Ересь Чародейства (Warhammer + WinX)

Поляна, на которой только что стояла Фарагонда и говорила о мире, превратилась в ловушку. Стелла поняла это не сразу — сначала был только грохот выстрелов, крики, кровь Брендона на руках, а потом, когда Скай почти силой заставил её идти к Фарагонде, она оглянулась и увидела: их окружают. Не быстро, не суетливо — методично, как смыкается кольцо удава вокруг добычи. Четыре фигуры в чёрной броне, перекрывающие путь к воротам. Ещё две — слева, у кромки леса. И одна, та самая, с богато украшенным шлемом, стояла прямо перед ней, в каких-то пятнадцати метрах, и смотрела сквозь визор, как смотрит охотник на загнанного зверя. Стелла опустилась на колени рядом с Фарагондой. Директриса была в сознании, но взгляд её плыл, а дыхание оставалось тяжёлым, с присвистом. Кровь из раны в плече продолжала сочиться, пропитывая мантию и землю под ней. Стелла подхватила Фарагонду под мышки и попыталась поднять. Тело директрисы оказалось неподъёмным — не потому, что она была тяжёлой, а потому, что Стелла вдруг осознала, насколько ослабла сама. Руки дрожали, колени подгибались, а магия, всегда послушная, сейчас напоминала перегоревшую лампочку — вспыхивала и гасла, не давая ни света, ни тепла. — Оставь меня, — прошептала Фарагонда. Губы её едва шевелились, но слова прозвучали отчётливо, словно она вложила в них остатки сил. — Уходи. Спасай девочек. — Нет, — Стелла мотнула головой, и пряди золотых волос, слипшиеся от крови и пота, упали на лицо. — Я вас не брошу. Винкс не бросают своих. Она снова потянула, и на этот раз Фарагонда сдвинулась на несколько сантиметров. Плащ, пропитанный кровью, оставлял на траве тёмный след. Стелла тащила её, пятясь к воротам, и каждый шаг давался с таким трудом, словно она шла по пояс в воде. Ворота Алфеи были так близко — рукой подать, каких-то пятьдесят метров. Но эти пятьдесят метров сейчас казались бесконечностью. Сестры приближались. Их шаги — тяжёлые, ритмичные — отдавались в земле, и Стелла чувствовала эту вибрацию всем телом. Они не спешили. Зачем спешить, если добыча сама не может убежать? Сержант — та, что стояла прямо перед ней, — подняла руку, и остальные замерли. В наступившей тишине Стелла услышала собственное дыхание — частое, прерывистое, как у загнанного зверька, и стук сердца, который, казалось, разносился по всей поляне. — Взять живьём для допроса, — произнесла сержант. Голос, искажённый воксом, звучал механически, без эмоций. — Главная ведьма может знать что-то полезное. Остальных — по обстановке. Стелла смотрела на них и чувствовала, как внутри неё поднимается волна — не страха, нет. Страх был раньше, когда она увидела кровь Брендона. Сейчас это было что-то другое. Что-то горячее и холодное одновременно. Что-то, что требовало выхода и не находило его. Она продолжала тащить Фарагонду. Ещё шаг. Ещё. Сестры не двигались — ждали, когда она выбьется из сил. Издевались. Играли, как кошка с мышью. Стелла видела их лица — вернее, то, что заменяло им лица: холодные визоры шлемов, за которыми не угадывалось ничего человеческого. Она пыталась представить, что чувствуют эти женщины. Удовлетворение? Азарт? Скуку? Или, может быть, им было всё равно — они просто выполняли приказ, как машины, созданные для убийства? Ещё шаг. Нога подвернулась на мокрой траве, и Стелла упала на одно колено. Фарагонда выскользнула из ослабевших рук и тяжело рухнула на землю, застонав. Стелла попыталась подняться, но ноги не слушались. Она стояла на коленях, упираясь руками в землю, и смотрела на приближающиеся сабатоны Сестер — чёрные, тяжёлые, заляпанные грязью и кровью. — Стелла, — голос Фарагонды был едва слышен. — Беги. Но бежать было некуда. Ворота за спиной, Сестры — впереди. И между ними — она, на коленях, в разорванном платье, с потухшими крыльями и пустыми руками. Принцесса Солярии, которая ещё вчера жаловалась на холодную воду в душе. Которая коллекционировала наряды и мечтала о балах. Которая верила, что красота спасёт мир. Красота не спасала. Красота умирала на этой поляне, захлёбываясь кровью и грязью. Сержант остановилась в трёх шагах. Протянула руку в бронированной перчатке — не чтобы помочь, чтобы схватить. Стелла подняла голову и посмотрела в чёрный провал визора. И в этот момент что-то внутри неё щёлкнуло. Словно тумблер, который всегда был в положении «свет», вдруг переключился в положение «огонь». Она не думала о том, что делает. Не вспоминала уроки