же налетает на него, обхватив руками за талию так резко, что у Гарри чуть выбивает воздух из лёгких. — А потом… ну… я хотел сказать что-то про то, что устрою тебе взбучку, но внезапно забыл за что именно. Дважды их вызывали через камин в кабинет директрисы из-за розыгрышей, зашедших слишком далеко, так что… вероятно, речь как раз об этом. — Мой план сработал! — Тедди злодейски хохочет, вскидывая кулаки так, будто он гениальный преступный мегамозг. Гарри смеётся и качает головой. Потом опускается перед ним на колени, поправляет ему воротник, проводит рукой по волосам. — Я так по тебе скучал, — шепчет он. Тем временем Драко возится с шарфом Скорпиуса, поправляет ему шапку, а Скорпиус, задрав голову, показывает на начинающий падать снег — ”смотри, Папочка!” — и рассказывает, что все снежинки в мире имеют уникальную форму. Гарри сглатывает, будто в груди у него стоит что-то тяжёлое, и слегка улыбается. — Я люблю тебя до луны?.. Тедди улыбается в ответ. — И обратно.

***

Рождественский шоппинг приводит к тому, что Драко резко останавливается у стенда с подарками и украшениями в стиле Гарри Поттера, и тем самым тормозит всех остальных тоже. — О. Нам срочно нужно это купить. — Драко ухмыляется, поднимая фигурку Гарри Поттера с огромными оленьими рогами. — Нет, не нужно, — шипит Гарри, пытаясь выхватить её, но Драко в последний момент отворачивается. Щёки Гарри уже пылают красным. — Нет, нужно. — Драко подносит фигурку к лицу и внимательно её разглядывает. Глаза сияют восторгом и едва скрываемым злорадным весельем. — Драко! — возмущается Гарри. — Гарри! — с тем же выражением отвечает Драко. — Этого не произойдёт. Поставь обратно! Драко хмуро смотрит на него. — Но дети хотят её. Правда ведь? Он переводит взгляд на Скорпиуса и Тедди, многозначительно глядя на них. — О, — говорит Тедди, изо всех сил стараясь выглядеть убедительно, пока кивает, — да. Очень. Мы… мы правда очень хотим эту штуку. Можно нам её купить? Скорпиус тоже кивает, едва сдерживая улыбку: — Да, пожалуйста. Гарри подозрительно щурится. — Нет, мне почему-то кажется, что никто здесь на самом деле не хочет дурацкую фигурку меня в оленьих рогах. — Секретное оружие, в сбор, — бормочет Драко краешком рта. И Гарри тут же сталкивается с тремя одинаково жалобными мордочками побитых шишуг, уставившихся на него. Гарри моргает, театрально раскрыв рот. — О, это уже грязный приём. Совсем нечестно. Перепалка Драко и Гарри постепенно уходит на задний план, когда неподалёку останавливается семья с двумя дочерьми у стенда с рождественскими открытками. Раньше такое иногда цепляло внимание Тедди: дети, зовущие маму или папу, семьи, выглядящие цельными и завершёнными. Когда он был младше, семьи с двумя родителями казались ему чем-то странным. Всё, что он по-настоящему знал, — это Гарри. У него просто был Гарри. А ещё были дядя Рон, Билл, Джордж, Чарли, Невилл, тётушка Гермиона, Флёр, Джинни и Луна, бабушка Молли и дедушка Артур. У него не было никого, кого он называл бы мамой или папой. Просто были все эти люди — и он всегда знал, что они его семья. Он знает, что Гарри раньше грустил из-за того, что у Тедди был только крёстный; что Гарри казалось, будто этого недостаточно, будто Тедди, глядя на другие семьи, чувствует только нехватку чего-то, будто в его жизни есть пустоты такой же глубины, как любовь его родителей к нему. Но правда в том, что сильнее всего Тедди скучает по родителям, когда слышит истории о них или когда приближаются дни их рождения и годовщины. Да, в нём есть пустоты глубиной с их любовь к нему, но у этих пустот есть границы. И где-то те всё-таки заканчиваются, заполненные другой любовью. Так было всегда. Как бы сильно он ни любил родителей и ни скучал по ним, ему никогда по-настоящему не приходилось жить с ощущением, что ему чего-то не хватает. Но… Тедди переводит взгляд на Гарри, который теперь пытается переманить Скорпиуса к себе, — потом на Драко, утягивающего сына обратно к себе и прижимающего к боку, — потом на самого Скорпа, который смеётся. И именно в этот момент Тедди впервые с такой ясностью понимает, что его семья теперь тоже выглядит вот так. Как все другие семьи. Когда один из родителей тех девочек ловит его взгляд, Тедди слегка улыбается ей. Она улыбается в ответ. — Тедди! Скажи своему крёстному, что это совершенно необходимая покупка, которая жизненно нужна нашей ёлке, и что он ведёт себя неоправданно сложно. — Ты ведь теперь никогда не перестанешь издеваться надо мной из-за этого, да? — Я над тобой не издеваюсь. Кто вообще сказал, что я издеваюсь? — Знаешь что, Драко, Гарри прав, — вдруг вмешивается Тедди. — Нам правда не нужна вот эта штука. Гарри вскидывает руки к потолку. — Слава Мерлину, хоть кто-то наконец на моей стороне! Драко поворачивается к нему с таким потрясённым и преданным выражением лица, будто его ножом ударили в спину. — Тедди! — Нет, серьёзно. Она нам не нужна. — Тедди тянется к другой фигурке — крошечному Гарри Поттеру, выглядывающему из рождественского носка. — А вот эта — нужна. — О Боже мой, — стонет Гарри, пока Драко смеётся над ним. Тедди подмигивает Скорпиусу. — Где я свернул не туда с твоим воспитанием? Как ты умудрился вырасти больше похожим на него, чем на меня? Драко взъерошивает Тедди волосы. — Это мой мальчик.

