Ересь Чародейства (Warhammer + WinX)

Палатка Хоспитальер была наспех развернута в сотне метров от разбитого корабля, там, где земля была относительно ровной, а ветви деревьев давали хоть какую-то защиту от ветра, гулявшего по поляне. Внутри пахло кровью, антисептиком и ладаном — смесь, ставшая для Амалии за тридцать лет службы такой же привычной, как запах утреннего кофе для гражданских. Она не морщилась, не отворачивалась — просто принимала этот запах как данность, как неизбежное сопровождение любой кампании. Раненые лежали в два ряда на импровизированных носилках, собранных из обломков корабельной обшивки и пропитанной кровью ткани. Аварийное освещение, работавшее от переносного генератора, заливало палатку мертвенным белым светом, в котором лица Сестер казались вырезанными из воска — бледные, застывшие, с темными провалами глаз. Кто-то стонал, кто-то молчал, стиснув зубы, кто-то шептал молитвы — одни и те же слова, повторяемые снова и снова, как заклинание, способное отогнать боль. Амалия вошла в палатку, откинув полог, и на мгновение замерла у входа, давая глазам привыкнуть к резкому свету. Ее взгляд скользнул по рядам раненых, выхватывая детали: вот Сестра Марцелла, все еще без сознания, с залитым кровью лицом и неестественно вывернутой рукой. Вот Сестра Антония — она была в сознании, но ее глаза, устремленные в брезентовый потолок, были пусты, а губы беззвучно шевелились. А вот — Амалия заставила себя смотреть — тело Сестры Клариссы, накрытое окровавленным плащом. Его положили отдельно, у дальней стенки, и кто-то уже зажег возле него тонкую свечу — единственный источник теплого, живого света в этом царстве боли. Хоспитальер Веритас стояла на коленях возле Сестры Антонии. Ее руки, по локоть в крови, двигались с отточенной механической точностью — она меняла повязку на открытом переломе бедра, и каждое ее движение было выверено до миллиметра. Лицо Веритас, скрытое полупрозрачным забралом облегченного шлема, было сосредоточенным, но не напряженным — так выглядит человек, который делает свою работу, не позволяя эмоциям вмешиваться в процесс. — Докладывай, — коротко приказала Амалия, подходя ближе. Веритас не подняла головы, не прекратила работать. Ее голос, приглушенный забралом, звучал ровно, почти монотонно — так диктуют сводки погоды или зачитывают списки погибших. — Двенадцать раненых, Канонисса. Четверо тяжелых. Сестра Марцелла — черепно-мозговая травма, внутреннее кровотечение, без сознания. Прогноз неблагоприятный. Сестра Антония — открытый перелом бедренной кости, ожоги второй степени на правой стороне тела. Если не начнется заражение, выживет, но потребуется минимум месяц реабилитации и аугметика. Сестра Ингрид — осколочное ранение брюшной полости, я остановила кровотечение, но есть риск перитонита. Нужны антибиотики широкого спектра. Сестра Грета — множественные ушибы и сотрясение, но в сознании, рвется в строй. Она сделала паузу, и ее руки на мгновение замерли. Амалия видела, как пальцы Веритас, сжимавшие бинт, чуть дрогнули. — У нас заканчиваются обезболивающие, — сказала Хоспитальер, и в ее голосе впервые прорезалось что-то живое. — Морфий почти на исходе. Местные анестетики тоже. Я могу оперировать без них, но Сестры будут чувствовать каждый разрез. Каждый шов. Это... жестоко. Амалия смотрела на Веритас и молчала. Она знала, чего стоит этой женщине признание в нехватке ресурсов. Хоспитальер Ордена Священной Розы славились тем, что могли вытаскивать Сестер с того света, используя лишь молитвы и подручные средства. Но даже у молитв есть предел. Даже вера не может заменить лекарства, когда дело касается разорванных тканей и раздробленных костей. — Экономь то, что есть, — сказала она наконец. — Тяжелым — минимальные дозы, только чтобы не умереть от болевого шока. Легким — ничего. Император дарует им силу терпеть. Веритас подняла голову. Сквозь полупрозрачное забрало Амалия видела ее глаза — усталые, покрасневшие, но сухие. Сестры Битвы не плачут. Даже когда хочется. — А молитвы? — спросила Веритас. — Болеутоляющие