Мой прекрасный...

Живёт на белом свете молодой священник. Религиозные дела ему не по душе. Ибо считает он, что Господь наш Всемогущий находится у каждого в душе, а не в каменных стенах храма. Чужды, фальшивы службы и хор молитв. Бог услышит и беззвучную мольбу. И, поняв это, обитает бывший божий служитель в маленькой хижине у небольшой реки. Вокруг царит глубокая тишина лесной чащи, иногда нарушаемая щебетом птиц, стуком копыт и далёким рычанием диких зверей. Но нет страха в чистых помыслах. Верит он, что не коснётся беда его скромного пристанища, пока не будет того заслуживать. Благодарит всем существом за каждый день, что удалось прожить. За крошку хлеба. За каплю чистой, ледяной воды. За ветер ласковый и Солнце золотое, что прячется в тени зелёных листьев. За милые звуки маленьких зверят. И Жизнь, удивительно прекрасную. Ему спокойно и радостно здесь — в уединении, вдали от суеты. От лжи людской и алчности мирской. Свобода и покой — рай для него. *** Отец Илья бродит по лесу, слушая шёпот засыпающего леса. Солнце уходит за горизонт, бросая последние лучи сквозь густую листву. Священник заканчивает ежевечернюю прогулку. В руках он несёт корзину с собранными орехами, кореньями и ягодами. Ещё один благостный день подходит к концу. Но… Что это? Едва слышный жалобный писк привлекает внимание доброго сердца. Отшельник спешит на звук, ловко лавируя между деревьями. И замирает в лёгком недоумении. На одной из веток висит… крохотная летучая мышь. Закрывает лапками мордочку и… плачет? Заслышав шаги, животинка испуганно машет крыльями и валится кубарем на землю, зарываясь в опавшие листья. — Бедный малыш. Где же твоя мама? Ты потерялся? — мужчина аккуратно опускается на колени и осторожно протягивает руки к мышонку. — Не бойся, маленький. Я не причиню тебе вреда. Листва шуршит, и из неё выглядывают чёрные пуговки глаз. Они кажутся Илье чересчур осмысленными… Крошечное создание неуверенно семенит, волоча по земле правое крылышко, и боязливо подбирается к раскрытой широкой ладони. С секунду смотрит снизу вверх на человека, а затем храбро залезает, устраиваясь поудобнее. — Вот и славно! — бормочет отец Илья, направляясь домой. *** Первым делом священник решает накормить нежданного гостя. Греет молоко и бережно вливает по капельке в пасть пипеткой, поняв, что сам мышонок не справится. Осматривает сломанное крыло, причитая: — Как же ты так, малыш? — и накладывает фиксирующую повязку. Мышонок клюёт носом, едва не падая со стола на пол. После тёплого молока его клонит в сон. — Давай-ка спать, маленький. Утро вечера мудренее, — приговаривает отшельник, укладывая в корзинку, набитую сухой соломой. И сам ложится почивать. Утром мужчина просыпается от приятного аромата свежесваренного кофе. В голове сотни вопросов, но священник предпочитает не заострять на них внимание. Бесшумно крадётся на кухню и застывает, глядя во все глаза. — Ой, доброе утро! Я тут кофе сварил. И… ох, извините за мою бестактность. Но Вы спасли мне жизнь, я не мог не отблагодарить Вас. Или хотя бы попытаться, — красивый юноша стоит посреди кухни в фартуке на голое тело и, запинаясь и смущаясь, тараторит извинения, переминаясь с ноги на ногу. Правая рука всё ещё в повязке, вот только эта самая повязка бесцельно болтается на запястье, тогда как пострадавший резво жестикулирует всем собой. Илье хочется заорать от испуга, прогнать незваного наглеца подальше и больше не вспоминать эти лучистые карамельные глазёнки. Но он лишь успокаивающе улыбается. Идёт в комнату и роется в сундуке, находя там рубаху и штаны. Подходит к гостю, спокойно говоря: — Надеюсь, тебе здесь уютно, сын мой. Оденься, а то прохладно у меня. Позволь спросить, как зовут тебя? — Шейн..., — лепечет, принимая одежду. — Почему Вы так спокойны? — недоумевает он. — Неисповедимы пути Господни…, — отвечает с улыбкой отец Илья. — Одно знаю: здесь ты в безопасности, сын мой. У парня вопросов много, но он не смеет их задать. Лишь голову почтительно склоняет, пряча счастливую усмешку. *** Шейн быстро приживается в доме отшельника, оказываясь очень умным и хозяйственным парнем. Каждый день встречает вернувшегося с вечернего обхода мужчину горячим ужином, чашкой кофе и милым трёпом обо всём на свете. Каждый жестом выражает глубокую признательность. Каждым взглядом излучает свет, что отражается в лазурных глазах спасителя. В один прекрасный день Илья ловит себя на мысли, что больше не представляет свою жизнь без этого шкодливого солнышка, бессовестно таскающего орешки по ночам, кутающегося в длинные рясы и смеющегося над строгими замечаниями, показывая язык: — И что Вы мне сделаете? Сами же сказали, что здесь я в безопасности! Слово священнослужителя — клятва Богу. Наглый вампирёныш-перевёртыш. Любящий орешки... — Я думал, у меня мышонок, а ты, оказывается, бельчонок! — иногда смеётся отец Илья, ласково ероша волосы на затылке парнишки. Смотрящий на мир полными любви глазами. Днём улавливая редкие солнечные лучики, а ночью распугивая лесных обитателей дурашливыми выходками и звонким смехом... — У меня есть оберег. Он не позволит Солнцу кусать меня! — напоминает Шейн и скрывается из виду, убегая на поляну и до самого вечера теряясь в тёплых лучах Светила, листая страницы взятой у Ильи книги. И пьющий кровь лишь тогда, когда луна обнажает своё толстое пузико… *** Сегодняшний вечер неспокойный. Завывает ветер, трясутся кудрявые макушки деревьев, опавшая листва кружится в воздухе, создавая искрящийся разноцветный круговорот. И полная луна сияет зловещим серебристым светом сквозь пурпурную пелену облаков. Шейну тревожно. Он бежит в единственное место, где может почувствовать себя в безопасности. Защищённым от пугающей чуждости мира, от невыносимого голода, закручивающего в крутую спираль все мёртвые внутренности до страшной рвоты. Где можно и нужно помнить о том, что он — всего лишь прыщавый юнец. С тараканами в голове и скелетом в потёмках души, но… юнец. В окнах крохотного домика горит ласковый свет. Шейн на секунду останавливается перед дверью, завороженный мягким свечением, а затем тихо стучит, оповещая о своём возвращении. Улыбка отца Ильи — священный огонь. От неё хочется спрятать глаза и в то же время смотреть, не отрываясь. Она обжигает и даёт надежду. Проклинает и благословляет на вечную борьбу… — Привет, Шейн! Как прогулка? — священник поднимается навстречу, и взгляд его наполняется беспокойством. — Мне… страшно, отец! — тихо признаётся парнишка, робко проходя мимо мужчины. Садится за стол и смотрит на колышущейся огонёк свечи немигающим взглядом. Горбится, пряча глаза. Не хочет, чтобы Илья заметил, как тот смотрит на него.

Голодно… Отчаянно… Вожделенно…

Илья садится рядом. Обнимает за плечи, притягивая ближе к горячему телу. В последнее время этот жест — откровение. Безмолвное признание...

«Ты важен мне...»

— Расскажи, что тревожит тебя? — просит, нежно поглаживая спутанные ветром чёрные пряди. Шейна трясёт нещадно. Каждая клеточка тела трепещет от холода, продирающего до костей. Он шумно вздыхает воздух, впитывая аромат чужой крови, несущейся по живым венам. Отец Илья пахнет… Солнцем, свежестью чистой воды, лесной прохладой беззвёздной ночи. Хочется попробовать. Вкусить хотя бы капельку запретного… Юнец трётся носом о шею мужчины, остервенело цепляясь за ускользающие нити контроля. Но Зверь с каждой секундой сильнее подавляет волю, заставляя думать лишь о странном желании, постепенно оттесняющем голод. Шейн поднимает глаза, смотря прямо и остро. Взор удивительно ясен, только в темноте зрачков искрятся готовые полыхнуть испепеляющим пламенем угольки. — Позвольте мне показать Вам, отец. Насколько тяжёл мой грех…, — молвит неожиданно мягко. Больше не сопротивляется тьме, поглотившей сознание. Потому что она… не хочет убивать Илью. А хочет… Отец Илья красив, когда беззащитен. Не понимает, чего ждать. Вкусен неосознанный страх, сладко тайное наваждение. Не двигается с места, когда Шейн седлает колени. Не противится крепким объятиям, наверняка, до наливающихся синяков. Судорожно сглатывает вязкую слюну, зачарованно глядя на склонившегося к нему парня. Шейн касается приоткрытых губ мимолётно, поглаживая нежную кожу. Потом, осмелев, вжимается губами плотнее, целуя робко, неумело, едва не раня зубами. Но продолжая умолять ответить... — Шейн, что ты…, — священник тщетно старается не поддаваться околдовывающим поцелуям вампира. Но руки так правильно лежат на юношеской талии, а устам так приятно в плену девственной страсти. Не хочется, чтобы это кончалось... — Шейн, перестань…, — всё же предпринимает он попытку отступить… Зверь внутри ликует. Шейн чувствует власть над эмоциями Ильи, и она пьянит, подстёгивает дерзко заявить права на него. Парень с любопытством наблюдает, как нервно подрагивает кадык, сладко пульсирует венка на шее и глаза темнеют от плохо скрываемого желания. Тело не обманешь. Оно всё равно разрушит все данные душой обеты. Потому что… Зверь живёт в каждом, даже самом чистом человеке. — Вам нечего бояться, отец, — мягко мурлычет вампирёныш, покрывая быстрыми поцелуями распахнутую шею. — Мне не нужна кровь. Мне нужны… Вы… До этого момента Шейн не задумывается над тем, как отреагирует его тело. Он повинуется инстинктам. Но сейчас поражённо осознаёт, что не ощущает сумасшедшего контраста льда и пламени. Кожа пылает, дико жжёт человеческие ладони, ласкающие её. А в штанах становится безумно тесно, и юношу не покидает дрожащая нужда потереться о твёрдое бедро мужчины. Что он, собственно, и делает… — Шейн, нельзя! Нельзя нам! — Илья хрипит, а у самого стоит так крепко, что хоть жмурься до чёрных мушек. — Почему нельзя? — хихикает мальчишка, в открытую дразня поступательными движениями бёдер, медленно, с изяществом двигаясь на трясущихся коленях. — Я же сказал: мне страшно быть одному. Я нуждаюсь в Вас, отец Илья. Так сильно, что, если Вы откажете, то, скорее всего, это будет наша последняя встреча, — рычащий шёпот сводит с ума. Покрывает кожу мурашками, а лоб — испариной. — Вы же клялись перед Господом помогать нуждающимся! Помогите же мне! — Шейн готов заклинать. Он и сам не совсем понимает то, что испытывает. Но это… необходимо куда-то деть, иначе тело лопнет от звенящего напряжения. Юнец снова овладевает губами мужчины, на этот раз целуя глубоко, с интересом изучая языком ровные зубы, щекоча шершавое нёбо. Пока проворные руки пробираются под рясу, путаясь в рубашке, и очерчивают обнажённую кожу, наслаждаясь волнующей гладкостью. Ладонь ныряет ниже, аккуратно обхватывая внушительную выпуклость через плотную ткань штанов. — Вы так противитесь. Но так хотите этого. Не это ли грех — лицемерить перед Богом? — шепчет монстр, смотря прямо в глаза Божьему служителю. Илья сдаётся. Сам накрывает прохладные губы голодным поцелуем. Спускается к шее, вылизывая мягкими мазками, точно делая холодный глоток, от которого зависит чёртова Жизнь... Шейн откликается на прикосновения жаркими стонами, отдающимися вибрацией по разгорячённым телам. Зарывается лицом в русые кудри, жадно вздыхая пряный аромат и ощущая нежные поцелуи на шее и ключицах, постепенно становящиеся собственническими, оставляющими на золотистой коже засосы. Обнимает руками голову мужчины и прижимает теснее к груди, откидываясь назад. — Вы заставляете моё сердце биться! — оно бешено стучит в горле, хватая изнуряющими спазмами. — С Вами я начинаю жить! — признание слетает с губ нечаянно, но в нём таится правда, которую вампир ни с кем не сможет разделить. Только Илья даёт ему возможность испытать человеческие радости. Быть до дрожи слабым и напуганным. Желать тепла и распирающих грудную клетку эмоций. Стать для кого-то по-настоящему красивым. Единственным. Рубашка Шейна благополучно падает на пол. Как и ряса Ильи. Юнец с замиранием сердца развязывает крепкие узелки на рубашке мужчины, оголяя мускулистые плечи и пылко обласкивая их стремительными поцелуями. Пальцы спускаются ниже, бережно подцепляя шнурок на штанах и медленно теребя. Он не торопится. Смакует каждый миг, каждый несдержанный стон, каждое неосознанное движение сильных бёдер, подбрасывающих словно пушинку. Шейн любуется. Жаждет большего. Но хочет, чтобы происходящее стало особенным. И для него. И для Ильи. Шейн полностью раскрыт перед ним. Кожа горит, когда мужчина проводит ладонью по бёдрам, неспешно оглаживая и скользя на внутреннюю сторону. Юноша всё ещё сидит на коленях, но доверчиво раздвигает ноги шире, приглашая, зазывая: — Решайся! Не хочу больше ждать… — Ты уверен? — вопрошает священник. В глазах темно от накатывающего возбуждения. Всё-таки природа диктует свои правила, и многолетнее воздержание сказывается досадливым нетерпением. Гладит вампира сквозь намокшую ткань трусов и в последний раз предлагает прервать их безумный танец низким шёпотом: — Тебе хватит этого на сегодня? Шейн мало что соображает. Ноющая боль в паху занимает все разумные мысли. Поэтому, когда Илья охватывает своими длинными пальцами член, с силой проводя от основания до налитой кровью головки, он вскидывает бёдра в поисках грубого трения. — Хочу Вас… Сейчас… В себе! — с расстановкой проговаривает Шейн. — Пожалуйста! — выдыхает он в пересохшие от жара губы и впивается вылизывающим поцелуем, забирая нервные вдохи. С неохотой отрывается от Ильи лишь для того, чтобы выпутаться из мешающих брюк. Стоит перед ним — нагой, чистый, невинный. Ни капли смущения в подёрнутых алой пеленой глазах. Красуется, дразнит стройными бёдрами, улыбается похотливо, по-хищному. Подходит к кровати, падая на неё с поразительной грацией. Сгибает ноги в коленях. Приподнимается на локтях и смотрит с хитрым прищуром, томно закусив нижнюю губу.

Тёплый, нуждающийся, голодный. Как отказать? Как выдержать этот удушливый жар?...

Илье становится неловко. Не привык к такой доверчивой откровенности, поэтому густо краснеет, но по-прежнему не отводит очарованный взгляд. Отбрасывает ненужные куски одежды и садится рядом. Нависает над Шейном, снова увлекаясь его влажными губами. Тянется к прикроватной тумбочке, вынимая из ящика флакончик с маслом. — У тебя впервые? — тихо уточняет, попутно щедро смазывая пальцы. Шейн не ждёт подобного вопроса. Потому на несколько секунд впадает в ступор, непонимающе хлопая ресницами. К щекам приливает разогретая кровь, окрашивая их в ярко-розовый цвет. А потом усмехается. Зверь снова вступает в игру: — Вы у меня первый! — подтверждает догадки священника, любуясь румянцем и живым взглядом, в котором всколыхнулась ревность, а затем гордость. — Так что, позаботьтесь обо мне получше, — добавляет, ехидно подмигнув. Первый палец скользит без усилий. Движения Ильи неуверенные, даже робкие, когда он медленно толкается внутрь и тихонько проворачивает, входя на все три фаланги. Второй Шейн принимает со скрипом. Масло хлюпает, обжигает, капает на ягодицы и простынь, пока Илья пытается войти хотя бы на две фаланги. Мышцы вампира всё-таки сильные и упругие, сопротивляющиеся вторжению. Но желание мощнее. Поэтому Шейн заставляет себя расслабиться. Мышцы утрачивают хватку и пальцы свободно проникают дальше, принимаясь активно хозяйничать, раздвигаясь на манер ножниц. Кончики касаются клубка нервов глубоко внутри, и юнец громко стонет в ласкающие его губы, выгибаясь красивой дугой. На третий палец толкается сам, максимально расслабившись. Яростно, торопливо. Не отпускает дрожащих уст, выдыхая рваные вскрики. Обвивается вокруг огромного тела, повиснув на нём. Гневно шепчет на ухо: — Не хочу больше ждать. Возьмите меня или убейте! Отец Илья бесконечно чист в своих неистовых желаниях. Когда Шейн чувствует крупную головку, давящую на припухшие краешки входа, он задыхается от обволакивающего аромата возбуждения человека, что имеет нотки земельной свежести, грубой древесной коры и терпких лесных ягод. Этот запах кружит голову, под языком страшно зудит, побуждая выпустить жало и впиться в гостеприимно раскрытую шею, дабы утолить скручивающий всё нутро голод. Но Шейн не позволит Зверю взять над собой контроль. Он намерен насладиться моментом единения с человеком, который заменил ему весь мир. Илья — замечательный друг, понимающий брат и… просто… Дорог… До звёзд перед глазами. До трепета мёртвого сердца. До бушующего огня по остывшим венам. Когда мужчина входит полностью, юноша крепко обнимает его, пытаясь унять обоюдную дрожь. Оба тяжело вздыхают спёртый воздух, привыкая к новым ощущениям. Человек утыкается лбом в шею вампира, усмехаясь, нежно водит по ней губами, чувствуя на кончиках рваный пульс. — Мой прекрасный… Первый толчок осторожный. Шейн сжимает ногами талию Ильи, пятками упираясь в твёрдые ягодицы. Поощряя не церемониться с ним. И Илья слушается, постепенно ускоряясь и подбирая правильный угол. Ловит протяжный стон страстным поцелуем, руками удерживая выгнувшееся от вспышки удовольствия юное тело. Удары становятся размашистее, стоны и крики сливаются в одну дивную симфонию, разнёсшуюся по всему домику.

То была страсть, истинная, непогрешимая. То было единство одиноких душ.

Шейн теряется в жарком мареве. Лихо подмахивает сильным толчкам внутри, отзывается на жалящие прикосновения криками, а на похвалу — жадными поцелуями. Он чувствует, что на грани. Рука дёргается к болящему члену, желая немного приласкать пылающую плоть. Но его опережает рука Ильи, обвившая ствол цепким захватом. — Кончишь вместе со мной, мышонок! — рычит он, и жёстко ласкает в такт своим грубым толчкам, рисуя причудливые узоры на венах. Оргазм поражает слепящей молнией, окропляя сплетённые любовью тела сотней сверкающих импульсов, прошедших мелкой дрожью. Кончая, Шейн не сдерживается и слизывает каплю выступившей крови на прикушенных губах Ильи. Пробует на вкус мечту... — Вы... греховно вкусны..., — выпаливает как на духу и жмурится, ожидая... — Мой очаровательный мышонок не упустит шанс ещё раз испробовать заветную сладость, м? — ласково смеётся Илья, не спеша покидать разнеженное тело и слушая, как потихоньку затихает чужое сердце, опять обращаясь в камень. — Хотел моё сердце? Дарю на хранение. Береги его, мой прекрасный. Шейн не может и слова вымолвить. Кажется, себя позабыл. Но только не сказанное Ильёй. Молча обнимает притихшего человека. Взволнованно выцеловывает слова на взмокшем лбу, низко урча. Слова, что вслух сказать так страшно... Слова, что мёртвую душу пробуждают... Слова, что произносятся один раз в жизни.... И остаются в поцелуе обещанием... Беречь. Ценить. И Жизнь отдать, не жалея ни минуты... — «Я люблю тебя до полной луны. А после буду любить до конца Вселенной...»