***

— Тедди, тебя что-то беспокоит? Тедди поднимает взгляд на голос Драко; глаза у него всё ещё сонные. Последние пять минут он, что для него совсем нехарактерно, просто молча смотрел в стол. Драко наблюдал за ним краем глаза, помешивая омлет на сковороде. Сегодня последний день зимних каникул, и Тедди нужно возвращаться в Хогвартс, но раньше это никогда не вгоняло его в такое настроение. Тедди выпрямляется и моргает. — Я просто… много думаю о своих родителях. Драко выключает плиту, раскладывает завтрак Тедди по тарелке и подходит к столу, ставя её перед ним. Но мальчик даже не тянется к еде, хотя обычно он всегда набрасывается на завтрак с огромным аппетитом и энтузиазмом. — О родителях? — Угу. Драко молчит, позволяя Тедди собраться с мыслями. — Я люблю их. Правда люблю, — говорит он голосом человека, который будто пытается в чём-то убедить — то ли собеседника, то ли самого себя. Когда он говорит о них, он всегда использует настоящее время. Драко думает, что Тедди перенял это у Гарри — тот точно так же говорит обо всех, кого потерял. И ведь это правда, разве нет? Чувства к ушедшему человеку не остаются где-то в прошлом вместе с ним. Драко так же любит свою мать. — Я знаю, что любишь. Тедди кивает и сглатывает. — И каждый раз, когда кто-то рассказывает мне истории о них, всё, чего мне хочется в этот момент, — это встретить их. Но за этим есть ”но”. То, что мучает Тедди, возможно, уже очень давно. — Но иногда мне кажется, что… я слишком сильно люблю Гарри. Может, даже намного сильнее. И я не знаю почему, но из-за этого мне плохо. Если честно, Драко боится всё испортить — сказать что-нибудь не то. Не так уж много людей в жизни доверяли ему свои проблемы. — Может быть… тебе кажется, будто ты… заменяешь им своих родителей? — Наверное, да. — Тедди печально хмурится, глядя на собственные руки. — Просто… они всегда будут моей мамой и папой. Всегда. Но… в итоге Гарри — единственный, кто у меня по-настоящему был. И Драко понимает кое-что ещё — то, что на самом деле лежит в основе этих чувств. И от этого у него болезненно сжимается сердце. Как долго Тедди носит это в себе? — Конечно. Он всегда был рядом. Совершенно нормально чувствовать именно так, Тедди. — Драко наклоняется чуть ближе, на уровень его глаз, чтобы мальчик мог смотреть прямо на него. — У любви и семьи нет предела, понимаешь? Это никак не умаляет того, что ты чувствуешь к своим родителям, и уж точно не означает, что ты любишь их недостаточно или не любишь вовсе. Тедди наконец поднимает взгляд. Сквозь вину и грусть в его лице начинает проступать что-то похожее на надежду. — И знаешь, что я думаю? — губы Драко чуть изгибаются в улыбке. — Мне кажется, твои мама и папа были бы счастливы, что ты чувствуешь такое к Гарри. Потому что это значит: рядом был человек, который любил тебя именно так, как нужно, когда они сами уже не могли. Тедди смотрит на него целую минуту, нахмурив брови. В следующую секунду он бросается к Драко, перегибаясь через стол, чтобы крепко его обнять, уткнувшись лицом ему в грудь. Драко слегка качается назад от силы этого порыва, а потом обнимает Тедди за спину и прижимает к себе ещё крепче, опуская щёку ему на волосы. Есть что-то исцеляющее в том, как Тедди обнимает людей. Драко думает, что именно это стало одной из первых вещей, которые начали залечивать что-то внутри него после того, как они со Скорпиусом выбрались из того дома, подальше от Майкла. Драко не сразу замечает Гарри — растрёпанные чёрные кудри, пижама, припухшие со сна зелёные глаза; он лениво подпирает дверной косяк с мягкой, полной нежности улыбкой. — И давно ты тут стоишь и подслушиваешь? — спрашивает Драко, приподняв бровь, пока Тедди отстраняется, чтобы посмотреть на Гарри. — Я не подслушивал. Я только успел как раз к объятию. — Отлично. А то не хотелось бы, чтобы ты услышал все ужасные вещи, которые мы тут про тебя говорили. Правда, Тедди? — О да. — То есть, — Гарри переводит взгляд с одного на другого, поводя пальцами между ними, — вы тут просто обнимались на почве вашей общей неприязни ко мне? Драко ухмыляется, поднимаясь со стула. — Самый лучший вид товарищества. Он подходит к Гарри и целует его в знак доброго утра; ладони Драко ложатся ему на бицепсы, а Гарри держит его за запястья. Когда Драко отстраняется, Гарри тянется следом за его лицом за ещё одним поцелуем, потом берёт его за щёки и целует снова — глубже. Драко невольно смеётся ему в губы. Слышится знакомый топот маленьких ног. Гарри расплывается в улыбке и ловит Скорпиуса сразу, как тот добегает до двери, подхватывая его на руки. — О, привет, — говорит Драко, и голос у него становится мягким, таким особенным — таким он бывает только со Скорпиусом и Тедди. Он наклоняется и целует Скорпиуса в висок. — Они опять надо мной издеваются, — ужасно ”незаметно” шепчет Гарри Скорпиусу на ухо. — Ты должен защитить меня от них, Скорп. Тот только широко зевает и сквозь зевок бормочет что-то совершенно неразборчивое — что-то вроде: ”не обижайте Гарри”, — а потом тут же роняет щёку Гарри на плечо, обнимая его за шею руками. — Ладно, но только потому, что Скорп так сказал, — отвечает Тедди, с трудом сдерживая улыбку.