Фарагонды, не рассчитывала силу заклинания, не боялась последствий. Она просто представила свет. Не мягкий, успокаивающий свет ночника, не тёплые лучи утреннего солнца. Свет, который обжигает. Который ослепляет. Который выжигает саму возможность видеть. Её тело окутало сияние. Не золотое, как обычно, а белое, почти рентгеновское, пронизывающее насквозь. Крылья за спиной вспыхнули с новой силой — не как украшение, а как оружие. Она вскинула руки, и из ладоней вырвался луч. Не «Лунный Луч», не «Солнечный Зайчик» — те заклинания, которые она разучивала годами. Это было что-то другое. Что-то древнее и безжалостное. Концентрированный Солярный Импульс — энергия звезды, сжатая в импульс чистой, испепеляющей ярости. Луч ударил в сержанта, и та отшатнулась, вскидывая руки к шлему. Её крик, искажённый воксом, разорвал тишину — не крик боли, а крик ужаса. Она падала, срывая шлем, и Стелла видела её лицо: искажённое, с широко раскрытыми глазами, в которых отражался только белый свет. Глаза, которые больше никогда ничего не увидят. Стелла перевела луч на следующую Сестру. И на следующую. Они падали одна за другой, хватаясь за лица, крича, спотыкаясь. Их оптика плавилась, сенсоры отказывали, глаза выжигало тем светом, который не предназначался для живых существ. Стелла стояла в центре этого хаоса, и слёзы текли по её щекам — не от жалости, а от напряжения, от боли, от осознания того, что она только что сделала. А потом всё кончилось. Луч погас, и поляна погрузилась в тишину. Сестры лежали на земле, корчась и хватаясь за лица. Кто-то стонал, кто-то молчал, кто-то пытался ползти прочь, натыкаясь на деревья. Стелла опустила руки и посмотрела на свои ладони. Они были чистыми — ни крови, ни грязи. Только кожа покраснела, словно от ожога. — Стелла! — голос Блум донёсся от ворот. — Стелла, беги! Она не побежала. Она стояла и смотрела на дело своих рук. На этих женщин, которые только что были врагами, а теперь превратились в беспомощных, ослепших калек. Что-то внутри неё сломалось окончательно. Не магия — магия как раз проснулась, злая и голодная. Сломалась та часть души, которая верила, что свет может быть только добрым. Чьи-то руки — кажется, Блум и Музы — подхватили её под локти и потащили к воротам. Она не сопротивлялась. Она просто шла, переставляя ноги, и смотрела прямо перед собой пустыми, невидящими глазами. Где-то позади осталась Фарагонда — её тоже несли, она слышала стоны. Где-то впереди были ворота, безопасность, жизнь. Но всё это казалось нереальным, как сон. Реальными были только крики ослепших Сестер. И тихий, едва слышный голос внутри, который повторял снова и снова: «Я хотела защитить. Я хотела защитить. Я хотела...» Она не знала, кому принадлежит этот голос. Может быть, ей самой. А может быть, той принцессе Солярии, которая умерла на этой поляне, уступив место кому-то другому. Кому-то, кто ещё не знал, как жить с тем, что он сделал. Внутри Стеллы всегда жило солнце. Не то, что висит в небе над Магиксом, послушное смене дня и ночи, и не то, что она вызывала заклинаниями на уроках Фарагонды — аккуратное, прирученное, безопасное. Другое. Древнее. То, что горело в сердце Солярии задолго до того, как первые феи научились зажигать свечи щелчком пальцев. Оно дремало, убаюканное годами тренировок, правилами этикета и бесконечными наставлениями матери: «Принцесса не должна злиться. Принцесса должна светить, а не обжигать». И Стелла слушалась. Она научилась превращать свой свет в иллюзии, в комплименты, в мягкое сияние, которое делало её неотразимой и безобидной. Она забыла, каким он был на самом деле. Сейчас солнце проснулось. Она стояла на коленях в мокрой траве, и мир вокруг сузился до крошечного круга, в центре которого было лицо Брендона. Не то, которое она видела сейчас — серое, с запёкшейся кровью в уголке губ, — а другое. То, которое улыбалось ей вчера вечером, когда он говорил, что всё будет хорошо. То, которое смеялось над её жалобами на холодную воду. То, которое она целовала на балконе под звёздами, чувствуя себя самой счастливой феей во всех измерениях. Это лицо теперь было залито кровью, и кровь была на её руках, и сколько бы она ни тёрла ладони о траву, она не исчезала. Что-то внутри неё надломилось. Не с грохотом, не с треском — тихо, почти неслышно, как ломается ветка под тяжестью снега. Она почувствовала, как исчезают стены, которые она строила годами. Стены, за которыми прятала свой гнев, своё