Стекло наизнанку

Дьявол прятался в коллекторе под старым кварталом. Информатор сказал, что это низкоранговая тварь — что-то вроде Дьявола Слизи, питающегося отходами и изредка нападающего на бездомных. Аки не верил информаторам. Информаторы врали, преувеличивали, забывали важные детали или умалчивали их специально — за деньги, за страх, за надежду, что дьявол сожрёт охотников и исчезнет сам собой. Аки привык проверять всё сам. Привычка, выработанная годами: доверять, но проверять. Доверять, но держать руку на мече. Коллектор встречал запахом. Не просто гнилой воды — чем-то более плотным, въедливым, что оседало на языке и не выветривалось даже через закрытый рот. Запах разлагающейся плоти, смешанный с канализацией, химикатами и чем-то сладковатым, отчего начинала кружиться голова. Аки достал фонарик — луч вырвал из темноты куски бетонных стен, покрытых зелёной слизью. Вода хлюпала под ногами, выше щиколотки. Холодная. Мёртвая. Ангел плёлся сзади. Аки слышал его дыхание — ровное, спокойное, как у человека, который идёт по парку, а не по подземелью, полному монстров. Он не зажёг свой фонарик. Шёл в темноте, ориентируясь то ли на звук, то ли на что-то другое — дьявольское чутьё, которого у Аки не было и которое он не до конца понимал. — Ты мог бы помочь, — бросил Аки через плечо, не оборачиваясь. Голос отразился от стен и вернулся искажённым эхом. — Мог бы. Никаких обещаний. Никаких «я подумаю» или «посмотрим». Просто констатация факта. Аки стиснул зубы. Он не ждал помощи — привык рассчитывать только на себя. Но присутствие Ангела раздражало не своим бесполезностью, а своей бессмысленностью. Зачем Макима приставила к нему дьявола, который даже не притворялся, что хочет работать? Они шли всё глубже. Тоннели ветвились, и Аки приходилось останавливаться, проверять направление по карте, которую информатор нацарапал на салфетке. Карта была убогой — стрелки, крестики, надпись «здесь» с пятном, похожим на кофе. Аки хотел выбросить её сразу, но это было всё, что у них было. — Налево, — сказал Ангел внезапно. Аки остановился. Повернулся. Ангел стоял в двух метрах, прислонившись к стене, с руками в карманах. Его белая рубашка в темноте казалась серой, лицо — смазанным пятном. — Откуда ты знаешь? — Чувствую. Он там. — Ты чувствуешь дьяволов? — Я сам дьявол. Мы чувствуем друг друга. Как собак — по запаху. Аки хотел спросить, почему Ангел не сказал об этом раньше, но передумал. Бесполезно. Ангел говорил только то, что хотел, и когда хотел. Его молчание было таким же тяжёлым, как его слова. Они пошли налево. Тоннель сужался — стены сходились, потолок опускался, и через сто метров Аки пришлось нагнуться, чтобы не удариться головой. Вода стала глубже — по колено. Холод пробирался сквозь ткань формы, заставляя мышцы напрягаться. Аки не жаловался. Он вообще редко жаловался на что-то, кроме отчётов. Дьявола они нашли в тупике. Аки осветил его фонариком и пожалел об этом. Тварь сидела в углу, сгорбившись, занимая почти всё пространство. Тело напоминало гигантского слизня — серого, полупрозрачного, пульсирующего. Сквозь кожу просвечивали внутренности: тёмные комки, которые могли быть остатками пищи, а могли — человеческими органами. Но самое отвратительное было не в этом. Вся поверхность тела дьявола была покрыта зубами. Человеческими зубами. Рядами, как у акулы, но не острыми — плоскими, коренными, теми, что пережёвывают пищу. Тысячи зубов росли из кожи, двигались, клацали друг о друга, создавая звук, похожий на треск кузнечиков. Некоторые были жёлтыми, некоторые — свежими, белыми, будто только что вырванными из чьей-то челюсти. — Дьявол Зубов, — сказал Ангел из-за спины. В его голосе не было страха. Только усталое узнавание, как у врача, который в сотый раз ставит один и тот же диагноз. — Низкий ранг, но противный. Кожа твёрдая. Зубы могут отстреливаться. — Знаю, — ответил Аки, выхватывая меч. — Читал отчёты. Он не читал никаких отчётов. Информатор сказал «дьявол-слизень». Аки должен был проверить сам, но не успел. Теперь расплачивался за это. Дьявол заметил их. Пульсация ускорилась, зубы заклацали громче — дробный, сухой звук, от