***

На платформе Гарри наблюдает, как Тедди первым делом обнимает Скорпиуса. Он прижимает его к груди и слегка трясёт со смехом. — Ай, Тедди, — голос младшего звучит приглушённо из-за его рубашки, но он всё равно так же крепко держится за шею Тедди. — Больно. — Я так буду по тебе скучать, Скорп. — Тедди целует его в макушку. — Я тоже, — грустно отвечает Скорпиус. На всякий случай Тедди обнимает его ещё крепче. Следующим идёт Драко. Он опускается перед Тедди на одно колено и притягивает его к себе в объятие. Когда мальчик отстраняется, Драко поправляет ему галстук и приглаживает волосы рукой. — Веди себя хорошо. И никаких розыгрышей, из-за которых нас снова вызовут через камин. Понял? Тедди отдаёт честь. — Так точно. Они с Драко смотрят друг на друга, едва сдерживая смех. — Но кровати с чихающим заклятием были гениальны. Я тобой горжусь, — шепчет Драко, прикрывая рот ладонью между ними. — Только никому не говори, что я это сказал. — Эй! Ты вообще-то его поощряешь! — возмущается Гарри. — Мы же договорились, что не будем так делать. Драко бросает на него совершенно ровный взгляд через плечо. — Ты смеялся минут десять подряд после того, как мы вернулись через камин. Драко тогда заметил, каким напряжённым выглядел Гарри — плечи сжаты, всё тело дрожит, — и спросил: ”Что случилось? Я знаю, это, возможно, было уже чересчур, но…”. А потом Гарри вдруг сорвался в хриплый смех, прижимая руку ко рту, второй цепляясь за каминную полку для опоры. Он смеялся так, что на глазах выступили слёзы; пошатываясь, дошёл до Драко, схватил его за воротник и уткнулся лицом ему в плечо — пока тот тоже не начал смеяться вместе с ним, и они оба не рухнули на пол. Брови Тедди взлетают вверх в удивлённом и самодовольном веселье, и он поворачивает голову к Гарри. — А перед профессорами ты очень убедительно делал вид, что меня отчитываешь. Гарри переводит мрачный взгляд с Тедди на Драко. — Замолчите оба. Вскоре приходит время Тедди уезжать. Гарри мягко обнимает его, прижимая к себе руками за спину, утыкается носом в школьную мантию и закрывает глаза. — Пока, пап, — шепчет Тедди ему в плечо. У Гарри выбивает весь воздух из лёгких. А Тедди уже отпускает его, берётся за ручку тележки и идёт к поезду, пока Гарри остаётся стоять на месте, глядя ему вслед — неподвижный, ошеломлённый, разучившийся дышать. Сам Тедди, впрочем, ведёт себя так, словно ничего необычного не произошло. Он забирается в вагон и спустя некоторое время появляется в окне прямо напротив них, широко улыбаясь и махая всем троим. Когда Гарри поворачивается к Драко с огромными глазами, он видит, что тот смотрит на него с понимающей, нежной усмешкой. Руки Драко лежат на плечах Скорпиуса. Потом он снова переводит взгляд на поезд, на Тедди. Они со Скорпиусом машут ему в ответ. И последнее, что Тедди видит, когда поезд начинает трогаться, — это лицо Гарри, расплывающееся в самой широкой улыбке, какую он когда-либо видел, и то, как Гарри сгибается пополам от смеха, будто из него одним ударом выбили весь воздух.

***

Ещё несколько часов после этого Драко то и дело замечает, как Гарри вдруг начинает улыбаться сам себе. — Он назвал меня папой, — шепчет он Драко снова и снова время от времени. И совершенно очевидно, как много это значит для Гарри. Очевидно и то, что, хотя он никогда не просил Тедди о таком и никогда бы не попросил, где-то глубоко внутри он всегда этого хотел. Драко запускает пальцы в волосы Гарри, любя его так мучительно сильно, что от этого почти больно. Они лежат в постели; Драко повернулся к нему боком, опираясь на локоть, и волосы Гарри скользят между его пальцев. — Для него ты всегда им и был. Во всём, кроме крови. — Я просто никогда не думал, что он сам захочет… Ну, то есть, не пойми неправильно, я бы никогда не стал просить его… заменить— — Конечно, Гарри. И Тедди это тоже знает. — Но я всегда думал о нём как о… как о своём. И мне просто… мне так нравится… ну, ты понимаешь! Гарри едва способен облечь это в слова. Он выглядит таким счастливым. Таким трогательным и милым. А Тедди всегда считал Гарри своим тоже — своим отцом, по чувствам. И из того разговора на кухне Драко понял: Тедди всё это время немного мучило чувство вины, страх, что это равносильно тому, чтобы заменить или предать Римуса. — Знаю. — Драко наклоняется с лёгкой улыбкой и, нависнув над Гарри, мягко целует его. Когда Драко отстраняется, заправляя волосы за ухо и чуть приподнимаясь на локте, Гарри всё ещё сияет, глядя на него снизу вверх. Драко улыбается в ответ — сонно, ласково, из-под полуприкрытых век. — Я просто так счастлив, — шепчет Гарри; их губы едва задевают друг друга при каждом слове. Драко тихо мычит в ответ, снова склоняется к нему и целует — медленно, глубже, дольше, обхватив ладонями лицо Гарри так бережно, словно держит что-то бесценное. — Это за что? — бормочет Гарри с улыбкой, расслабленной, чуть кривоватой, счастливой; выдыхает тихо, безмятежно. Глаза открываются медленно, будто он возвращается из хорошего сна. Руки уже лежат у Драко на талии, начинают лениво скользить вверх-вниз по спине. Драко смотрит на него с мягкой нежностью, уголки глаз чуть морщатся. — Мне нравится. — Что именно? — Смотреть на тебя таким. Ты такой красивый. Это одновременно смешно и ужасно трогательно — то, как Гарри реагирует, когда Драко вот так открыто говорит ему что-то ласковое. Взгляд Гарри скользит по лицу Драко, опускается к губам и снова поднимается; он закусывает губу, пытаясь сдержать улыбку, которая всё равно прорывается наружу. Будто немного смущается — чуть отворачивает голову, а от линии челюсти к щекам медленно расползается лёгкий румянец. Он тихо смеётся себе под нос. Драко усмехается. — Что? Великого Гарри Поттера так легко выбить из колеи парой сладких слов? В ответ Гарри просто тянет его на себя, так что Драко падает ему на грудь, утыкаясь лицом в шею, а сам Гарри прячет — несомненно, уже горячее — лицо у него в плече. Драко невольно улыбается ему в кожу, и улыбка становится всё шире. — Замолчи, — бормочет Гарри приглушённо и немного обиженно.

***

2013 год.

Огонь в камине согревает дом, разливая по гостиной тёплый оранжево-золотистый свет. По стенам тянутся золотые гирлянды, повсюду рождественские украшения: чулки для подарков, венки из остролиста, а в углу стоит ёлка, ещё не наряженная. Из соседней комнаты доносятся громкие голоса: кто-то спорит, параллельно складывая бельё. — Когда Рон и Гермиона поженились, угадай, кто плакал больше? — Рональд, очевидно. — Ну… ладно, тут ты угадал. А Невилл и Луна? — Никто? — Оба. — О. — Билл и Флёр. — Флёр. — Билл! Драко смотрит на него с искренним недоумением. — Знаешь, а вот это мне как-то совсем трудно представить. — Правда же? — Гарри смеётся. — Сириус рассказывал: когда поженились мои мама с папой, все думали, что расплачется мама, а в итоге — папа. И с бабушкой и дедушкой было то же самое: все ставили на бабушку, а сильнее плакал дедушка, хотя обычно он был такой сдержанный и спокойный. Я просто говорю — это закономерность. Тот, от кого меньше всего ждёшь слёз, в итоге и рыдает сильнее всех. — То, что такое случилось в твоей семье и среди друзей… — тянет Драко. — Три раза! — перебивает Гарри. — …ещё не значит, что это константа, Гарри. И вообще, ты не ту закономерность заметил. Очевидно же, тут всё дело в Поттерах. И… Уизли, полагаю. А ты, — он указывает на Гарри сложенными в руках штанами, — считаешься и тем, и другим. — Это ты будешь плакать сильнее меня. Я знаю. Прямо костями чувствую. — Это что, спор, Поттер? — Драко бросает на диван рубашку, которую складывал, подходит вплотную и скрещивает руки на груди. Между ними остаются считаные дюймы. Он наклоняет голову набок — вызов в чистом виде — и выгибает бровь. — Ещё какой, Малфой. — Гарри подаётся ближе, пока они почти не соприкасаются носами, и разводит руки в стороны. — Ну всё, договорились. Уже не могу дождаться, когда увижу твою красную сопливую физиономию у алтаря. Тедди и Скорпиус синхронно тяжело вздыхают; первый закатывает глаза. Ни один из них даже не поднимает головы — оба и так знают, что сейчас всё закончится очередным шутливым поцелуем от Гарри. Как всегда. У них это постоянно. Они сидят рядом на диване в свитерах, прижавшись плечами друг к другу над маггловской PSP, которую Магнус подарил Тедди на день рождения, по очереди играя в Битву Титанов. — Лично я думаю, они оба будут рыдать как младенцы, — бормочет Тедди Скорпиусу краем рта. — Я тоже. — Скорпиус на секунду задумывается. — Интересно, что они будут делать после свадьбы, если собираются взять двойную фамилию? Тедди и Скорпиус переглядываются. У обоих улыбки растягиваются так широко, что щёки начинают болеть. — Это что, спор, Поттер-Малфой? — первым начинает Тедди. — Ещё какой, Малфой-Поттер! — тут же подхватывает Скорпиус. Тедди морщится. — Моё вообще не звучит, да? — Ни капельки. Они тихо хихикают между собой.

