Широкая Щель: история Пельменя и Снежинки

Пельмень готовился к этому дню уже давно. Он перебирал в голове план столько раз, что лапы сводило от волнения. Он выбрал идеальный солнечный день, когда тени от деревьев лежали на земле особенно мягко, а ветер дул ровно с той стороны, чтобы доносить запахи, а не уносить их, подобрал точную палитру будущего букета — желтая Мать-и-мачеха, одинокая веточка сирени, упавшая с дерева и немного подвявшая за прошедшие дни, но сохранившая тот самый густой, пьянящий аромат, от которого кружится голова, и охапка из крапивы. Зеленая, сочная, опасная — идеальный контраст для нежной желтизны. После похода через соседей, преград в виде шипящих гусей, которые еще после прошлого июля ходили беспризорными, Пельмень добрался до зарослей. Он пробирался сквозь лопухи, перепрыгивал через лужи, оставшиеся после вчерашнего дождя, и даже один раз замер, когда над головой пролетела ворона с подозрительно хищным взглядом. Лапы ныли от долгого и изнурительного похода, длящегося целых пятнадцать минут. Но потом перед Пельменем встало еще одно препятствие — сама крапива. Если вы не знали, то она колется. Просто жутко. Болезненно. Она жалит так, что хочется взвыть на всю Широкую Щель и проклясть тот день, когда ты вообще родился рыжим и влюбленным. И даже благородная лоснящаяся шерсть не помогла, отъевшееся пузико было полностью покрыто красными волдырями. Такого с котярой еще не случалось. Он же, все-таки, не этот туповатый Горыныч, сноб-блондинчик, чтобы добровольно в заросли крапивы идти. Горыныч, между прочим, даже уличных туалетов боялся, а тут — крапива, враг посерьезнее. Но ради Снежинки Пельмень был готов на все — главное, чтобы ей понравился составленный майский букет. Следующим шагом было накрыть поляну, а точнее — крышу сарая, на которой запланирована встреча. Крыша сарая — место особенное. Оттуда видно все: и закат, который майским вечером разливается розовым молоком по горизонту, и звезды, которые загораются одна за другой, как будто кто-то зажигает свечи в огромном небесном храме, и соседскую беседку, где скоро задымит шашлык, и ту самую яблоню, под которой Пельмень обычно рефлексирует о смысле бытия. Яблоня старая, мудрая, она видела столько котов, сколько Пельмень и представить не мог, и он часто советовался с ней, почесывая спину о ее шершавый ствол. Но главное — туда не достанут ни гуси, ни пес Барбос Ирины Борисовны, ни даже любопытная Эсения Златозаровна. Хотя, насчет бабы Сени Пельмень был не уверен. Старушка и не такое умеет. Котяра, хромая на три лапы (четвертую он берег особо — на ней висел перевязанный шнурком Гериных кроссовок букет), вскарабкался по старой трубе, переложив букет в рот. Труба была скользкой от вчерашнего дождя, и Пельмень дважды едва не сорвался вниз, но каждый раз цеплялся когтями за ржавый металл и шел дальше, потому что отступление было невозможно. Красные волдыри на пузе горели огнем, но кот гордо нес свою ношу. На крыше уже было расстелено нечто, что Пельмень гордо именовал скатертью. На деле — старая ночнушка Эсении Златозаровны, розовая в цветочек, с дырочкой на левом боку и запахом нафталина и прожитых лет, пара кленовых листьев и перышко, выпавшее из нахальной вороны, служили декорацией романтического ужина. Ночнушка пахла бабой Сеней — старой кожей, мятными каплями и чем-то домашним, почти съедобным, и Пельмень надеялся, что Снежинка оценит этот уютный, чуть старомодный шарм. Он разгладил ее лапой, убрал все комочки и соринки, потому что каждая мелочь имела значение. Букет Пельмень поставил в серединку — в стаканчик из-под йогурта, который он неделю вылизывал до блеска. Йогурт был со вкусом персика, и даже теперь, пустой и вымытый, стаканчик хранил сладковатый аромат, который, как казалось Пельменю, идеально сочетался с майским вечером. Желтая Мать-и-мачеха, сиреневая веточка и — гордость всей композиции — крапива, добытая в муках. Она торчала воинственно, как копья дружинников, но Пельменю казалось, что это придает букету «мужественности и глубины». Он даже немного отошел, прищурил один глаз и остался доволен — да, это была та самая композиция, которая могла растопить любое сердце, даже самое заледенелое. Пельмень спустился по трубе вниз, отряхнулся, с наслаждением почесал