Ересь Чародейства (Warhammer + WinX)

Комната Мирты в общежитии Алфеи была крошечной — такой, что, если раскинуть руки, можно было коснуться пальцами противоположных стен. Но Мирта любила эту тесноту. Она давала иллюзию уюта, защищённости, словно мир за пределами этих четырёх стен был чем-то необязательным, почти нереальным. Сейчас эта иллюзия трещала по швам. Мирта сидела на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела в окно. Там, за стеклом, сгущались сумерки, и в их серой мути тонули очертания знакомых башен и деревьев. Обычно в это время она слышала смех, обрывки разговоров, шарканье тапочек по коридору — звуки живой, дышащей школы. Сейчас было тихо. Так тихо, что она слышала, как скрипят половицы под чьими-то осторожными шагами этажом выше, и как ветер, заблудившийся в вентиляционной шахте, выводит свою бесконечную, тоскливую мелодию. Люси, её соседка, лежала на своей кровати, уткнувшись лицом в подушку. Её плечи вздрагивали — не то от плача, не то от озноба, хотя в комнате было тепло. Мирта хотела подойти, обнять, сказать что-нибудь утешительное, но слова застревали в горле. Что тут скажешь? «Всё будет хорошо»? Ложь. «Мы справимся»? Громкие слова, за которыми нет ничего, кроме отчаяния. «Винкс нас защитят»? Возможно. Но даже Винкс сегодня выглядели так, словно впервые в жизни столкнулись с чем-то, что больше их самих. Из коридора донёсся приглушённый голос. Кто-то из старшекурсниц, кажется, фея из группы Стеллы, говорила торопливо, сбивчиво, и её слова, искажённые расстоянием и стенами, долетали до Мирты обрывками: — ...оружие, которое разрывает камень в пыль... я сама видела... и они даже не люди, они как машины, только живые... говорят, они сжигают ведьм целыми планетами... и у них есть бог, который пьёт души... Мирта зажмурилась. Она не хотела это слышать. Но голос звучал снова и снова, и каждое слово, как капля кислоты, прожигало дыру в её хрупкой броне спокойствия. Она знала, что слухи — это всего лишь слухи. Что страх рождает чудовищ куда более страшных, чем реальность. Но сегодня утром она видела этих... Сестёр. Видела их броню, их оружие, их лица — или, вернее, отсутствие лиц, скрытых шлемами. И от этого зрелища внутри что-то оборвалось, как струна, натянутая слишком сильно. Люси перестала дрожать и повернулась к Мирте. Её лицо было красным от слёз, глаза опухли, а на щеке отпечатался узор подушки. Она выглядела как маленький, испуганный зверёк, загнанный в угол. — Мирта, — прошептала она, и её голос был тонким, как паутинка, — это правда? Нас всех убьют? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и липкий, как предгрозовая духота. Мирта смотрела на Люси и чувствовала, как внутри неё борются два желания: соврать, успокоить, сказать, что всё это глупости, и промолчать, потому что любая ложь сейчас была бы предательством. Она выбрала третье. — Я не знаю, — сказала она честно. — Я не знаю, Люси. Но я знаю, что Винкс там, наверху, сейчас думают о том же, о чём и мы. И они не сдадутся. Они никогда не сдаются. Люси всхлипнула и снова уткнулась в подушку. Мирта отвернулась к окну. В стекле отражалось её собственное лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с застывшим выражением, которое она не узнавала. Когда она успела стать такой? Ещё вчера она смеялась над шутками подруг, строила планы на выходные, мечтала о том, как однажды станет такой же сильной, как Винкс. А сегодня её мир сжался до размеров этой комнаты, до размеров собственного страха, который пульсировал где-то в животе, как второе сердце. Где-то вдалеке, за стенами Алфеи, раздался низкий, утробный звук — не то гром, не то отзвук далёкого взрыва. Мирта вздрогнула. Люси вжалась в кровать. А из коридора донёсся новый обрывок разговора, на этот раз — более тихий, почти интимный: — ...говорят, Блум заключила сделку с их главной. Что она сдастся, чтобы спасти нас. И что завтра утром её увезут на их корабль, и мы больше никогда её не увидим... Мирта закусила губу до боли. Кровь, солёная и горячая, наполнила рот. Она не знала, правда ли это. Не знала, можно ли верить слухам, рождённым в панике. Но в одном она была уверена: что бы ни случилось завтра, сегодня она не будет сидеть сложа руки. Она встала с кровати, подошла к двери и выглянула в коридор. Там, у стены, сидели несколько младшекурсниц. Они жались друг к другу, как птенцы в гнезде, и их лица, освещённые тусклым светом магических светильников, были полны того же страха, что и у Люси. Мирта смотрела на них и вдруг поняла: она больше не имеет права бояться. Не сейчас. Не когда те, кто слабее неё, ищут хоть какую-то опору. — Эй, — сказала она, и её голос прозвучал неожиданно твёрдо. — А ну, хватит сырости. Давайте лучше чай сделаем. У меня в тумбочке есть печенье, которое Флора привезла из Лимфии. Говорят, оно из лепестков лунных цветов. Вкус — на любителя, но зато успокаивает лучше любого заклинания. Девочки подняли головы. В их глазах мелькнуло что-то похожее на надежду — слабое, робкое, но всё-таки надежду. Мирта улыбнулась, хотя улыбка далась ей с трудом. Она не знала, что будет завтра. Не знала, увидят ли они ещё когда-нибудь рассвет без страха. Но сегодня, здесь и сейчас, она могла сделать только одно: быть для них тем, кем для неё самой всегда были Винкс. Маленьким огоньком в темноте. Крошечной точкой опоры в мире, который сошёл с ума. И пусть завтра принесёт что угодно. Сегодня они будут пить чай. И это было их маленькой, личной победой над Тьмой, которая ещё даже не началась. Общая комната младших курсов располагалась в цокольном этаже восточного крыла и представляла собой помещение, которое архитектор явно задумывал как уютную гостиную, но которое стараниями нескольких поколений учениц превратилось в нечто среднее между складом ненужных вещей, импровизированным театром и полем битвы за единственное работающее кресло. Сейчас, впрочем, никто не сражался за кресло. Девочки сидели на полу, на подоконниках, на составленных вместе пуфах — кто где нашёл место, — и молчали. Молчание было густым, вязким, как кисель, который подавали в столовой по четвергам и который никто не любил. Мирта сидела в углу, на старом сундуке, обитом потрескавшейся кожей. Рядом с ней пристроилась Люси, всё ещё шмыгающая носом, но уже не плачущая — слёзы кончились, осталась только опустошённость. Остальные девочки — человек пятнадцать, от первокурсниц до третьего года обучения — расположились полукругом, и в их глазах читался один и тот же немой вопрос: что делать? Мирта не знала ответа. Она вообще не была уверена, что кто-то в этой комнате знает. Даже Винкс, наверное, сейчас ломали голову над тем же самым вопросом, только на другом уровне — с большими ставками и большей ответственностью. Тишину нарушила Амарил. Она вошла в комнату не как обычно — не впорхнула, рассыпая вокруг себя звёздную пыльцу и улыбки. Она вошла медленно, почти торжественно, и её лицо, обычно сияющее мягким серебристым светом, было бледным и сосредоточенным. Амарил была феей звёздного света — дар редкий, почти уникальный, позволявший ей черпать силу из самих небесных светил. На младших курсах её уважали и немного побаивались: она была старше большинства, умнее и, что греха таить, красивее. Сейчас эта красота казалась холодной, как свет далёкой звезды, до которой лететь тысячи лет. — Я слушала, о чём вы говорите, — произнесла Амарил, останавливаясь