литании? Они не заменят морфий, но... помогут отвлечься. Сосредоточиться на вере, а не на боли. Амалия кивнула. — Используй. Это лучше, чем ничего. И еще, — она обвела взглядом палатку, — подготовь отчет о состоянии каждой Сестры. Я должна знать, кто сможет держать оружие через двенадцать часов, кто — через сутки, а кто уже никогда. Веритас снова склонилась над раной, и ее пальцы возобновили работу. Амалия стояла рядом, наблюдая, и мысли ее текли медленно, тяжело, как вода в замерзающей реке. Она думала о том, что каждая из этих женщин доверила ей свою жизнь. Каждая пошла за ней в бой, не спрашивая, зачем и почему. И теперь некоторые из них никогда не встанут. Некоторые — никогда не увидят родной мир. А те, кто выживут, возможно, проклянут ее за то, что она вела их сюда. Но это будет потом. Сейчас нужно было думать о живых. Она прошла вдоль ряда носилок, останавливаясь у каждой Сестры. Марцелле она поправила сбившееся одеяло — бессмысленный жест, но единственное, что она могла для нее сделать. Антонии она сжала руку — та не ответила, но ее губы перестали дрожать, словно прикосновение Канониссы передало ей частицу силы. Ингрид она прочитала короткую молитву, и та, не открывая глаз, едва заметно кивнула. Грете она велела спать — набираться сил для завтрашнего дня, каким бы он ни был. У тела Клариссы она задержалась дольше. Свеча, горевшая рядом, почти догорела — остался лишь маленький огонек, трепетавший на сквозняке. Амалия опустилась на одно колено, достала из подсумка запасную свечу и зажгла ее от умирающего пламени. Поставила рядом. Поднялась. — Император призвал тебя, сестра, — произнесла она тихо. — Твой долг исполнен. Покойся с миром. Она повернулась и пошла к выходу. У полога остановилась и, не оборачиваясь, бросила через плечо: — Веритас. Ты хорошо работаешь. Император гордится тобой. Она не видела, как Хоспитальер на мгновение замерла, как ее плечи дрогнули, а потом снова расправились. Не слышала, как она прошептала в ответ: «Служу Ему». Но знала, что эти слова были сказаны. Потому что иначе и быть не могло. Снаружи, под чужим небом, Амалия на мгновение остановилась, вдыхая холодный ночной воздух. Где-то вдалеке, за лесом, мерцали огни чужого замка. Розовые башни, нелепые и прекрасные в своей чуждости. Там, за этими стенами, жили те, кого она обязана была уничтожить или спасти. Она еще не знала, какой путь выберет. Но знала точно: завтра, когда рассветет, она должна будет принять решение. А сегодня ночью она будет молиться. За живых. За мертвых. И за тех, кто еще не знает, к какой категории принадлежит. Костер горел неровно, жадно пожирая сухие ветви чужого леса и обломки корабельной обшивки, которые Сестры натаскали со всего лагеря. Пламя было высоким, почти белым в сердцевине и оранжево-красным по краям, и в его свете лица собравшихся казались вырезанными из меди — застывшие, суровые, лишенные возраста. Амалия стояла чуть поодаль, опершись спиной о ствол поваленного дерева, и смотрела на огонь. Она любила огонь. Не тот, что пожирал еретические книги и тела врагов Империума, — хотя и его тоже, — а вот такой, простой, походный. В нем было что-то первобытное, честное. Он не лгал, не притворялся, не строил козни. Он просто горел, давая тепло и свет, и требовал лишь одного — пищи. Честный обмен. Агнесса подошла бесшумно, как и подобает разведчице, но Амалия почувствовала ее присутствие раньше, чем услышала шаги. За годы службы она научилась ощущать приближение своих Сестер — по едва заметному изменению температуры воздуха, по легкому скрипу керамита, по ритму дыхания, которое каждая носила с собой, как отпечаток пальца. Агнесса дышала часто и неглубоко — так дышит человек, который хочет что-то спросить, но не решается. — Стой, где стоишь, — сказала Амалия, не оборачиваясь. — И говори, что хотела. У костра все равны, и здесь можно задавать вопросы, за которые в другое время я бы назначила епитимью. Агнесса замерла в трех шагах позади Канониссы. Ее лицо, освещенное пламенем, казалось совсем юным — она была молода, даже по меркам Ордена, где зрелость измерялась не годами, а количеством пережитых битв. Сейчас, без шлема, с распущенными волосами, падающими на плечи неровными прядями, она выглядела почти как обычная девушка. Почти. Глаза выдавали — серые, как зимнее небо над Террой, они смотрели на мир с той особой, тревожной зоркостью, которая появляется только у тех, кто привык видеть смерть раньше, чем она нанесет удар. — Канонисса, — начала Агнесса, и ее голос дрогнул. — Я не сомневаюсь в вашей мудрости. И в воле Императора. Но... Она запнулась. Амалия ждала. Огонь трещал, выбрасывая в темное небо снопы искр, которые гасли, не долетев до крон деревьев. — Почему мы не улетели? — выпалила Агнесса. — Я проверила вокс. Связь с орбитой есть, сигнал слабый, но стабильный. Мы могли бы вызвать эвакуационный челнок. Добраться до точки рандеву. Доложить о крушении и ждать приказов. Вместо этого мы... мы сидим здесь и готовимся атаковать существ, о которых ничего не знаем. Это... разумно? Амалия медленно повернулась. Пламя костра отразилось в ее глазах, и на мгновение Агнессе показалось, что сама Канонисса горит изнутри — холодным, белым огнем, не имеющим ничего общего с теплом походного костра. — Разумно? — переспросила Амалия. — Ты хочешь знать, разумно ли исполнять свой долг? Разумно ли следовать доктринам, которые писались кровью мучеников и освящались веками? Разумно ли уничтожать ересь там, где ее находишь, а не ждать, пока она расползется по галактике, как чума? Агнесса опустила глаза. Ее пальцы, сжимавшие ремень болт-пистолета, побелели. — Я не это имела в виду, — тихо сказала она. — Я просто... я видела их, Канонисса. Там, в замке. Они не похожи на культистов. Не похожи на мутантов, которых мы уничтожали на Иерихоне. Они выглядят как... как люди. Как девушки. Они смеялись, когда мы падали. Я слышала их смех. А потом, когда поняли, что мы разбились, они замолчали. И одна из них — та, с огненными крыльями, — она пыталась защитить других. Не атаковать нас, а защитить. Разве это похоже на слуг Хаоса? Амалия долго молчала. Ветер, гулявший по поляне, шевелил ее седые волосы, и в этом движении было что-то древнее, почти библейское — словно сама природа прислушивалась к ее ответу. — Ты права, — сказала она наконец. — Они не похожи на тех врагов, с которыми мы сражались раньше. И это, сестра, пугает меня больше всего. Хаос редко приходит в обличье чудовища. Чаще он носит личину красоты, доброты, невинности. Он соблазняет, а не запугивает. Он предлагает легкие пути, а не тернии. И те, кто поддается ему, часто даже не понимают, что уже служат Тьме. Они искренне верят, что творят добро. И эта искренность делает их опаснее любых демонов. Она сделала шаг к Агнессе и положила руку ей на плечо. Ладонь была тяжелой — не физически, а как-то иначе, словно вместе с прикосновением Амалия передавала часть своего бремени. — Мы — Священная Роза, — произнесла она. — Наш орден был основан для того, чтобы нести свет Императора в самые темные уголки галактики. Увидеть колдовство и уйти — это не осторожность, сестра. Это предательство. Предательство всего, во что мы верим. Предательство тех, кто отдал жизни, чтобы мы стояли здесь сейчас. Агнесса подняла глаза. В них стояли слезы, но она не позволяла им пролиться. Сестры Битвы не плачут. Но иногда им хочется. — А если они не служат Хаосу? — спросила она почти шепотом. — Если их магия действительно другая? Если Император привел нас сюда не для того, чтобы уничтожить, а для того, чтобы... понять? Амалия убрала руку. Ее лицо, только что смягчившееся, снова стало жестким, как керамит. — Тогда мы поймем, — сказала она. — Завтра утром я пойду к ним. Одна, с белым флагом. Я посмотрю им в глаза и спрошу, кто они. И если Император даст мне знак, что они не враги, я отступлю. Но если знака не будет... Она не закончила. Агнесса и так поняла. Костер вспыхнул ярче, словно подтверждая ее слова, и искры взметнулись к небу, где в разрывах облаков проглядывали чужие, незнакомые звезды. — Иди спать, сестра, — сказала Амалия. — Завтра нам понадобятся все силы. И молись. Молись, чтобы Император даровал нам мудрость отличить заблудшую овцу от волка в овечьей шкуре. Потому что если мы ошибемся, кровь падет на наши души. И никакое покаяние ее не смоет. Агнесса кивнула и, повернувшись, пошла прочь. Ее шаги были тихими, но в них слышалась новая, едва заметная твердость. Словно разговор с Канониссой не развеял ее сомнения, но дал им правильное русло — превратил из разрушительной силы в созидательную. Амалия осталась у костра одна. Она смотрела в огонь и думала о том, что не сказала Агнессе. О том, что сама сомневается. О том, что в глазах той огненной феи она увидела не Хаос, а что-то другое. Что-то древнее и странно знакомое, словно отголосок мелодии, которую она слышала в детстве и забыла, но которая все еще жила где-то на дне памяти. Она отогнала эти мысли. Сейчас не время для сомнений. Сейчас время для веры. А вера, как известно, не требует доказательств. Она требует лишь одного — действий. И завтра, когда рассветет, она будет действовать. Так, как велит Император. Так, как велит совесть. А если эти двое расходятся — что ж, она выберет то, что позволит ей спать по ночам. Если, конечно, она вообще переживет завтрашний день. Костер догорал. Амалия не стала подбрасывать веток — ей не нужен был яркий свет, чтобы видеть то, что происходило у нее внутри. Она сидела на обломке корабельной обшивки, подавшись вперед, уперев локти в колени, и смотрела на умирающие угли. В их багровом мерцании ей чудились лица. Не те, что она видела сегодня, — не лица Сестер, не лица крылатых дев из замка. Другие. Старые. Те, что приходили к ней во сне уже много лет, но сегодня, в тишине чужой ночи, решили навестить ее наяву. Она не прогоняла их. За тридцать лет службы она научилась жить с призраками. Они были частью ее, как шрамы на теле, как мозоли на руках, как седина в волосах. Они напоминали о том, кем она была и кем стала. О цене, которую платит каждый, кто выбирает путь служения. Мир-улей назывался Верун. Амалия помнила это имя, хотя прошло уже двенадцать лет, и за это время она видела столько миров, что их названия сливались в бесконечную череду звуков, лишенных смысла. Верун был другим. Верун остался в ней навсегда. Она закрыла глаза, и угли костра превратились в огни города-улья. Гигантского, многоярусного, уходящего шпилями в небо, затянутое смогом. Миллиарды людей жили там, в тесноте и грязи, рождаясь, работая и умирая, не видя света звезд. И среди них, в нижних ярусах, где даже воздух был ядовитым, расцвел культ. Не Хаоса — по крайней мере, так считали сами культисты. Они поклонялись «Изначальному Свету», сущности, которая, по их верованиям, существовала до Императора и была источником всей жизни в галактике. Инквизиция объявила их еретиками. Орден Священной Розы получил приказ зачистить нижние ярусы. Амалия тогда была еще сержантом — молодая, горячая, верящая в то, что каждый приказ Императора свят и не подлежит обсуждению. Она вела свой отряд в самое сердце культа, в катакомбы под городом, где еретики устроили свое святилище. Она помнила запах. Сырость, гниль, ладан и что-то еще — сладковатое, приторное, от чего кружилась голова. Помнила звуки: капающую воду, далекие молитвы, эхо шагов ее Сестер по каменным плитам. И помнила свет. Мягкий, золотистый, льющийся из-за поворота — такой теплый, такой живой, что на мгновение ей захотелось опустить болтер и просто пойти на него, как мотылек летит на пламя. Она не пошла. Она выполнила приказ. Бой был коротким. Культисты не ожидали нападения — они молились, стоя на коленях вокруг алтаря, на котором лежала маленькая девочка. Ей было лет десять, не больше. Худая, бледная, с огромными глазами, в которых отражался тот самый золотистый свет. Она не кричала, не плакала — просто смотрела на ворвавшихся Сестер с каким-то странным, недетским пониманием. Амалия застрелила ее. Не потому, что хотела. Потому, что ауспекс показал: девочка была псайкером. Сильным. Очень сильным. И она уже была связана с той сущностью, которой поклонялись культисты. Оставить ее в живых означало рисковать душами всего отряда, а возможно, и всего мира-улья. Она нажала на спусковой крючок. Болт пробил детскую грудь. Девочка упала на алтарь, и золотистый свет погас, словно его никогда не было. В отчете Амалия написала: «Уничтожен опасный псайкер-еретик. Угроза ликвидирована». Командование похвалило ее за решительность. Орден повысил до Канониссы. Она носила это звание с гордостью, но каждую ночь, закрывая глаза, видела лицо той девочки. И каждый раз задавала себе один и тот же вопрос: а что, если она ошиблась? Что, если «Изначальный Свет» не был Хаосом? Что, если девочку можно было спасти, а не убивать? Ответа не было. И никогда не будет. Амалия открыла глаза. Угли костра почти погасли, только в самой сердцевине еще теплился слабый оранжевый огонек. Она смотрела на него и думала о том, что завтра ей, возможно, снова придется нажать на спусковой крючок. И снова — в существо, которое выглядит как человек. В существо, которое, возможно, не служит Хаосу. В существо, которое просто родилось с даром, непонятным и чуждым. Она вспомнила лицо той феи. Блум. Огненные волосы, огненные крылья, глаза, полные страха и решимости одновременно. Она смотрела на Амалию не как на врага — как на непонятную, опасную силу, с которой можно попытаться договориться. Она говорила о мире. О том, что их магия — не варп. О том, что они не хотят войны. То же самое говорили культисты на Веруне. Почти слово в слово. Амалия потерла виски. Голова гудела — то ли от усталости, то ли от тяжести воспоминаний. Она знала, что должна быть твердой. Что сомнения — это роскошь, которую Канонисса не может себе позволить. Что завтра, когда она выйдет к воротам замка с белым флагом, она должна быть воплощением воли Императора, а не испуганной женщиной, которую преследует призрак убитого ребенка. Но сейчас, ночью, у догорающего костра, она могла позволить себе минутную слабость. Только одну. Только для себя. Она подняла голову к небу. Чужие звезды смотрели на нее равнодушно и холодно. Император где-то там, на Терре, восседал на Золотом Троне, и его взгляд, как говорили проповедники, пронизывал всю галактику. Амалия никогда не чувствовала этого взгляда. Она просто верила, что он есть. Потому что без этой веры все, что она делала, теряло смысл. — Император, — прошептала она в пустоту. — Дай мне сил. Не для победы. Для того, чтобы не ошибиться. Снова. Звезды молчали. Угли костра догорели, и ночь стала абсолютно черной. Амалия посидела еще немного, потом встала, размяла затекшие плечи и пошла к палатке. Завтра ее ждал длинный день. Возможно, последний день в ее жизни. Она должна была встретить его с ясной головой и чистым сердцем. Насколько это вообще возможно для человека, который двенадцать лет носит в груди осколок детского черепа, пробитого болтом. Она откинула полог палатки и шагнула внутрь, в темноту, где ее ждали сны. И во снах, как всегда, была та девочка. Она стояла у алтаря, прижимая руки к груди, и смотрела на Амалию своими огромными, золотистыми глазами. И губы ее шевелились, произнося слова, которые Канонисса никогда не могла разобрать. Но сегодня, впервые за двенадцать лет, ей показалось, что она понимает. Девочка говорила: «Ты еще вернешься. Ты всегда возвращаешься. И однажды ты останешься здесь навсегда». Амалия проснулась за час до рассвета. Села на походной койке, провела ладонями по лицу, прогоняя остатки сна. В палатке было холодно, пахло металлом и ладаном. Она потянулась к болт-пистолету, проверила обойму, поставила на предохранитель. Привычные движения успокаивали, возвращали в реальность, где были только приказы, долг и вера. Сегодня она снова будет судьей. Сегодня она решит, жить этим крылатым девам или умереть. И да поможет ей Император — или тот, кто слышит такие молитвы, — не повторить ошибку Веруна. Она вышла из палатки. На востоке, над лесом, занималась заря. Розовая, как башни далекого замка. Амалия смотрела на нее и думала о том, что красота — это тоже оружие. И иногда — самое опасное.