***

— Гарри? Гарри зашёл пожелать Скорпиусу спокойной ночи. Они немного поговорили о романе, который тот сейчас читал, потом Гарри послушал, как Скорп рассказывает о своих историях, над которыми работает. Мальчик талантлив. Любовь к историям просачивается в его тексты, а идеи у него — изобретательные, сложные, удивительно продуманные. Гарри может примерно представить, откуда у него взялась эта любовь к рассказам. Под конец он поцеловал Скорпиуса в лоб, пожелал спокойной ночи и уже собирался выйти — ждать Драко на диване, пока тот вернётся домой. Но у самой двери замирает, услышав, как Скорпиус зовёт его по имени тем самым нерешительным голосом, который всегда означает: он хочет поговорить о чём-то важном, о том, что давно крутится у него в голове. Гарри оборачивается от дверного проёма. Скорпиус теребит пальцы — старый тревожный жест, которого Гарри давно у него не видел. И память тут же возвращает его к тому маленькому мальчику, который однажды спросил, могут ли они с папой остаться жить здесь, в этом доме; к тому вечеру, когда Скорпиус впервые заплакал у него на руках и рассказал столько, сколько смог, о том, откуда он пришёл. ”Я не устану от тебя.” ”Тогда оставайтесь здесь навсегда”, — ответил тогда Гарри, смеясь тихо, хрипло, с комом в горле. И сказал это всем сердцем. Тот, прошлый Гарри, был бы счастлив увидеть всё это его глазами сейчас — увидеть, чем всё в итоге стало. Тогда Скорпиус был совсем крошечным. Да и сейчас всё ещё слишком маленький для своего возраста — самый низкий в классе, как сам жалуется. Гарри иногда думает: перестанет ли он когда-нибудь видеть в нём того ребёнка с огромными зелёными глазами, каким тот был раньше? Перестанет ли хотеть укрыть его целиком в объятиях и защитить от всего на свете? Впрочем, к Тедди это чувство так и не прошло. Так что, наверное, нет. — Да, Скорп? Когда Скорпиусу требуется время, чтобы подобрать слова, Гарри возвращается и присаживается на край кровати напротив него. — Я тут думал… вы с папой ведь поженитесь, да? — Я очень на это надеюсь, — с лёгким смешком отвечает Гарри. Скорпиус тоже смеётся. — Прости. Я просто пытаюсь понять, как это сказать. — Не торопись, Скорп. Я никуда не уйду. — Ну… просто… если вы с папой поженитесь, то ты официально станешь моим… моим вторым родителем. — Да. Отчим. Слово неприятно оседает где-то в груди. Потому что этого будто недостаточно. Недостаточно, чтобы описать, кем для него является Скорпиус. Мой мальчик, — думает он уже много лет, тайком, про себя. В слове ”отчим” есть какая-то дистанция, вторичность. Но, как он никогда не просил этого от Тедди, так никогда не попросит и от Скорпиуса — если только тот сам не решит, кем хочет его считать, как бы Гарри ни чувствовал иначе. На какое-то время Скорпиус снова замолкает. Опускает взгляд на свои руки. — Я уже много лет не считаю того человека своим папой, — тихо говорит он. — И правильно. Он никогда не заслуживал быть кем-то для тебя. Или для твоего папы. Он вообще вас не заслуживал. Скорпиус поднимает на него взгляд, уловив в голосе Гарри ту холодную, яростную защиту, которая всегда проступает, когда речь заходит о нём. В свете лампы зелёные глаза Скорпиуса кажутся почти мокрыми, блестящими; взгляд скользит по лицу Гарри с какой-то невысказанной мыслью и нежностью. Мой мальчик, — думает Гарри. Он никогда не был сыном того ублюдка. Он — Драко и Гарри. Скорпиус чуть улыбается ему. — Можно я буду звать тебя папой? Голос у него совсем тихий, и всё же это будто единственный звук во всей комнате. Для Гарри так и есть. Потому что следующие десять секунд оглушительной тишины в голове у него звучат только эти слова. И, может быть, какая-то совсем крошечная часть его души надеялась, что разговор однажды повернёт именно сюда. Просто он слишком боялся, что этого никогда не случится, чтобы признаться в этом даже самому себе. Но это происходит. Правда происходит. Гарри смеётся — тихо, севшим от чувств голосом. — Да, — говорит он, уже подаваясь вперёд и раскрывая руки. — Да! Улыбка Скорпиуса становится такой широкой, что занимает всё лицо; глаза загораются светом. Гарри берёт его за плечи и притягивает к себе, крепко прижимая к груди, снова и снова целуя в макушку, отчаянно и безостановочно. Скорпиус так сильно обнимает его за талию, что почти больно, но Гарри едва это чувствует. Только запускает руку в светлые кудри на затылке, прижимая ближе. Когда губы наконец замирают в его волосах, он шепчет: — Ты мой мальчик. Ты мой. — Да, папа, — шепчет Скорпиус в ответ.

