Широкая Щель: история Пельменя и Снежинки

Май — это месяц, когда природа полностью расцветает, забывая про слякоть, холод и безжизненное завывание метели. Ветер, еще неделю назад казавшийся злым и колючим, теперь ласково трогает каждую ветку, каждую травинку, словно проверяя, все ли проснулось. Май — это запах цветения черешни и вишни, май — это разноцветное покрывало из свежей сочной травы и маковых полей под ногами. Май — это если хочется откинуться на садовые качели после утомительной высадки овощной рассады, когда спина приятно ноет, а в ладонях еще держится влажная прохлада земли, май — это когда ты уже утром знаешь, что закончишь свой день горячим шашлыком с копченым запахом костра в беседке. Угли тлеют до полуночи, и даже когда все уже съедено, хочется сидеть, смотреть на огонь и ни о чем не думать. В мае хочется жить, хочется избавиться от любых невзгод, втянуть упоительный аромат ирисов и пионов, попробовать первую жимолость и клубнику с грядки — кислую, пахнущую землей и солнцем, такую, от которой щиплет язык и хочется зажмуриться — и просто насладиться солнцем, теплом и умиротворением. Пельмень, один толстый рыжий деревенский кот, с лоснящейся шерстью и лапами, которые знают каждую половицу в доме, был однозначно такого же мнения. Но еще у него была одна конкретная причина, почему эти майские праздники должны стать особенными. Он перебирал лапами, словно пересчитывал дни до приезда, и на душе у него было тревожно и сладко, как перед прыжком в неизвестность. Котяра точно знал, что скоро приедут Драко с Гермионой — два английских волшебника — и обязательно привезут с собой Снежинку. Эту весть ему принес сам ветер, когда Пельмень лежал на крыльце и лениво следил за мухой: ветер пах Лондоном, старыми книгами и чем-то неуловимо чужим, а потом туда вплелся знакомый — до дрожи в хвосте — аромат белой шерсти. И Пельмень прекрасно понимал, что на этот раз просто обязан рассказать ей о своих чувствах. Он был влюблен в белую персидскую пушинку с момента их первой встречи — еще тогда, в Англии. Она шла по коридору лондонской квартиры, словно плыла, и он, деревенский рыжий увалень, вдруг понял, что жизнь никогда уже не будет прежней. Ее глубокие голубые глаза походили на штормовой океан, на бескрайнее небо, усеянное миллиардами звезд. Когда Снежинка смотрела на него, Пельмень забывал про миску с едой, про теплое место у печки, про все на свете — оставались только эти глаза, и в них хотелось утонуть. И теперь, будучи снова в Широкой Щели, деревне в Краснодарском крае, где по ночам лают собаки и пахнет мокрой пылью после вечернего полива, Пельмень смотрел на вечерний небосвод и вспоминал свою возлюбленную, с которой вышла одна пренеприятнейшая ситуация, из-за чего их зарождающаяся любовь оборвалась на корню. Он до сих пор помнил тот день: солнце светило так же ярко, как сейчас, но ему казалось, что наступила зима. Пельмень пытался извиниться в Хогвартсе, преподносил Снежной королеве подарки и угощения (а вернее, одну обглоданную плюшевую мышь и слюнявую печеньку), когда она приезжала в Щель впервые, но все было тщетно. И каждый раз, когда в их непростых и крайне запутанных отношениях намечался прогресс, внешние обстоятельства мешали их воссоединению. Пельмень не знал, как правильно называются эти человеческие штуки — стихи. Он просто однажды услышал, как Гертруда читала вслух что-то красивое, и слова застряли в его кошачьей голове, перекрутились, переплавились, но не отпустили. Они ждали своего часа, как семена ждут весны. Он не знал, как зовется у людей — У них на все найдется слово, срок. А он — Пельмео, рыжий и ничей, Стоял и слушал майский ветерок. Любовь ли это? Глупый, странный жар, Не к миске, не к покою, не ко сну. Она приходит, как чужой пожар, И жжет его — неясно почему. Он мог бы жить, как жил: легко, один, Где теплый двор — там, значит, и судьба, Не подпуская близко никого… Но вдруг иная тронула тропа. Снежетта — снег, упавший не туда, В чужую пыль, в деревню, в этот двор. И с ней пришла какая-то беда, Что тише ночи, но страшней, чем спор. Он знал закон: не тронь — не будет ран, Не подходи — не станешь лишним вновь. Но каждый вечер — будто бы обман — Он ждал ее. И думал: все, любовь. И если это — не любовь, тогда Зачем он здесь, под небом, у дороги? Зачем в груди такая пустота, Что заполняется лишь ей… немного? Пельмео не умел ни звать, ни ждать, Ни быть таким, как, может, ей хотелось. Но если Снежетта в село пожалует опять — Он не уйдет. Какая бы ни смелость. Пусть даже взгляд