Широкая Щель: история Пельменя и Снежинки

Они так и заснули, свернувшись калачиком и переплетясь рыжим и белым хвостами прямо на старой, но вылизанной розовой ночнушке. Валентина Владимировна успела слетать домой на компостную кучу и тайком позвала мужа — Аркадия Михайловича — на чужое свидание. Она вернулась запыхавшаяся, растрепанная, с крылышками, блестящими от росы, которую она по дороге собрала, потому что «все равно же лететь, чего добру пропадать». Супруги сели на трубу и смотрели на эту умиротворенную картину, а потом Валентина тихо прожужжала: — Я же говорила, Аркаша. Я же говорила! Любовь — она везде. Даже на крыше сарая. Даже под майской луной. Даже у котов, которые еще утром были чужими. — Тише ты, — шикнул на нее Аркадий Михайлович, почесывая мохнатой лапкой брюшко. — Разбудишь. Смотри, как сладко спят. Вона, рыжий-то как прижал ее. А она — его хвостом обвила. Небось, во сне видят что-то хорошее. — Я знаю, — гордо зажужжала Валентина Владимировна. — Я сама все видела. Стихи ей читал. Крапиву ради нее рвал. А она... она сначала ломалась, как яблоня на ветру. А потом — растаяла. Я так плакала, Аркаша, так плакала... — Мухи не плачут, — резонно заметил супруг. Он сказал это без осуждения, скорее констатируя факт, но в голосе его слышалась усталая нежность человека, — вернее мухи — который давно смирился со странностями своей благоверной. — А я плакала! — обиделась Валентина Владимировна. — У меня душа тонкая. Поэтическая. Они замолчали. С крыши доносилось ровное, спокойное дыхание двух спящих сердец. Луна ласково гладила их серебряным светом. А май шептал что-то теплое и обещающее. Аркадий Михайлович вздохнул. Он знал характер своей жены — спорить с ней было себе дороже. Он спорил ровно один раз, в молодости, когда они только поженились — и до сих пор помнил ту неделю, проведенную на разных компостных кучах. Поэтому просто придвинулся поближе, положил лапку на ее мохнатую спинку и тоже уставился на спящих котов. — Ладно, Валька, — прожужжал он спустя какое-то время, — забираем сыр и уматываем домой. Скоро светать будет, а мы еще и не ложились даже. Только не осуждайте за воровство! У них, между прочим, малолетние дети. — Я сирени еще наберу. Для антуражу на компост положим, — кивнула муха, подлетая к опавшим нежным лепесткам. Валентина Владимировна собирала их бережно, как драгоценности, складывая в охапку и перевязывая травинкой — все для того, чтобы дома, на компостной куче, было красиво. Семейство мух улетело восвояси, а Пельмень во сне притянул свою Снежную Королеву еще ближе, блаженно вдыхая аромат ее белоснежной шерстки, и замурлыкал от счастья. Он знал, что самое сложное было позади, и теперь они во всем разберутся вместе. Как команда. И плевать на расстояние, плевать на хозяев и километры, разделяющие Лондон и Широкую Щель. Главное, что они есть друг у друга. Пельменю снилось нечто удивительное. Ему снилось, что он плывет по молочной реке, а вокруг цветут сиреневые берега, и Снежинка стоит на носу лодки, раскинув передние лапы, а он обнимает ее сзади, как в человеческом «Титанике», только со счастливым концом. Она улыбалась — не краешком губ, как обычно, а широко-широко, во все четыре клыка. И Пельмео знал, что это сон, но просыпаться совсем не хотелось. Снежинке снился Лондон. Но не тот, привычный, серый и дождливый, а другой — весь в сирени, с крышами, на которых можно сидеть и смотреть на звезды. И посреди этого Лондона был он — рыжий, смешной, нелепый — но такой родной, что у нее внутри все переворачивалось от нежности. — Мур, — тихо сказал Пельмень во сне. — Мур, — ответила Снежинка, даже не просыпаясь. И это «мур», сказанное в унисон, разлетелось по всей Широкой Щели, разбудило Барбоса, который тут же залаял на восходящее солнце. Утро наступало неохотно, будто тоже не хотело расставаться с этой ночью. Первые лучи солнца робко коснулись края крыши, потом — розовой ночнушки, потом — рыжей шерсти Пельменя. Он зажмурился, не желая просыпаться, но запах свежего молока, после утренней дойки, сделал свое дело. Пельмень открыл глаза. Снежинка