***

— Гарри? — спрашивает Драко, и лицо его тут же тревожно хмурится, когда он замечает Гарри в дверях кухни с наполовину пустым стаканом воды в руке. Он только вернулся домой, всё ещё в рабочей мантии. — Что случилось? Он ставит стакан и сразу идёт к нему. — Кажется, я проиграю, — вздыхает Гарри. Глаза у него покрасневшие, ресницы влажные. Он прочищает горло. — Что? — теперь сквозь тревогу в лице Драко проступает недоумение. — Спор. Я проиграю спор. Гарри уже подходит ближе, явно напрашиваясь на объятия, и Драко тут же принимает его в них: обнимает за талию, позволяя Гарри уткнуться лбом ему в лоб. Руки Гарри ложатся на плечи Драко, запястья скрещиваются на его затылке. Нос у него чуть дёргается, брови смешно морщатся. — Я слишком много плачу? — Не слишком. Хотя… возможно, слишком много для фильмов, которые вообще-то вымышленные. Ты опять посмотрел какое-то кино про шишуг? Обещаю, скорее всего, в реальной жизни они всё ещё живы. У них очень долгая продолжительность жизни. — Драко чуть склоняет голову. — Почему ты плачешь? — Он назвал меня папой. — Даже произнести это трудно: нос снова начинает щипать, а улыбка расползается сама собой. — Скорп. Гарри понял ещё тогда, насколько это важно. Понял, что для Скорпиуса значит захотеть назвать его так. Но по-настоящему это обрушивается на него только сейчас — в тот момент, когда он смотрит на Драко. В этом слове столько смысла, который Гарри способен увидеть только на лице Драко, на лице Скорпиуса, в коротких вспышках прошлого, что до сих пор иногда проскальзывают в настоящее. Смысла, рождённого тем прошлым, из которого Гарри никогда не сможет вытащить их обоих, спрятать в безопасности так, чтобы им вообще не пришлось через всё это пройти. Иногда — особенно когда он видит, что именно это прошлое с ними сделало, — Гарри с нелепой, иррациональной силой хочется именно этого. Желание Скорпиуса называть его папой — это желание заменить весь этот смысл. Заменить его Гарри. Всем, что Гарри для него значит. Всеми их воспоминаниями — чтобы они похоронили воспоминания о том человеке. — Ох, — только и удаётся выдавить Драко; тихо, хрипло. Серые глаза у него тоже блестят, влажные, чуть расширенные, не отрываются от лица Гарри. Он тяжело сглатывает, будто в горле застряло что-то тяжёлое, и вдруг выглядит на годы моложе — беззащитный, открытый. Губы едва заметно дрожат в улыбке, горько-счастливой. — Что ж, это... вполне объяснимо, — выдыхает Драко севшим голосом, густым, как от подступающих слёз или простуды. Гарри притягивает его к себе, ладонью придерживая за затылок, и Драко утыкается носом ему в плечо. — Кажется, мы оба проиграем этот спор, — бормочет Драко спустя долгую паузу. Гарри смеётся и обнимает его ещё крепче.

***

Свадьба проходит на улице: среди снега, под торжественно красивым серым небом. Арка сплетена из сосновых ветвей, остролиста и ягод, перевитых нитями золотых огоньков. Гостей немного — только семья и друзья: все Уизли с детьми, Гермиона, Флёр, Луна и Невилл. Тедди и Скорпиус оба назначены шаферами. Маленькая Роуз, смешно переваливаясь с ноги на ногу, разбрасывает лепестки по дорожке, пока Гермиона держит её пухлую ладошку в своей. На девочке венок из цветов и пышное сиреневое платье из шёлка и сетки; она похожа на крошечную фею. Гермиона даже наколдовала ей маленькие крылышки. Когда приходит время, Артур и Молли идут с Гарри к алтарю, по обе стороны от него, а Скорпиус ведёт Драко по проходу, крепко держа его за руку. Первым спор проигрывает Гарри. Он начинает смеяться сквозь блестящие от слёз глаза сразу, как видит Драко в белых, расшитых золотом одеждах — щёки и нос покраснели от холода и эмоций, хотя в остальном он держится. Улыбка у Гарри такая широкая, что занимает всё лицо. Сам он — в чёрных свадебных мантиях с серебряной вышивкой — тоже до невозможности красив. Улыбка Драко совсем маленькая, когда Гарри берёт его за руку и, будто не в силах ждать ни секунды дольше, тянет вверх по ступенькам к алтарю — чтобы поставить напротив себя. Наступает время клятв. Хьюго — в маленьком костюме, с аккуратно зачёсанными волосами, весь такой до смешного примерный ребёнок — приносит кольца, чтобы они надели их друг другу на пальцы. И ведущая церемонии — Гермиона — объявляет их мужьями ровно в тот момент, когда начинает падать снег. Слёзы не замечает никто, кроме Гарри — они исчезают в поцелуе, когда Драко берёт его лицо в ладони и притягивает к себе. Гарри отвечает ему — мягко, долго — и ничего не говорит. И, честно говоря, тот спор уже никому не важен. Его почти и не помнят. На приёме Джинни и Чарли приходят не одни. Джинни приводит с собой новую девушку — капитана другой команды по квиддичу по имени Алина, а Чарли — Ксавье, ещё одного укротителя драконов, о котором они уже не раз слышали истории. — Здравствуйте, — говорит Тедди, поправляя руку на лацкане костюма и пожимая Ксавье ладонь. — Я Тедди Люпин. А это — мои отцы. Мой папа… и мой папа. Он указывает на Гарри, потом на Драко. Он произносит это так, словно в этом нет ничего особенного, будто это всегда было так. Но для Драко это как удар в сердце: он вдруг понимает, почему Гарри тогда так смотрел, когда Тедди впервые назвал его папой, и почему Скорпиус сказал ему ”папа”. Сложно облечь это в слова — это чувство счастья. Тедди, кажется, поначалу не замечает, как Драко просто стоит рядом, ошеломлённый и смотрит на него, — или делает вид, что не замечает. Но потом всё же встречается с ним взглядом и чуть приподнимает бровь, улыбаясь. У Драко на губах появляется крошечная ответная улыбка — они делят это молчаливое понимание, прежде чем всё вокруг снова приходит в движение. Потом Тедди уходит, усаживает Роуз себе на колени, превращает свой нос в носы разных животных и спрашивает, какой настоящий. Позже, представляясь Алине, Тедди говорит, что он их сын. И это возвращается к Драко снова и снова в течение вечера — он невольно улыбается, прикрывая рот пальцами, опираясь локтем о стол. Гарри это, конечно, замечает; и тоже с трудом сдерживает улыбку, разделяя с ним это же чувство. Исчерпывается вопрос, каким образом окружающие вообще справляются с путаницей в том, как Тедди и Скорпиус называют разных отцов; оба слишком привыкли к тем словам, которые с самого детства использовали для своих родителей. В конечном счёте это никого по-настоящему не волнует. Затем начинаются речи. Рон накладывает Сонорус и постукивает себя по горлу. Делает очень, очень глубокий вдох. А затем, с трагическим придыханием: — Я никогда… никогда… не забуду ту абсолютно невыносимую агонию этих двух лет, когда я оказывался в одной комнате с этими двумя несносными болванами. По его лицу проносятся тени мучительных воспоминаний. Зал смеётся над его страданиями. Гарри отмахивается от него с улыбкой, едва сдерживая смех. Драко закатывает глаза. — Вообще-то, знаете что… давайте начнём с начала. Он прищуривается, и взгляд тут же цепляется за Гарри, как будто он годами носил личную обиду и наконец-то получил шанс её высказать. — Шестой курс. Тогда это вообще не имело смысла, но теперь, глядя на вас двоих сегодня, о-о-о, многое вдруг становится понятным…