раздражение, свою обиду на мир, который требовал от неё быть красивой и послушной. Они рушились одна за другой, и из проломов хлестал свет. Не тот, которым она освещала бальные залы. Горячий. Яростный. Живой. Сержант что-то говорила. Стелла видела, как шевелятся её губы под прозрачным забралом, но слов не слышала. Их заглушал гул — низкий, нарастающий, похожий на шум приближающейся лавины. Этот гул рождался где-то в груди, в том самом месте, где спало солнце, и теперь оно просыпалось, потягивалось, пробовало мир на вкус. Мир оказался горьким. Пропитанным болью, страхом и чужой, несправедливой жестокостью. Солнцу это не понравилось. Она подняла голову. Сержант уже не говорила — она смотрела на Стеллу, и в её глазах, впервые за всё время, мелькнуло что-то похожее на беспокойство. Она видела, как вокруг Стеллы сгущается воздух, как трава под её коленями начинает дымиться, как золотые волосы, всегда послушно лежавшие на плечах, поднимаются, словно под водой, развеваясь в невидимом потоке. Она видела и не понимала. А Стелла понимала. Понимала, что больше не контролирует себя. Что та сила, которую она всю жизнь считала благословением, на самом деле была спящим вулканом. И сейчас этот вулкан просыпался. Она вспомнила Брендона. Не раненого — живого. Как он смеялся, когда она впервые показала ему свои крылья, и сказал, что они похожи на расплавленное золото. Как он держал её за руку, когда она боялась провалить экзамен по трансформации. Как он смотрел на неё — не на принцессу, не на фею, а на неё саму, Стеллу, со всеми её капризами, страхами и глупостями. И как он закрыл её собой, когда болт летел прямо в грудь. Закрыл, не думая, не размышляя — просто потому, что не мог иначе. Потому что любил. Солнце внутри неё взревело. Она не произносила заклинаний. Не делала пассов руками. Она просто открыла то, что сдерживала всю жизнь, и позволила этому выйти наружу. Свет хлынул из неё — не лучами, не вспышками, а сплошной, нестерпимо яркой волной, которая поглотила всё вокруг. Он не был тёплым. Он не был ласковым. Он был беспощадным, как полуденное солнце пустыни, которое сушит реки и обращает в пепел всё живое. Он ударил в Сестер, и те, кто ещё секунду назад были неумолимыми охотниками, превратились в беспомощные мишени. Стелла видела их лица. Шлемы плавились, визоры трескались, и сквозь эти трещины она видела глаза — расширенные от ужаса, залитые слезами, которые тут же испарялись от жара. Они кричали, но крики тонули в гуле, который теперь заполнял всю поляну. Они падали, хватаясь за лица, а свет всё лился и лился, не ослабевая, и Стелла не могла его остановить. Да и не хотела. В этот момент она хотела только одного — чтобы те, кто отнял у неё Брендона, кто ранил Фарагонду, кто пришёл уничтожить её дом, почувствовали хотя бы каплю той боли, которую чувствовала она. Это длилось вечность. А может быть, секунду. Время потеряло смысл, растворилось в белом мареве, которое застилало глаза. А потом что-то кончилось. Не свет — он всё ещё пульсировал внутри, горячий и требовательный, — а силы. Словно кто-то выдернул шнур из розетки, и мир снова стал цветным, объёмным, полным звуков. Звуков было много: стоны, крики, чьи-то шаги за спиной. Стелла опустила руки и увидела их. Четыре Сестры лежали на земле, скорчившись, прижимая ладони к лицам. Их броня дымилась, краска на наплечниках вздулась пузырями. Одна из них — сержант — пыталась ползти, но только загребала руками землю, уткнувшись лицом в траву. Её шлем валялся рядом, расколотый пополам, и из него вытекала какая-то жидкость — то ли охлаждающий гель, то ли расплавленная оптика. Глаза сержанта, которые Стелла успела увидеть за мгновение до того, как та упала, были белыми. Совершенно белыми, как варёные яйца. Свет выжег их. Стелла стояла и смотрела. Её трясло — не от холода, а от напряжения, которое только сейчас начало отпускать. Солнце внутри всё ещё ворочалось, недовольное тем, что его загнали обратно, но уже слабее, сонно. Она подняла руки и увидела свои ладони. Они были красными, словно она держала их над огнём, но не обожжёнными — просто горячими, пульсирующими в такт сердцу. Эти руки только что ослепили четырёх человек. Может быть, навсегда. Может быть, убили — она не знала и боялась узнать. — Стелла! — голос Блум донёсся откуда-то сзади, но Стелла не обернулась. Она смотрела на сержанта, которая перестала ползти и теперь просто лежала, тяжело дыша, и из её груди вырывался хрип. