Широкая Щель: история Пельменя и Снежинки

Майский вечер неумолимо клонился к своему завершению, звезды на горизонте начали блестеть еще ярче, а лунный полукруг серебряным светом освещал крышу сарая, где двое котов, которые еще утром не знали, чем обернется затея Пельменя, до сих пор молча рассматривали небосвод. И эта тишина, нарушаемая приглушенным соседским радио и гавканьем Барбоса, казалась такой уютной, такой правильной и домашней, что у обоих котов складывалось впечатление, что мир застыл, замер, боясь потревожить их первый совместный вечер. Ароматный сыр заветрился, корочку хлеба стащила наглая ворона, но им было все равно. Впервые в их кошачьей жизни им обоим было наплевать на все, кроме тепла чужой шерсти и приглушенного дыхания друг друга. Тепло шло от боков, от лап, от хвостов, которые переплелись где-то в темноте, и это тепло было важнее любого угощения, любой крыши над головой, любой, даже самой роскошной, лежанки. Они сидели на крыше, казалось, целую вечность, пытаясь не двигаться лишний раз, чтобы не спугнуть этот первый момент единения. Холодная богиня с белым мехом смотрела на небо, усыпанное звездами, и невольно вспоминала свою квартиру в Лондоне, где даже поднебесье выглядело иначе — не так ярко, не так искренне, не так по-настоящему, как в Широкой Щели. Здесь, на крыше сарая, небо дышало. Оно было живым — переливалось, мерцало, шептало что-то на своем звездном языке. И Снежинка вдруг подумала: а видела ли она раньше эту красоту? Или просто смотрела, но не замечала? Как на Пельменя, который уже как год маячил где-то на периферии ее кошачьей жизни — иногда смешной, иногда надоедливый, иногда нелепый, но всегда — преданный. Она зевнула — по-кошачьи, сладко, с причмокиванием — и потянулась, выгибая спину. Ее белая шерсть серебряной волной переливалась в лунном свете. Пельмень замер, завороженный, не в состоянии произнести ни «мур», ни «мяу». Он смотрел на нее, как на чудо — на невозможное, невероятное чудо, которое почему-то решило остаться с ним, с рыжим деревенским котом без родословной и без гроша за душой. Внутри нее боролись два голоса. Один, старый, привычный, шипел: «Ты — Снежная Королева, ты выше этого, ты не можешь променять лондонский туман на какую-то деревню, пахнущую маем и шашлыком, и рыжего нелепого кота». Голос этот был колючим, как крапива, и таким же жгучим — он жег изнутри, напоминал о долге, о репутации, о том, что белые кошки не падают так низко. А другой, новый, только что родившийся где-то в районе пушистого сердечка, мурлыкал: «А что такое родословная? Бумажка. А Лондон? Холодный, дождливый и мрачный. А здесь — сирень. И он. И тишина». И этот голос был мягким, как майский ветер, и ему хотелось верить, даже если верить было страшно. Его рыжая шерсть, немного взлохмаченная после похода за крапивой, касалась идеального белоснежного меха, и от этого было так легко и одновременно горько, ведь сейчас он здесь — где май, где любовь, где прохладный ночной воздух пахнет Мать-и-Мачехой, заветренным сыром и соседским шашлыком. А потом? На что готов пойти Пельмео, чтобы быть со своей Снежеттой? Сможет ли он оставить деревню, вольную жизнь, бросить все ради нее — эту крышу, этот двор, этого глупого пса Барбоса, который вечно лает не по делу? Ведь Снежинка никогда не сможет взглянуть любимому Драко в глаза и промяукать «я остаюсь в Широкой Щели». Она не может идти ва-банк, не может променять свою столичную светскую жизнь на деревню. В праве ли Снежная Королева требовать что-то от Пельменя? Но май нашептывал, что все возможно, что километры не смогут разрушить эту хрупкую влюбленность, стоит лишь поверить в это. И Снежинке отчаянно хотелось слушать май, а не свой разум. Потому что разум был старым, скучным и лондонским. А май был новым, свежим и щельным — пахнущим сиренью, свободой и опасной, головокружительной любовью. Пельмень, словно прочитав ее мысли, пододвинулся к ней чуть ближе, настолько, что их усы почти соприкоснулись. Его сердце, — за толстым, ой, вернее, теплым слоем драгоценного меха, — учащенно забилось. Он уже давно хотел прижаться к ней всем телом, вздохнуть полной грудью аромат ее белоснежной шерсти и медленно, очень медленно облизнуть ее прекрасные ушки. Ушки были маленькими, аккуратными, с нежной розовой кожей, которая просвечивала сквозь белую шерсть, и Пельмень уже представлял, какие они на вкус — чуть солоноватые, с оттенком лондонского дождя и дорогого кошачьего шампуня. Но он не двигался. Не потому что не