спала, положив голову ему на лапу. Ее белая шерсть в утреннем свете казалась золотистой, дыхание было ровным и спокойным, а хвост по-прежнему обвивал его хвост — надежно, по-хозяйски, навсегда. Навсегда — это слово, которое Пельмень раньше считал слишком громким для такой короткой кошачьей жизни. Но сейчас оно казалось единственно правильным. «Неужели не приснилось?» — подумал Пельмень. Он осторожно, боясь разбудить, коснулся носом ее уха. Снежинка шевельнулась и вздохнула. Она медленно открыла глаза и посмотрела на него — заспанная, чуть растрепанная, не идеальная — и улыбнулась. Той самой улыбкой, которую Пельмень ждал год, три месяца и двенадцать дней. Улыбкой, ради которой он лез в крапиву, таскал полосатики у алкаша Никитки, вылизывал ночнушки и сочинял стихи. — Доброе утро, Снежинка, — промурлыкал рыжий котяра. — Доброе, — ответила она, все еще лежа на его лапе. Снежная Королева встала, сладко зевнула, прикрывая мордочку пушистой передней лапкой, и потянулась. Пельмень дождался, пока снежная пушинка умоется и снова займет место рядом с ним. Она умывалась долго, тщательно — провела лапкой по мордочке раз, другой, третий, вылизала грудку, поправила усы. И все это время Пельмень смотрел на нее, не отрывая глаз, как на чудо. Пельмео ткнулся лбом ей в щеку — уже без разрешения, как будто имел на это все права. И, кажется, он не ошибся. — Вы снова будете такой… — он замялся, — холодной? — Буду, — лениво ответила она. — Я же Снежинка. — В ее голосе слышалась легкая насмешка, но глаза — глаза смеялись. По-доброму. По-домашнему. Он притих на секунду, переваривая. — А со мной? Белоснежная пушинка повернула голову, нарочно задела его усами. — Посмотрим. — Посмотрим, — повторил Пельмень, и в его голосе не было обиды. Только спокойная уверенность. Спокойная, как майское утро. Уверенная, как восход солнца. — Я подожду. Я умею. Снежинка посмотрела на него долгим взглядом — тем самым, в котором еще вчера был шторм, а сегодня уже угадывалась тихая гавань. — Знаю, — сказала она тихо. — Поэтому, наверное, я здесь. До сих пор. Они сидели на крыше, смотрели, как солнце поднимается все выше, и слушали, как просыпается деревня. Где-то скрипнула калитка, где-то закудахтали куры, где-то голос Гертруды прогремел на всю округу: — Пельмень! Ты где, рыжий разбойник? Опять на крыше ночевал? Снежинка усмехнулась: — Зовут. — Не пойду, — мотнул головой Пельмень. — Я здесь. С вами. — А если я вас прогоню? — Не прогоните. — Откуда такая уверенность? Пельмень подумал. Почесал лапой за ухом. Потом вдруг лизнул ее в самый кончик носа — быстро, будто украл мгновение. — Потому что вы еще не завтракали, — сказал он. — А у меня в тайнике припрятана одна вобла. Самого лучшего засола. Я ее берег для особенного дня. Особенный день настал. Пельмень не знал, может ли быть более подходящий момент, чем это майское утро, когда его Снежная Королева смотрит на него сонными глазами и не уходит. Снежинка хотела фыркнуть, но не смогла. Вместо этого она рассмеялась — тихо, почти неслышно, но так, что у Пельменя внутри все перевернулось. — Вы невыносимы, — сказала она, когда смех стих. — Я знаю. Но вобла-то от этого вкуснее не становится? — Становится, — нехотя призналась Снежинка. — Ведите. Но если там нет никого, кроме нас… — А кто нам нужен? — удивился Пельмень. — Здесь и так все. Я, вы, вобла, солнце, май, крыша… Чего еще желать? Снежинка не ответила. Она просто взяла его лапу своей — в первый раз сама, без просьб и уговоров — и сказала: — Ведите. И они пошли. Пельмень — к своему тайнику за наградой. Снежинка — за новым утром, новым днем и новым началом. А муха, Валентина Владимировна, допивая утреннюю росу с лепестка сирени, нагретую на солнце, сказала своему мужу: — Знаешь, Аркаш, у них все получится. Я чувствую. — Она отставила пустой лепесток, вытерла рот лапкой и посмотрела на крышу сарая с таким видом, будто сама свела эту пару и теперь имела право гордиться. — Откуда ты знаешь? — прожужжал Аркадий Михайлович. — Потому что это не просто май, не просто крыша. Это любовь. Самая настоящая.