ее пройдет, как лед, Пусть выберет не двор его, не мир — Он просто будет там, куда она идет, И в этом мире для него — она и сыр. И если есть у чувств хоть имя, хоть клеймо — То это все и есть его: Пельмео. И пока он бормотал эти строки в пустоту, луна успела переползти с одного края неба на другой, и где-то далеко за лесом запел первый соловей, но Пельмень не слышал ничего, кроме своего собственного сердца. Пельмень вздохнул, наблюдая за падающей звездой где-то в поднебесье, снова думая о ней — о том, как обязательно наберется смелости и промяукает стихотворение, которое сочинил, пока грелся в майских лучиках солнца. Он перебирал его в голове снова и снова, как перебирают лапой драгоценную мышку-игрушку: вдруг где-то затесалось неловкое слово, вдруг рифма сломается в самый ответственный момент. Пельмень спрыгнул с подоконника, отряхнул рыжий бок и с деланным равнодушием прошелся по комнате, хотя внутри у него все трепетало, как пойманная птица, и вдруг осознал: он не боится. Ну, почти не боится. Он сел на половик у порога, обвил себя хвостом и честно перечислил все, что его пугало, потому что кот должен быть честен сам с собой, хотя бы ночью. Пельмень боялся, что Снежинка снова отвернется, боялся, что его стихи покажутся ей глупыми, боялся, что в самый ответственный момент язык прилипнет к небу и вместо «ты — мой штормовой океан» он промурчит «ты — мой… лоток с наполнителем». Но май не для того дарит тепло, чтобы коты трусили. Май для того, чтобы сирень за окном лезла прямо в форточку, чтобы ночи были короткими, а дни такими длинными, что можно успеть и передумать, и решиться, и снова передумать, а потом все-таки сделать. Май — для смелых. Для тех, кто готов мурлыкать под луной, даже если в ответ тишина. Даже если эхом отзовутся только сверчки да далекий лай. И вот, долгожданный стук в дверь. Он раздался неожиданно резко, хотя Пельмень ждал его весь день: три удара — пауза — еще два. Человеческий стук, но внутри него, как вторая нить, угадывался другой — мягкий, почти неслышный — перебирание белых лапок по ступеням. Пельмень облизал лапу, зачесал рыжий мех на голове, на мгновение прикрыл глаза, собираясь с мыслями, как перед прыжком с забора в высокую крапиву, и глубоко вздохнул. Сейчас его кормилица Гертруда откроет дверь, и Пельмео вновь учует ее запах: аромат молока, в котором растворили тишину, дуновение утреннего сада, только что умытого росой — и что-то еще, неуловимое, как первый луч солнца, коснувшийся лепестка пиона. То самое «что-то», от чего у Пельменя начинали дрожать кончики усов и подкашивались лапы. Входная дверь отворилась с протяжным скрипом. — Ой, голубчики моёйные! — заголосила Гертруда, раскидывая руки. — Заходите, заходите, у нас уже и шампура начищены, и мангал ждет! Но Пельмень не слышал ни слов, ни скрипа. Он видел только Ее. Как в тот самый первый раз в Лондоне — мир исчез, осталась только она, белая, пушистая, невозможная, как снег в этом майском тепле. Снежинка вошла следом за хозяевами, ступая осторожно, словно боялась испачкать белоснежные лапки в пыли деревенского порога. Она чуть приподняла голову, втянула воздух — и Пельмень понял, что она тоже почувствовала его запах, потому что ее хвост на мгновение замер, а потом медленно, очень медленно качнулся. А потом подняла глаза. Голубые. Глубокие. Штормовые. Они встретились взглядами — рыжий Пельмео и его белая Снежетта — и в этот раз майский воздух между ними не заледенел. Он заструился теплом, запахом цветущей вишни и той самой первой клубникой, которую еще никто не успел сорвать. Воздух вдруг сгустился, стал плотным, почти осязаемым, как кефир, и Пельмень сделал шаг — один, самый маленький шаг в своей жизни, но он перекрыл все те километры, что были между ними раньше. Кот открыл рот. Язык его не прилип к небу. Усы не дрогнули. Он вдруг понял, что боялся целую вечность, но в этот самый миг страх просто взял и ушел, как уходит ночь, когда на горизонте появляется солнце. И — о чудо! — не промяукал, а выдохнул тихо, одними губами, точнее — усами: — Я ждал тебя. Весь май. И всю весну до него. Снежинка моргнула. Один раз. Второй. Ее голубые глаза — штормовой океан, бескрайнее небо, усеянное звездами — смотрели на него, и в них не было холода. Ни капли. А потом — неужели? — край ее пушистой белой губы дрогнул в чем-то очень похожем на улыбку, и Пельмео впервые не захотел отвести взгляд первым. Он стоял и смотрел, как тает лед на ее шубке, и понимал, что май наконец-то сделал то, чего не мог сделать никто другой.