покрасневшее пузо, потому что терпеть уже не было сил, и пошел к своему тайнику, где хранил лакомства, которые хотел подать на ужин. Тайник находился за старой тележкой. Ни одна живая душа в Широкой Щели не знала об этом месте. Даже прожорливый Барбос, который мог сожрать все, что плохо лежит, даже хитрая курица Анфиса, проникавшая куда угодно, даже предводитель гусиной стаи — Сергей Святославович, который не крал, а реквизировал, и его побаивались все собаки. Пельмень отодвинул лапой сухой лист лопуха — маскировка, ничего лишнего — и с гордостью оглядел свои сокровища. Там лежали: два сушенных полосатика, которые он одолжил (но не обещал вернуть) у местного алкаша Никитки — одна рыбина была надкусана самим Никиткой Сушняковым, и для Снежинки Пельмень собирался отдать лучшую, цельную; вчерашняя корочка бородинского хлеба (Гертруда уронила, Пельмень успел первым); маленький кусочек копченой курицы, которой он стащил со стола, рискуя получить половником — самым грозным инструментом в руках Эсении Златозаровны, не считая тапка; и главное — сыр, который, как манна небесная, стоял без присмотра на обеденном столе на прошлой неделе. Этот деликатес он берег для особого случая. Ни полосатики, ни хлеб, ни даже курица не шли с ним ни в какое сравнение. Котяра аккуратно перетащил все на крышу сарая, разложил на импровизированной скатерти. Полосатики гордо смотрели на закат, копченая курица благоухала на весь двор, разгоняя даже запах старой ночнушки бабы Сени, а сыр чуть ли не светился от радости. Он лежал на кленовом листе, как драгоценность в шкатулке, и Пельмень знал — это будет главный козырь его вечера. Пельмень отступил на шаг, склонил голову на бок и снова прищурился. Ветерок колыхнул сиреневую веточку, и на импровизированный стол упали два лепестка — фиолетовые, нежные, словно привет от самой весны. — Шедевр, — промяукал он себе под нос. — Абсолютный шедевр. Она вышла на крыльцо, зевнув после ленивого сна, потянулась всем телом, выгнув белую спину так, что каждый позвонок хрустнул от удовольствия, и осмотрела своими бездонными голубыми глазами участок. Снежинка не сразу заметила его там, на крыше. Она на секунду замерла, глядя на упитанного рыжего котяру наверху. Он сидел неподвижно, как статуя, охраняющая сокровища, и его хвост медленно покачивался из стороны в сторону — верный признак того, что кот очень волнуется. Это показалось Снежинке довольно романтичным, но она на корню отмела подобные мысли, потому что нельзя — ну никак нельзя — так быстро сдаваться. Она же Снежная Королева. У нее репутация. У нее характер. У нее, в конце концов, есть гордость, и она не собиралась таять от первого же взгляда этих янтарных глаз. И этот рыжий нахал однажды уже все испортил своим неуклюжим «подарком». (Пельмень тогда, в Лондоне, пытался впечатлить ее мышью. Мышь была отличная, крупная, жирная — но, увы, дохлая. Он тащил ее во рту, как трофей, гордый и счастливый, и не заметил, что Снежинка побледнела — хотя куда, спрашивается, больше. А Снежинка, между прочим, позиционировала себя как вегетарианку, то есть не ела ничего, на чем была шерсть. И преподнес он ее так торжественно, что случайно наступил Снежинке на хвост. Белая персидская шерсть в грязи, визг, обида — и ледяное молчание. О, Пельмень помнил каждую секунду этого кошмара. Он помнил, как отмывал свои лапы от той самой грязи, и как Гермиона потом полчаса вычесывала репьи из Снежинкиной шерсти, и как Снежинка смотрела сквозь него, будто его вообще не существовало.) Сейчас же он сидел на крыше, красный от крапивных волдырей (хотя сквозь шерсть этого и не разглядеть было), с букетом из сорняков и гордым, как у полководца, видом. И ждал. Снежинка фыркнула — для вида, для поддержания имиджа — и отвернулась. Сделала вид, что ее очень заинтересовала трещина на крыльце. Но кончик белого пушистого хвоста снова дрогнул. Пельмень видел это. Он уже научился читать этот неуловимый язык — язык хвоста, ушей и едва заметного поворота мордочки. Значит, она осталась. Она не ушла в дом, не забилась под крыльцо, не сделала вид, что его не существует. А значит — все начнется сейчас. Майский вечер опускался на Широкую Щель, и где-то вдалеке запел соловей, и Пельмень вдруг понял — бояться больше нечего. Осталось только сделать шаг.