хотел. Потому что боялся. Боялся до дрожи в задних лапах, до стука зубов, до того, что казалось — еще секунда, и он потеряет сознание от этого страха, смешанного с невероятным, нечеловеческим (некошачьим!) счастьем. Этот момент был слишком хрупким, слишком настоящим — таким, какие не повторяются дважды. Стоило дернуться чуть резче, чем нужно — и он рассыплется, как иней на солнце, оставив после себя только неловкость и пустоту. Пельмень сглотнул. Комок шерсти, кажется, вырос до размеров приличного ежика и теперь уверенно обосновался где-то в районе горла. Ежик был колючим, неповоротливым и, кажется, обзавелся собственным характером — он не собирался уходить, он хотел смотреть на то, что будет дальше. «Сейчас или никогда», — подумал кот. И Пельмень сделал то, на что не решался целый год, три месяца и двенадцать дней. Он медленно, очень медленно, наклонился и коснулся носом ее уха. Нос был влажным, холодным — от волнения у Пельменя всегда холодел нос, и он боялся, что это прикосновение покажется ей неприятным, но отступать было уже поздно. Снежинка вздрогнула. Но не отстранилась. — Пельмень… — выдохнула она, и в этом выдохе не было ни льда, ни холода. Одно только тепло — робкое, несмелое, но такое настоящее. Тепло, которое таяло на языке, как тот самый сыр, который они так и не доели. — Вы позволите? — прошептал он, замирая над ее белой шерстью. Снежинка не ответила. Вместо этого она сама чуть повернула голову, подставляя ему ухо — доверчиво, как котенок. И Пельмень, чувствуя, как где-то внутри ломается плотина, осторожно лизнул. Один раз. Самый краешек, едва-едва. Кончиком языка, проверяя, не исчезнет ли она, не растает ли, не превратится ли обратно в холодную, недосягаемую Снежную Королеву. Снежинка зажмурилась. Ее моторчик, до этого работавший на холостых оборотах, вдруг зарокотал — громко, довольно, требовательно. Она сама не заметила, как начала мурлыкать. И Пельмень продолжил. Он вылизывал ее уши — сначала одно, потом другое — и чувствовал, как она постепенно тает под его языком. Как ее тело, еще минуту назад напряженное и готовое к бегству, расслабляется, доверяется, отдается этому моменту. Муха, которая все это время сидела на трубе отвернулась, ей стало неловко. Снежинка открыла глаза, когда он нехотя оторвался от ее мягкой шерстки, и посмотрела на него. Взгляд ее был еще затуманенным, не до конца проснувшимся от этого сладкого забытья, и в этом взгляде было что-то настолько уязвимое, что Пельмень чуть не заплакал. В бездонных голубых глазах больше не было ни шторма, ни холода. Только тишина. И в этой тишине — решение. Решение, которое она приняла здесь и сейчас, глядя на рыжего кота, который только что вылизывал ей уши на крыше сарая под звездным небом. Она смотрела на него так, словно впервые по-настоящему видела: не неуклюжего рыжего кота с крапивными ожогами и странными подарками, а того самого, кто вылизывал чужие ночнушки и писал стихи только ради одного взгляда в ответ. Снежинка медленно наклонилась к нему. Она остановилась в миллиметре от Пельменя и на секунду замерла. А потом мягко, почти невесомо провела языком по рыжему меху от кончика уха и до самой щеки. — Снежинка… — выдохнул он, но голос предательски сорвался. Она не ответила. Только снова коснулась его — уже увереннее, теплее, как будто запоминая. И вот тогда все изменилось. Пельмень больше не думал. Не считал, не боялся, не проверял. Он просто подался вперед. И на этот раз их мордочки соприкоснулись уже не случайно. Не осторожно. А так, будто оба слишком долго ждали именно этого. Будто год, три месяца и двенадцать дней ожидания, надежды и страха сжались в один момент — в одно прикосновение, в один вздох. Это не было идеальным. Он чуть задел ее усами. Она на секунду потеряла ритм. Но все это было по-настоящему, правильно. И от этого захватывало дух так, что дышать становилось невозможно, и они дышали друг другом — втягивали воздух, смешанный с запахом майской сирени и чего-то нового, огромного, что родилось между ними прямо сейчас. Где-то внизу Барбос громко чихнул, радио внезапно заорало что-то про скидки на комбикорм. Но никто из них этого уже не заметил. Потому что мир, который еще минуту назад казался огромным, вдруг сузился до одного простого, невозможного факта: они больше не были по разные стороны. Они были вместе — на этой крыше, под этими звездами, в этом майском вечере, который, казалось, был создан только для них, и ничто — ни Лондон, ни расстояния, ни время — не могло этого изменить.