которого закладывало уши. Тварь не двигалась с места — может, не могла, может, не хотела. Но несколько зубов оторвались от тела и полетели в сторону Аки, вращаясь в воздухе, как миниатюрные диски. Аки уклонился от первого. Второй задел плечо — ткань куртки разорвалась, но до тела не достал. Третий пришёлся в стену рядом с его головой и застрял в бетоне, глубоко, на пару сантиметров. Ангел не двигался. Он просто стоял у входа в тупик, скрестив руки на груди, и наблюдал. — Ты будешь помогать или так и будешь смотреть? — крикнул Аки, уклоняясь от ещё одного зуба. — Смотрю, — ответил Ангел. — У тебя неплохо получается. Аки выругался сквозь зубы и пошёл в атаку. Он не был лучшим бойцом в Управлении. Не самым быстрым, не самым сильным, не самым техничным. Его преимущество было в другом — он не боялся умереть. Не искал смерти, но и не бежал от неё. Когда ты не боишься получить рану, ты двигаешься быстрее. Когда тебе нечего терять, ты становишься опаснее. Меч вошёл в тело дьявола, но не глубоко — кожа оказалась плотной, резиновой, клинок скользил по ней, не находя опоры. Зубы вокруг раны сомкнулись, вцепились в лезвие, пытаясь вырвать его из рук. Аки дёрнул меч на себя — зубы вылетели, сломались, но лезвие покрылось трещинами. — Дрянь, — выдохнул Аки. Он отступил на шаг, перехватил меч поудобнее и ударил снова — в другое место, туда, где кожа казалась тоньше. На этот раз лезвие вошло глубже. Из раны хлынула жидкость — не кровь, что-то жидкое и едкое, с запахом ацетона. Аки успел отпрянуть, но не полностью — несколько капель попали на левое предплечье. Боль пришла не сразу. Сначала он почувствовал тепло, потом жжение, потом — огонь, который разливался по руке, заставляя пальцы разжиматься. Меч упал в воду с глухим всплеском. Аки прижал раненую руку к груди, стиснул зубы так, что хрустнула челюсть. — Кислота, — равнодушно заметил Ангел. — Я говорил, что они могут отстреливаться. Но про кислоту забыл. Извини. Аки не ответил. Он не мог говорить — боль перекрывала всё. Кожа на предплечье пузырилась, слезала лоскутами, обнажая мясо. Кровь смешивалась с кислотой, шипела, испарялась. Он видел, как горит его собственная рука, и не мог ничего сделать. Дьявол воспользовался моментом. Тварь двинулась вперёд — медленно, перетекая по полу, как огромная улитка. Зубы клацали всё быстрее, готовясь к новой атаке. Аки отступил к стене, прижался спиной к холодному бетону. Левая рука висела плетью, правая была свободна, но без меча. В кармане был нож — маленький, почти бесполезный против твари такого размера. — Ангел, — сказал Аки. Голос сел от боли. — Помоги. Ангел посмотрел на него. Долго. С тем же изучающим взглядом, что и в первый раз. Потом вздохнул — тяжело, с сожалением, будто его просили сделать что-то утомительное и скучное. — Ладно, — сказал он. Он не достал оружия. Не произнёс никакого заклинания. Просто подошёл к дьяволу — медленно, небрежно, как к автомату с кофе — и коснулся его. Одним пальцем. Указательным. Прикоснулся к склизкой коже, покрытой зубами, и замер. Дьявол Зубов замер тоже. На секунду. Потом его тело начало съёживаться, сморщиваться, как воздушный шарик, из которого выпускают воздух. Зубы выпадали десятками, падали в воду, звенели о бетон. Кожа темнела, трескалась, превращалась в пепел. Всё это заняло не больше пяти секунд. Тварь, которую Аки не мог убить своим мечом, рассыпалась в прах от одного прикосновения дьявола. Ангел убрал руку. Стряхнул с пальцев пепел, как пыль. Посмотрел на Аки. — Живой? Аки сполз по стене, сел в воду. Рука горела так, что темнело в глазах. — Почти. Ангел подошёл ближе. Наклонился, рассматривая рану. Без эмоций. Как товар на витрине. — Плохо. Кислота разъела глубоко. Если не обработать, руку придётся ампутировать. — У нас нет времени на больницу. — Знаю. Ангел помолчал. Потом протянул свою ладонь. — Прикоснись. Аки поднял на него глаза. Ангел стоял над ним, белый в темноте, с протянутой рукой. Его лицо ничего не выражало — ни сочувствия, ни желания помочь, ни жалости. Только усталость. — Зачем? — Я высосу немного жизни. Около минуты. Рана затянется быстрее — клетки начнут делиться