Стекло наизнанку

Аки Хёгава не хотел нового напарника. Он вообще ничего не хотел в тот день. Хотел только одного — чтобы Химено открыла дверь своей комнаты, зажгла сигарету от своей старой зажигалки и сказала своим хриплым голосом: «Ты опять не выспался, идиот. Иди сюда, кофе сварила». Но Химено не откроет. Её сожрал дьявол, имя которого Аки даже не запомнил. Они все одинаковые в конце концов. Разная форма, разная сила, разный способ убивать — но итог один. Кровь на стенах. Крики, которые обрываются слишком быстро. И отчёты, которые потом пишешь в полпервого ночи, потому что никто другой этого не сделает. Аки стоял у окна в кабинете Макимы, когда она впервые заговорила об Ангеле. За окном моросил дождь — обычный дождь для этого города, серый и бесконечный, как всё остальное. Аки смотрел на мокрый асфальт и думал о том, сколько ещё таких дождей ему осталось. Два года. Может, меньше. Контракт с Дьяволом Будущего не давал точных цифр — только ощущение, что песок сыплется слишком быстро и пальцы уже не могут его удержать. Макима сидела за своим столом, перебирала бумаги и улыбалась. У неё всегда была эта улыбка — мягкая, спокойная, почти материнская. От неё хотелось проверить, не зашил ли кто ей рот нитками. Аки знал, что за этой улыбкой скрывается нечто, чего он не понимал. И не хотел понимать. Понимание в их работе стоило жизни. — Ангел будет работать с тобой, — сказала Макима, не поднимая головы. — Он сильный. Опытный. Вы поладите. Аки не спросил, что будет, если они не поладят. С Макимой не спорили. Даже когда она улыбалась. Особенно когда она улыбалась. — Он дьявол, — сказал Аки. Не вопрос. Утверждение. — Да. Дьявол, который заключил контракт с нами. Он опасен, но полезен. Ты присмотришь за ним. Присмотришь. Как за ребёнком. Как за оружием, которое может взорваться в любой момент. Аки кивнул, потому что кивать было проще, чем спорить. Он уже привык, что его жизнь состоит из простых движений: кивнуть, взять меч, пойти умирать. Всё остальное — роскошь, которую он не мог себе позволить. Ангела он впервые увидел через час. Общая комната для персонала находилась в подвале Управления — бетонные стены, люминесцентные лампы, которые гудели так, что через полчаса начинала болеть голова. Диван стоял у дальней стены, старый, продавленный, с пятнами, которые лучше было не рассматривать. На этом диване кто-то спал, кто-то плакал, кто-то ждал новостей о погибших напарниках. Диван впитывал всё — слёзы, кровь, сигаретный пепел, чужие жизни. Ангел лежал на этом диване, когда Аки вошёл. Он не спал. Аки сразу это понял — у спящих людей другое дыхание, другое положение тела. Ангел просто лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Волосы разметались по подушке, которую никто никогда не менял. Рубашка — белая, дешёвая, явно не его размера — задралась, открывая полоску бледной кожи на животе. На полу валялась книга. Аки наклонился, чтобы поднять её, и увидел обложку: дешёвый детектив, какие продают в ларьках у метро, с картинкой в стиле восьмидесятых. Книга была заложена на середине, но закладка торчала криво, будто читать бросили давно и без сожаления. Аки положил книгу на подлокотник дивана. Ангел не пошевелился. Даже не моргнул. Его глаза были светлыми — почти прозрачными, с едва заметным голубым оттенком. Глаза человека, который видел слишком много и перестал замечать. Или который никогда не считал нужным замечать. — Вставай, — сказал Аки. Голос прозвучал громче, чем он хотел, — в бетонной комнате каждый звук отражался от стен и возвращался усиленным. Ангел молчал. — На задание, — добавил Аки. — Ты мой новый напарник. Вставай. Тишина. Только гул ламп и звук дождя за толстыми стенами подвала. Аки почувствовал, как в груди поднимается раздражение — тяжёлое, горячее, которое он привык подавлять. Он не хотел злиться. Злость делала его глупым, а глупость в его работе убивала быстрее, чем любой дьявол. — Я сказал, вставай. Ангел медленно повернул голову. Это движение заняло у него несколько секунд — будто шея была на шарнирах, которые давно не смазывали. Его взгляд скользнул по Аки, по его форме, по мечу на поясе, по лицу. Оценил. Отметил. Отбросил. — Умри, — сказал Ангел. Голос был ровным, лишённым всякой интонации. Не ленивым. Не усталым. Пустым. Как комната, из которой вынесли всю мебель. — Я сплю. Аки терпеть не мог этот голос. Не потому, что Ангел грубил. Грубость он пережил бы легко — Химено грубила постоянно, и они как-то уживались. В этом голосе было что-то другое. Что-то серое и бесконечное, как потолок, на который Ангел смотрел минуту назад. Абсолютное, непроницаемое безразличие. Не к Аки. Ко всему. К дождю за окном, к книге на подлокотнике, к собственной жизни, которая тянулась уже несколько сотен лет и не собиралась заканчиваться. Аки шагнул вперёд. Два шага — и он уже стоял у дивана, глядя на Ангела сверху вниз. Тень от его тела упала на лицо дьявола, но тот не зажмурился. Просто смотрел в ответ с тем же выражением — или отсутствием выражения — что и раньше. Аки протянул руку. Он знал, кто такой Ангел. Знал, что любое прикосновение к нему крадёт жизнь. Знал, что дьяволы не предупреждают, не извиняются, не контролируют свою силу. Знал всё это — и всё равно схватил Ангела за запястье. Ошибка. Рука онемела мгновенно. Не как от ушиба или долгого сидения в неудобной позе — как будто кровь в жилах превратилась в цемент, а нервы перерезали скальпелем. Аки почувствовал, как что-то вытекает из него. Не боль — он привык к боли. Не усталость — он всегда был уставшим. Что-то другое. Саму жизнь. Отмеренную миллисекундами, которые складывались в секунды, секунды — в минуты, минуты — в дни. Три месяца. Три месяца ушли в чужую кожу, растворились без следа, даже не оставив синяка. Три месяца, которые он мог бы прожить. Увидеть ещё один рассвет. Выпить ещё одну чашку кофе. Докурить ещё одну сигарету. Всё это исчезло за одно касание. Ангел наконец повернул голову нормально, не тем замедленным движением, что раньше. Его глаза сузились — не от злости, от любопытства. Как у кота, который нашёл что-то необычное в мусорном баке. — Ты не отдёрнул, — сказал Ангел. В его голосе впервые появилась какая-то эмоция. Аки не сразу понял, какая. Удивление. Лёгкое, почти незаметное, но настоящее. — Поздно было, — ответил Аки. Его собственный голос звучал ровно — он научился этому за годы работы. Не показывать боль. Не показывать слабость. Не показывать ничего. — Ты потерял три месяца. Это много. Аки выдернул руку. Движение вышло резче, чем он планировал. Немота поднялась до локтя — пальцы не слушались, ладонь горела странным холодом. Он сжал кулак, заставляя кровь вернуться. Заставляя себя не смотреть на руку, потому что если посмотреть, можно увидеть, как быстро уходит время. — Мне плевать, — сказал Аки. Ложь. И правда одновременно. Он считал каждую секунду. Каждый день. Каждый удар сердца отмерял и записывал в мысленный журнал, который вёл с семнадцати лет. Просто он перестал бояться их терять. Страх отнял бы ещё больше времени — на то, чтобы вздрагивать по ночам, на то, чтобы проверять пульс каждые пять минут, на то, чтобы жалеть себя. У него не было времени на страх. Ангел сел на диване. Медленно, небрежно, будто всё ещё сомневался, стоит ли. Поправил воротник рубашки — рубашка висела мешком, будто чужая, купленная в комиссионке для бездомных. Волосы упали на лицо, и Ангел не убрал их. Ему было всё равно, как он выглядит. Аки заметил это сразу — ту особенную небрежность, которая бывает у людей (или дьяволов), которые перестали искать одобрения. Которые живут так долго, что мода, причёски, мнения окружающих потеряли всякий смысл. — Ты интересный, — сказал Ангел. Аки не спросил почему. Во-первых, ему было всё равно, что о нём думает дьявол, который полчаса назад не мог поднять головы. Во-вторых, он знал, что Ангел всё равно скажет, хочет он этого или нет. Такие, как Ангел, не спрашивают разрешения говорить. Они просто говорят. — Потому что ты не боишься, — продолжил Ангел, и Аки не удивился. — Обычно люди, которые не боятся, уже мертвы. А ты живой. Пока живой. — Рад, что ты это заметил, — сказал Аки. Сухо. Саркастично. Он не любил, когда его анализировали. Ангел усмехнулся. Аки не был уверен, что это была усмешка — губы дьявола изогнулись на долю секунды, и он не понял, насмешка это или просто тик. Но что-то мелькнуло в его глазах. Что-то живое. Аки развернулся и пошёл к выходу. Он не обернулся, чтобы проверить, идёт ли Ангел за ним. Если не пойдёт — его проблемы. Макима сказала, что они будут работать вместе. Но Макима не сказала, что Аки должен тащить дьявола за ручку. Однако шаги за спиной раздались. Не рядом — сзади. На расстоянии двух-трёх метров. Ангел плёлся за ним, как тень, которой плевать на хозяина, но деваться некуда. Его шаги были почти бесшумными — дьявольская особенность, от которой по спине бежали мурашки. Аки привык слышать напарников. Химено всегда топала так, что дрожали стены. Тишина за спиной была хуже любого шума. Коридоры Управления тянулись бесконечно — серые стены, лампы дневного света, запах дешёвого кофе из автомата на первом этаже. Аки шёл быстро, не сбавляя шага. Ангел не пытался догнать. Ему, казалось, было комфортно на своей дистанции — достаточно близко, чтобы не потеряться, достаточно далеко, чтобы не пришлось разговаривать. На улице моросил дождь. Аки остановился на крыльце, закурил. Сигарета была последней в пачке — он помял пустую коробку и выбросил в мокрую урну. Одну сигарету на остаток дня, потому что больше нельзя. Деньги уходили на бинты и анальгетики, на еду, которую он почти не чувствовал, на бензин для старой машины, которая каждую неделю требовала ремонта. Табак был роскошью. Роскошью, которую он всё равно не заслужил. Ангел вышел следом, остановился в двух метрах, подставил лицо дождю. Волосы намокли и прилипли к щекам, делая его похожим на утопленника. Но Ангел не щурился и не пытался укрыться. Дождь, похоже, его не беспокоил. Ничто не беспокоило. — Твоя машина? — спросил Ангел, кивая на старый «ниссан», припаркованный у обочины. — Моя. — Она развалится раньше, чем ты. — Возможно. Аки открыл дверь, сел за руль. Ангел забрался на пассажирское сиденье, не дожидаясь приглашения. Устроился, откинув голову на подголовник, и уставился в окно. Салон пах сыростью, бензином и табаком — запахами, которые Аки уже не замечал. Дождь размазывал фонари по стеклу, превращая город в акварельный рисунок, который кто-то забыл и оставил мокнуть под водой. Аки завёл двигатель. Дворники заскрипели — этот звук раздражал его каждый раз, но менять резинки было некогда. Или лень. Он уже не помнил. Они выехали на пустую трассу. Аки вёл одной рукой, другой сжимал руль так, что побелели костяшки. Тишина в салоне была плотной, как табачный дым, который не выветривается даже при открытых окнах. — От курения умирают быстрее, — сказал Ангел, не отрывая взгляда от окна. Аки выдохнул дым в потолок. Сигарета догорала, пепел падал на колено. — Значит, встретимся там раньше. Слова повисли в воздухе. Аки не знал, зачем сказал это. Может, чтобы проверить реакцию. Может, потому что это была правда. Он не верил в рай или ад. Не верил в загробную жизнь, переселение душ, божественное правосудие. Всё, во что он верил, — это контракты. С дьяволами. С Макимой. С собственной совестью, которая молчала уже давно. Ангел повернулся к нему. В полумраке салона его лицо казалось восковым — ни кровинки, ни тени эмоции. Свет от фар встречных машин скользил по его щекам, выхватывая то острые скулы, то глубокие тени под глазами. Он выглядел красивым. Не человеческой красотой — другой. Холодной, отстранённой, как у статуи в заброшенном парке. — Ты говоришь «там», будто знаешь, где это «там», — сказал Ангел. — Ада нет, Аки. Я проверял. Аки не спросил, как именно он проверял. Не хотел знать. В работе охотника на дьяволов было достаточно откровений, которые лучше не слышать. — А рай? — спросил он вместо этого. Тихий вопрос, почти шёпот. Ангел смотрел на него несколько секунд. Потом его губы дрогнули — на этот раз точно усмешка. Горькая. Усталая. Как будто он слышал этот вопрос тысячу раз и каждый раз ответ причинял боль. — Рай для людей, — сказал Ангел. — А я не человек. Он отвернулся обратно к окну, и разговор закончился. Не потому, что Аки не хотел продолжать. Просто Ангел отключился — как телевизор, который выдернули из розетки. Его лицо снова стало пустым, глаза — стеклянными. Дождь стекал по стеклу, и капли дробили свет фонарей на тысячи осколков. Аки затянулся в последний раз — сигарета обожгла фильтр — и выкинул окурок в окно. Дождь сразу затушил его, красная точка погасла в луже. Дворники скрипели. Двигатель рычал на низких оборотах. Дорога тянулась вперёд, серая и бесконечная, как всё, что их окружало. Он считал про себя. Раз, два, три. Не для того, чтобы отмерять время до боя. Просто чтобы заглушить мысли. Мысли были о том, что Ангел назвал его по имени. «Ада нет, Аки. Я проверял». Он не представлялся. Макима не успела сказать. Но Ангел знал. Знал, как зовут человека, которого увидел час назад. Знал — и ему было всё равно. Или не всё равно. Аки не мог разобрать. Он вообще перестал разбираться в людях после смерти Химено. Люди врали. Дьяволы тоже врали. Все врали, все использовали, все умирали. Аки оставалось только считать. Раз, два, три. Четыре, пять, шесть. Он вёл машину в никуда, и рядом с ним сидел дьявол, который не боялся ни дождя, ни смерти, ни собственного имени. Дьявол, который потерял счёт времени сотни лет назад. Дьявол, который назвал его интересным. Аки не знал, хорошо это или плохо. Он знал только, что через два года ему будет всё равно. Дождь не кончался. Дворники скрипели. Впереди горел красный свет, и Аки остановился на перекрёстке, глядя на капли, которые разбивались о лобовое стекло и стекали вниз, как чужие секунды.