***

Скорпиус поднимается на сцену; Джордж накладывает на него Сонорус, хлопает по плечу и уходит. Он выглядит нервным — сжимает в руках пергамент, но не сильнее, чем любой другой на его месте. Рядом с Гарри Драко слегка меняет положение. Их руки соединены под столом, холод металла обручальных колец касается кожи. Грудь Скорпиуса делает короткий, почти неслышный вдох, пока он смотрит в пергамент и пробегает текст взглядом в последний раз. Зал ждёт в тишине. Рон и Гермиона — за передними столами, Чарли — за соседним. Когда Скорпиус поднимает взгляд и обводит им зал, Гермиона посылает ему воздушный поцелуй, широко улыбаясь. Он улыбается в ответ, будто ловит его. Рон тоже улыбается и показывает ему большой палец. Чарли машет рукой, широко ухмыляясь. — Давай, маленький дракон, — шепчет он, сжимая кулаки в ободряющем жесте. Он достаточно близко, чтобы Скорпиус его услышал. Мальчик сияет в ответ, купаясь в этом внимании и словах. Он делает вдох, снова опуская взгляд на пергамент. И начинает говорить. — Все здесь знают, что я люблю истории. Я люблю их читать. И я люблю их писать. ”Всё, что тебя окружает — это люди, которые тебя любят”, — сказал ему Драко, когда прошлой ночью Скорпиус пришёл к нему взволнованный из-за речи. ”Всё в порядке, звёздочка.” ”Ты можешь сказать всё, что у тебя на сердце; две строки или двадцать.” — Моя любовь к историям пришла от Папы, — говорит Скорпиус, поднимая взгляд и встречаясь глазами с Драко. — Однажды он сказал мне представить истории как мир, в котором наши мысли с наибольшей вероятностью могут встретиться. В историях мы все видим одно и то же, даже если по-разному. Мне понравилась эта мысль. Почти как будто в этом мире мы в безопасности. Мы перестаём существовать там, где были, и вместе уходим куда-то ещё. Большинство людей, возможно, не уловили бы смысла, но Драко видит, как зелёные глаза Скорпиуса чуть уходят в сторону, как будто он думает о чём-то далёком, и голос тоже затухает, чем дольше он говорит. Ему хочется вытащить его оттуда, куда сын впадает. Драко почти бы это сделал— — Да, — очень мягко произносит Скорпиус. — Мне очень нравилась эта мысль. Его взгляд снова проясняется. Через расстояние он встречается глазами с Гарри и Драко — теперь он смотрит только на них. Скорпиус слегка улыбается им обоим. Драко отвечает ему улыбкой — до боли, до тошноты наполненной любовью, застрявшей в горле. Он чувствует, как Гарри сжимает его руку. Это возвращает его в реальность. — Истории о Поте всегда были любимы мной больше всего, — продолжает Скорпиус с тёплой, ностальгической нежностью, и этот свет касается самых уголков его глаз. Драко с удивлением понимает, что совсем не чувствует смущения от того, что это сказано вслух. Возможно, при других обстоятельствах почувствовал бы. Но сегодня перед ним просто его мальчик, раскрывающий сердце. — Мальчик с зелёными глазами, как у меня, и волосами чёрными, как вороново крыло… сражающийся со злодеями. Я любил эти истории больше всех остальных. Казалось, сколько бы раз ты ни рассказывал их мне, Пап, мне всё было мало. Я мог слушать их снова и снова. Думаю, потому что они дарили мне надежду. Если герои существуют, значит, где-то есть кто-то, кто придёт и спасёт нас. Пальцы Гарри сильнее сжимают его руку. Драко чувствует дрожь. Подняв взгляд, он видит, что глаза Гарри слегка расширены и покраснели по краям. Драко понимает. Улыбка с трудом держится у него на губах, тяжёлая в горле. Он тихо прочищает его. А Скорпиус смотрит прямо на Гарри — с искренностью и нежностью, притаившимися в уголках глаз; зелёных глаз, совсем как у Гарри. И с этой мягкой улыбкой на губах. — И он пришёл. Пришёл и спас нас. Мой добрый, храбрый и благородный папа. Рядом с ним Гарри резко втягивает воздух. Теперь уже Драко крепче сжимает его ладонь, подтягивает её на стол и успокаивающе проводит большим пальцем по костяшкам. — Но была и другая причина, почему я любил эти истории больше остальных, Пап. Потому что, когда ты их рассказывал, ты выглядел иначе. Тогда я не понимал, что именно вижу, только знал, что мне нравится видеть тебя таким. Теперь понимаю. Мне понадобилось много времени, чтобы осознать: то, что я видел, было любовью. Ты ведь очень давно любишь Папу, правда? И теперь я думаю, — голос Скорпиуса смягчается от изумления, и улыбка тоже. Заканчивая свою речь, он продолжает смотреть прямо в глаза обоим родителям: — кто бы мог подумать, что однажды двое величайших героев моей жизни поженятся друг на друге. Мои Папа и отец. Комната взрывается бурными аплодисментами. Когда Скорпиус спрыгивает со сцены, семья уже ждёт его — с влажными улыбками и раскрытыми объятиями: отец, папа и Тедди. И он тут же бросается к ним.

***

В зале для танцев стеклянный потолок — прямо над ними сияют полная луна и звёзды. Снег падает мягко, ложась тонкой пеленой: ровно настолько, чтобы всё казалось уютным и красивым, но не скрывало вид. Из-за городского света такого не могло бы быть, но магия заставляет ночь выглядеть именно так. По стенам мерцают огоньки, бра разливают по залу тёплое золотистое свечение; теперь его приглушили, чтобы весь свет сошёлся на женихах. Пол выложен панелями тёмного дуба. Гарри и Драко танцуют под ”Шампанскую сверхновую” — песню их самого первого танца. Лбы и носы соприкасаются. Луч света сверху ложится на них и дробится тенями их склонённых голов, пока они медленно кружатся маленькими, плавными шагами. Вокруг — близкие люди, тихо хлопающие в такт музыке и смотрящие на них с улыбками. В какой-то момент, покачиваясь в танце, Драко поднимает взгляд вверх; брови чуть приподнимаются вслед за движением. Гарри отчётливо видит его ресницы — длинные, поднятые к свету. Глаза кажутся слишком большими, серебристо-серыми в этом сиянии, а на губах появляется спокойная, задумчивая улыбка. В этом свете он кажется неземным. Ангел. — Что такое? — тихо спрашивает Гарри, отвечая ему такой же маленькой улыбкой. Его взгляд тоже поднимается туда, куда смотрит Драко. Там только полная луна. Лёгкая снежная пыль на стеклянном потолке, будто свои собственные звёзды. И огромное чёрное небо, полное миллионов звёзд. — Ничего, — отвечает Драко, всё ещё глядя вверх. Гарри недоумённо хмурится сквозь улыбку. Руки у него лежат на талии Драко, и он слегка встряхивает его, как ребёнок. — Ну скажи! Драко качает головой. Потом опускает взгляд, встречаясь с глазами Гарри. В его собственных глазах покой. Взгляд человека, который однажды пожал руку собственной жизни и сказал ей: ”Ты была жестока ко мне, но, возможно, теперь я смогу тебя простить за то, что ты всё-таки мне дала.” Теперь он смотрит только на Гарри. Чуть качает головой снова, прикусывая губу. Потом переводит взгляд туда, где Скорпиус и Тедди. Остальные тоже постепенно выходят танцевать. Тедди показывает Скорпиусу какие-то новые движения, которые выучил, и оба смеются. Драко снова оборачивается к Гарри. И то выражение, с которым они только что смотрели на своих детей — на своих мальчиков, — остаётся в его глазах, когда они вновь останавливаются на Гарри. Драко смотрит на него так, будто тот и есть вся его Вселенная. Пальцы Драко поднимаются к лицу мужа — касаются невесомо, едва ощутимо скользя по брови. — Моё большое чёрное небо полно миллионов звёзд, — шепчет Драко. Гарри слышит эти слова отчётливо, в тёплом дыхании между ними. В них спрятан смысл, до конца известный лишь самому Драко. Но Гарри не нужно спрашивать, чтобы понять. — И все они — это Скорпиус, Тедди и ты. Гарри улыбается. Наклоняется вперёд и целует мужа. Они продолжают танцевать под огромным чёрным небом, полным миллионов звёзд.