ускоренно. Будет больно, но руку сохранишь. — Ты не хочешь этого делать. — Не хочу, — согласился Ангел. — Но ты нужен мне живым. Таскать оружие за тебя — утомительно. Аки посмотрел на свою руку. Кожа свисала лоскутами, мясо пульсировало, кровь текла в грязную воду, смешиваясь с пеплом убитого дьявола. Если он не согласится, то потеряет руку. А без руки он не охотник. Без руки он никто. Он протянул здоровую руку и коснулся ладони Ангела. Холод. Нечеловеческий холод, который шёл не от температуры — от отсутствия жизни. Ладонь Ангела была как лёд, как трупная кожа, как рука статуи в зимнем парке. Аки почувствовал, как время снова уходит из него — секунды, минуты, которые он мог бы прожить, исчезали в чужой плоти. Но рана на предплечье начала меняться. Края стягивались, новая кожа нарастала поверх обнажённых мышц, розовая, нежная, как у младенца. Боль усилилась — клетки делились слишком быстро, нервные окончания сходили с ума от сигналов. Аки зажмурился, сжал зубы, но не отдёрнул руку. Ангел отдёрнул первым. Аки открыл глаза. Ангел стоял в метре от него, сжимая свою руку в кулак. Его лицо изменилось — на секунду, неуловимо. В глазах мелькнуло что-то, чего Аки не видел раньше. Не боль. Не страх. Что-то другое, более сложное, что он не мог прочитать. — Хватит, — сказал Ангел. — Достаточно. Аки посмотрел на предплечье. Вместо ожога остался розовый рубец — свежий, гладкий, но уже заживший. Кожа вокруг была чистой. Боль утихла до тупого пульсирования. — Сколько? — спросил Аки. — Сорок секунд. — Мало. — Для такой раны — нормально. Ты терял больше, когда хватал меня за руку в первый раз. Аки поднялся. Ноги дрожали — потеря времени сказывалась на теле сильнее, чем на сознании. Он чувствовал себя на сорок секунд старше. Не физически. Как-то иначе. Глубже. — Спасибо, — сказал он. Слово вышло чужим, неудобным. Он редко говорил «спасибо». Особенно дьяволам. — Не благодари, — ответил Ангел. — Это не было добротой. Он развернулся и пошёл к выходу из коллектора, не дожидаясь Аки. Его шаги снова были бесшумными, и через несколько секунд Аки остался один в темноте, с фонариком в одной руке и зажившей раной на другой. Он постоял минуту, прислушиваясь к каплям воды, падающим с потолка. Потом поднял меч из воды, стряхнул слизь, сунул в ножны. И пошёл за Ангелом. В машине они снова молчали. Аки закурил, но сигарета казалась безвкусной — запах кислоты всё ещё стоял в носу. Ангел смотрел в окно, но его отражение в стекле было странно живым — глаза следили за дорогой, за руками Аки на руле, за сигаретой, которая догорала между пальцев. — Сколько тебе осталось, если считать по-честному? — спросил Ангел, не поворачивая головы. Аки молчал минуту. Может, две. Счётчик в голове щёлкнул ещё несколько раз — дни, часы, минуты. Контракт с Дьяволом Будущего не давал точных цифр, но Аки научился чувствовать. Как старик чувствует приближение зимы по ноющей кости. — Два года, — сказал он наконец. — Может, меньше. Ангел повернулся к нему. В полумраке салона его глаза казались почти белыми. — А мне — несколько сотен. Я заскучаю. Аки затянулся. Дым обжёг горло. — Тогда перестань считать мои дни. Это не твоё. Ангел усмехнулся — горько, одними уголками губ. — Слишком поздно. Я уже начал. Он отвернулся к окну, и больше они не говорили всю дорогу. Аки вёл машину, считал про себя и чувствовал на затылке чужой взгляд. Не враждебный. Не дружеский. Просто внимательный, как у существа, которое живёт так долго, что чужие жизни стали для него единственным развлечением. Вернулись они затемно. Аки зашёл в свою комнату, скинул куртку, посмотрел на руку. Розовый рубец уже побледнел — через день его можно будет принять за старый шрам. Ангел умел лечить. Или не лечить — красть время, чтобы чужие клетки делились быстрее. Аки не знал, как это работает. Знал только, что теперь он стал на сорок секунд ближе к смерти. Он лёг на кровать, не раздеваясь, и закрыл глаза. В темноте перед глазами стояло лицо Ангела — его холодные глаза, его белые волосы, его усмешка, которая могла означать что угодно. «Я уже начал», — сказал Ангел. Аки не знал, что это значит. И боялся узнать.