в центре комнаты. Её голос, обычно мелодичный, звучал резко, почти металлически. — Вернее, о чём вы молчите. Вы боитесь. Все вы. И это нормально. Я тоже боюсь. По комнате пробежал шепоток — не то удивления, не то облегчения. Если уж Амарил, всегда такая уверенная, признаётся в страхе, значит, бояться не стыдно. Мирта нахмурилась. Ей не понравилось, как прозвучали эти слова. Слишком гладко. Слишком... постановочно. — Но страх, — продолжила Амарил, и её глаза обвели собравшихся, задерживаясь на каждой на долю секунды, — страх бывает разный. Есть страх, который парализует. Есть страх, который заставляет бежать. А есть страх, который... открывает глаза. Она сделала паузу, и Мирта вдруг поняла, что Амарил репетировала эту речь. Возможно, не вслух, но в голове — точно. Каждое слово было отточено, каждый жест продуман. Это не было импровизацией испуганной девушки. Это была речь человека, который уже принял решение и теперь пытался склонить других к тому же. — Я много думала, — сказала Амарил, и её голос стал тише, доверительнее, — о том, что произошло сегодня утром. Об этих... Сестрах. О том, что они говорили. И знаете, что я поняла? Они не враги нам. Не в том смысле, в каком мы привыкли думать о врагах. Они не демоны. Не чудовища. Они — люди. Такие же, как мы, только... другие. Они пришли из мира, где магия считается злом. Где таких, как мы, уничтожают без суда и следствия. И они искренне верят, что творят добро. Она обвела взглядом комнату, и Мирта увидела, как несколько девочек неуверенно закивали. Амарил говорила разумные вещи. Слишком разумные. Слишком... удобные для того, чтобы оправдать то, что она собиралась предложить. — И я подумала, — Амарил опустила глаза, словно ей было стыдно за свои слова, хотя Мирта готова была поклясться, что этот жест тоже был отрепетирован, — может быть, нам не стоит сражаться? Может быть, если мы выйдем к ним и покажем, что мы не мутанты, не чудовища, а просто... девочки, которые родились с необычным даром... может быть, они поймут? Может быть, они пощадят нас? Тишина, наступившая после этих слов, была другой. Не той, что раньше, — испуганной, подавленной. Эта тишина была наэлектризованной, как воздух перед грозой. Мирта чувствовала, как внутри неё поднимается волна — не страха, нет. Гнева. Чистого, холодного гнева, который она редко испытывала и которого немного боялась. Она встала. Сундук под ней скрипнул, и этот звук в тишине прозвучал как выстрел. — Поняли? — переспросила она, и её голос дрожал, но не от страха — от ярости. — Пощадили? Ты предлагаешь нам сдаться? Просто выйти к ним, поднять руки и сказать: «Простите, что мы феи, мы больше не будем»? Амарил подняла глаза. В них мелькнуло что-то похожее на раздражение — тень, промелькнувшая и исчезнувшая. — Я предлагаю не умирать, — сказала она ровно. — Я предлагаю не обрекать на смерть всех, кто не может сражаться. Посмотри вокруг, Мирта. Посмотри на этих девочек. — Она обвела рукой комнату. — Сколько из них способны выставить полноценный щит? Сколько из них умеют атаковать? Мы — младшие курсы. Нас не учили воевать. Нас учили зажигать свечи и выращивать цветы. Если начнётся бой, мы погибнем первыми. И не героически — просто погибнем, как трава под колёсами телеги. А если мы выйдем и покажем, что не хотим воевать, у нас есть шанс. Пусть маленький, призрачный, но шанс. — Шанс на что? — Мирта сделала шаг вперёд. — На то, что нас запрут в клетки? На то, что нас увезут на их корабль и превратят в... в кого они там превращают псайкеров? Ты слышала, что о них говорят. Они не ведут переговоров. Они не идут на компромиссы. Они верят, что мы — зло. А со злом не договариваются. Его уничтожают. По комнате пробежал ропот. Девочки переглядывались, и Мирта видела, как в их глазах борются страх и надежда. Амарил предлагала простой выход — сдаться, переложить ответственность на взрослых, на Сестёр, на судьбу. Мирта предлагала сложное — верить, сопротивляться, рисковать. И она знала, что в споре между простым и сложным чаще побеждает простое. Но не сегодня. Не сейчас. — А ты помнишь, что было в прошлом году? — спросила она, и её голос стал тише, но твёрже. — Когда Трикс захватили Облачную Башню? Когда они хотели украсть Огонь Дракона? Мы все тогда боялись. И младшие курсы, и старшие. Но Винкс не сдались. Они пошли в бой, хотя враг был сильнее. И они победили. Не потому, что были сильнее. А потому, что они верили. Верили в себя, в свой мир, в то, что добро сильнее зла. И если мы сейчас сдадимся, мы предадим эту веру. Мы скажем, что всё, чему нас учили, — ложь. Что магия — это проклятие. Что мы должны стыдиться того, кто мы есть. Амарил покачала головой. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах появился холодный блеск — так блестит лёд под солнцем, красивый и опасный. — Ты говоришь красиво, Мирта, — сказала она. — Очень красиво. Как в сказках, которые нам читали в детстве. Но это не сказка. Это реальность. И в реальности герои умирают. А те, кто выживает, часто жалеют, что не выбрали другой путь. — Может быть, — ответила Мирта. — Но я лучше умру, зная, что пыталась защитить свой дом, чем буду жить, зная, что предала его. В комнате стало очень тихо. Слышно было только, как где-то вдалеке, за стенами Алфеи, завывает ветер, запутавшийся в кронах деревьев. Девочки смотрели на Мирту и Амарил, и в их глазах читалось смятение. Два пути. Две правды. И никто не знал, какая из них верная. Амарил первой нарушила молчание. Она улыбнулась — грустно, почти извиняюще. — Ты смелая, Мирта, — сказала она. — Я всегда тебе завидовала. Твоей вере. Твоей... чистоте. Но я не такая. Я вижу звёзды, и они говорят мне, что этот бой мы не выиграем. Может быть, позже. Может быть, когда придёт подмога. Но не сейчас. Не завтра. И я не хочу умирать завтра. Она повернулась и пошла к двери. У порога остановилась и, не оборачиваясь, добавила: — Я не призываю никого идти за мной. Я просто сказала то, что думаю. А вы... вы решайте сами. У каждого своя правда. И своя цена за неё. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком. Мирта осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как колотится сердце и как дрожат колени. Она не знала, победила она или проиграла. Не знала, сколько девочек сейчас думают о словах Амарил и сколько — о её собственных. Она знала только одно: она сделала выбор. И теперь этот выбор будет определять всё, что случится дальше. Люси подошла к ней сзади и тихо взяла за руку. Мирта сжала её пальцы в ответ. Они стояли так вдвоём — две маленькие феи в огромном, испуганном мире, — и молчали. А за окном, в сгущающейся тьме, мигали далёкие костры Сестёр Битвы, похожие на злые, недобрые звёзды. Коридор общежития младших курсов был узким и длинным, как кишка, и таким же извилистым. Архитектор Алфеи то ли страдал болезненной любовью к лабиринтам, то ли искренне верил, что запутанные переходы способствуют развитию магического мышления. Как бы то ни было, именно в этом коридоре, освещённом редкими магическими светильниками, которые сейчас, в час всеобщего страха, горели вполнакала, и разыгралась сцена, которую Мирта запомнит на всю жизнь. Она вышла из общей комнаты через несколько минут после ухода Амарил. Внутри всё ещё клокотал гнев — тот самый, холодный и чистый, который она испытала, слушая речи о капитуляции. Ей нужно было проветриться, прийти в себя, может быть, даже найти кого-то из старших и рассказать о том, что произошло. Но судьба — или случай, или чья-то злая воля — распорядилась иначе. Амарил стояла у окна в конце коридора, глядя на темнеющее небо. Её силуэт, подсвеченный тусклым сиянием далёких звёзд, казался вырезанным из чёрной бумаги — тонкий, хрупкий, почти невесомый. Она не обернулась на шаги Мирты, но та знала, что Амарил её слышит. Феи звёздного света обладали особым чутьём — они чувствовали движение за спиной, как пауки чувствуют дрожание паутины. Мирта хотела пройти мимо. Честное слово, хотела. Но что-то остановило её. Может быть, незаконченность их спора. Может быть, желание понять — не переубедить, а именно понять, — почему Амарил, всегда такая гордая, такая уверенная в себе, вдруг заговорила о сдаче. Она уже открыла рот, чтобы задать этот вопрос, когда услышала шаги. Это были не шаги младшекурсницы. Те звучали иначе — робко, неуверенно, с частыми остановками. Эти шаги были чёткими, быстрыми, почти агрессивными. Так ходит человек, который точно знает, куда и зачем идёт, и не собирается ни перед кем отчитываться. Мирта узнала эту походку раньше, чем увидела лицо. Стелла появилась из-за поворота, и коридор словно осветился. Даже в простом домашнем халате — правда, шёлковом, с вышивкой золотыми нитями, — даже без макияжа и без укладки, она излучала то особое сияние, которое было не столько магией, сколько свойством личности. Принцесса Солярии не умела быть незаметной. Она вообще не понимала, зачем это может кому-то понадобиться. Но сегодня в её сиянии было что-то надломленное. Мирта заметила это сразу — слишком бледное лицо, слишком тёмные круги под глазами, слишком резкие движения. Стелла была не в себе. И это пугало больше, чем любые речи Амарил. — Я слышала, — сказала Стелла, останавливаясь в нескольких шагах от них. Её голос, обычно звонкий и капризный, звучал глухо, как колокол, по которому ударили не языком, а кулаком. — Я слышала, о чём вы говорили в общей комнате. Стены здесь тонкие. А у меня хороший слух. Амарил медленно повернулась. Её лицо было спокойным, почти безмятежным, но Мирта видела, как напряглись её плечи и как пальцы сжались в кулаки, скрытые складками мантии. Она боялась. Боялась, но не показывала этого — то ли из гордости, то ли из понимания, что показывать страх перед Стеллой означало бы признать своё поражение. — Я не говорила ничего такого, чего не думаю, — произнесла Амарил ровно. — И я имею право на своё мнение. Даже если оно не совпадает с мнением Винкс. Стелла усмехнулась. Это была невесёлая усмешка — кривая, как шрам. — Право на мнение? — переспросила она. — Конечно, имеешь. У нас в Алфее демократия, разве ты не знала? Каждая фея имеет право думать что хочет. Даже если её мысли — это трусость, прикрытая красивыми словами о разумности. Амарил вспыхнула. Звёздная пыльца, обычно мягко мерцавшая вокруг неё, заискрилась ярче, почти агрессивно. — Трусость? — её голос дрогнул. — Ты называешь это трусостью? А что предлагаешь ты? Умереть красиво? Чтобы потом о нас слагали баллады? Мне не нужны баллады, Стелла. Мне нужна жизнь. Моя и тех девочек, которые сейчас дрожат в своих комнатах и молятся, чтобы утром всё закончилось. Им не нужны герои. Им нужно, чтобы кто-то сказал, что есть другой путь. Не через смерть. Стелла сделала шаг вперёд. Её глаза, обычно сияющие золотом, сейчас потемнели, как небо перед грозой. — Другой путь? — повторила она, и каждое слово падало, как камень. — Ты хоть понимаешь, что они сделают с тобой, если ты выйдешь к ним и скажешь: «Я сдаюсь»? Они наденут на тебя ошейник. Такой же, какой носят их псайкеры — существа, которых они считают опасными и которых держат на цепи, как бешеных собак. Они вырвут твою магию с корнем. Не заблокируют — вырвут. Ты перестанешь быть феей. Ты перестанешь быть собой. Ты станешь пустой оболочкой, которую будут возить с планеты на планету и показывать как пример «исправившейся еретички». И это в лучшем случае. В худшем — тебя просто убьют, потому что ты слишком опасна, чтобы оставлять в живых. Амарил побледнела. Мирта видела, как слова Стеллы достигают цели — как они проникают под кожу, впиваются в сознание, заставляя сомневаться. Но Амарил была упряма. Упрямство вообще было её главной чертой — тем, что помогало ей выживать в мире, где звёздный свет считался слишком холодным и далёким, чтобы согревать. — Откуда ты знаешь? — спросила она тихо. — Откуда ты знаешь, что они сделают? Ты говорила с ними? Или ты просто повторяешь то, что слышала от других? Стелла замерла. Мирта увидела, как на её лице промелькнуло выражение, которого она никак не ожидала увидеть у принцессы Солярии. Боль. Настоящая, живая боль, не прикрытая ни макияжем, ни королевской выдержкой. — Я знаю, — сказала Стелла, и её голос стал тихим, почти шёпотом, — потому что я видела их глаза. Я стояла в двадцати метрах от их Канониссы и смотрела, как она смотрит на Блум. В её глазах не было ненависти. Не было злобы. Там было... сожаление. Как будто она смотрела на что-то красивое, но обречённое. Как будто она уже знала, что это красивое будет уничтожено, и ей было жаль, но она ничего не могла с этим поделать. Понимаешь? Она не хотела нас убивать. Она считала это необходимым. Как врачи считают необходимым отрезать гниющую конечность, чтобы спасти тело. Мы для неё — гниющая конечность. И она отрежет нас без колебаний. Не потому, что злая. Потому, что верит. Она замолчала. Тишина в коридоре стала такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. Мирта переводила взгляд с Амарил на Стеллу и обратно, чувствуя себя зрителем в театре, где разыгрывается пьеса, финал которой не написан. Амарил медленно покачала головой. — Ты говоришь красиво, — сказала она. — Очень красиво. Но твои слова ничего не меняют. Если то, что ты говоришь, правда, — тем более. Если они настолько сильны, если они настолько убеждены в своей правоте, то у нас нет шансов в бою. Сражаться — значит умереть. Сдаться — значит, возможно, выжить. Я выбираю «возможно». — Ты выбираешь предательство, — отрезала Стелла. — Ты выбираешь предать всё, чему нас учили. Всю историю Алфеи. Память о тех, кто защищал этот мир до нас. — Я выбираю жизнь, — тихо ответила Амарил. — Мою и тех, кто пойдёт за мной. И я не считаю это предательством. Я считаю это... другим видом смелости. Смелостью признать, что мы не всесильны. Что иногда единственный способ победить — это не играть в игру, в которой ты заведомо проиграешь. Что-то в лице Стеллы дрогнуло. Мирта увидела, как её глаза расширились, как губы сжались в тонкую линию, как пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Она узнала эти признаки. Так выглядит человек, который долго сдерживался, но больше не может. Так выглядит плотина перед прорывом. — Не играть? — голос Стеллы сорвался на крик. — Ты предлагаешь не играть?! Да ты хоть понимаешь, что они уже играют?! Они играют нашими страхами, нашими сомнениями, нашими надеждами! И ты, ты, — она ткнула пальцем в сторону Амарил, — ты подыгрываешь им! Ты делаешь их работу за них! Сеешь раскол, пока они сидят в своём лагере и молятся своему мёртвому богу! И в этот момент случилось то, чего никто не ожидал. Рука Стеллы, всё ещё вытянутая в обвинительном жесте, вдруг засветилась. Не мягким, золотистым светом, который она использовала для иллюзий и утренних комплиментов. Нет — это был резкий, ослепительно-белый свет, похожий на вспышку магния. Он вырвался из её ладони неконтролируемым импульсом, ударил в стену рядом с Амарил, и та отшатнулась, закрывая лицо руками. Вспышка длилась долю секунды, но Мирте показалось, что прошла вечность. Она видела, как Амарил вжимается в стену, как её звёздная пыльца гаснет, словно задутая свеча, как в её глазах — впервые за весь вечер — появляется настоящий, неприкрытый страх. Видела, как сама Стелла застывает с вытянутой рукой, глядя на свою ладонь с ужасом и недоумением, словно эта ладонь принадлежала не ей, а какому-то чужому, опасному существу. А потом Мирта посмотрела в глаза Стеллы. И то, что она там увидела, заставило её забыть о собственном страхе. В глазах принцессы Солярии, всегда таких уверенных, таких сияющих, таких... королевских, не было гнева. Не было ярости. Не было даже того холодного превосходства, с которым она только что осаждала Амарил. Там был только страх. Чистый, животный, детский страх — страх существа, которое вдруг осознало, что не контролирует собственное тело, собственную магию, собственную судьбу. Страх человека, который только что едва не покалечил другого человека — и понял, что мог сделать это с той же лёгкостью, с какой зажигал свечи или сушил волосы. Стелла медленно опустила руку. Её пальцы дрожали. — Я... — начала она, но голос сорвался. — Я не хотела. Я не... Она не закончила. Развернулась и быстрым шагом, почти бегом, скрылась за поворотом. Её шаги — быстрые, неровные, совсем не похожие на ту уверенную поступь, с которой она появилась здесь несколько минут назад, — затихли в глубине коридора. Амарил медленно отлепилась от стены. Её лицо было белым как мел, но в глазах, когда она посмотрела на Мирту, читалось не торжество, не злорадство, а что-то похожее на понимание. — Видишь? — тихо сказала она. — Даже Винкс боятся. Даже они не контролируют свою силу. А мы... мы всего лишь младшие курсы. Что мы можем против тех, кто пришёл нас уничтожить? Она повернулась и пошла прочь — в противоположную от Стеллы сторону. Её шаги были тихими, почти неслышными, и в этой тишине Мирте почудилась обречённость. Она осталась одна в пустом коридоре. Светильники мерцали, бросая на стены дрожащие тени. Где-то вдалеке, за стенами Алфеи, выл ветер, и в этом вое слышалось что-то древнее, тоскливое, почти человеческое. Мирта стояла, прислонившись к холодной стене, и думала о том, что увидела. Страх в глазах Стеллы. Не гнев, не ярость, не желание наказать. Страх. Тот же самый страх, который она видела в глазах Люси, в глазах девочек в общей комнате, в собственных глазах, когда смотрела в зеркало. Страх, который объединял их всех — и младших, и старших, и Винкс, и тех, кто ещё не решил, на чьей он стороне. И от этого понимания ей стало одновременно и легче, и тяжелее. Легче — потому что она поняла: Винкс не всемогущи. Они такие же, как все. Они боятся, ошибаются, теряют контроль. Тяжелее — потому что если даже они боятся, то на что надеяться остальным? Она медленно побрела обратно в общую комнату. Нужно было проверить, как там Люси. Нужно было сделать вид, что ничего не случилось. Нужно было продолжать жить — хотя бы до рассвета. А где-то в глубине коридора, за поворотом, Стелла сидела на холодном полу, обхватив колени руками, и беззвучно плакала. Не потому, что ей было жаль себя. Потому, что она впервые в жизни поняла: её свет, которым она так гордилась, может не только освещать, но и ослеплять. Может не только согревать, но и обжигать. И это знание было страшнее любых Сестёр Битвы, страшнее любых ошейников для псайкеров, страшнее самой смерти. Потому что оно означало, что она больше не может доверять самой себе.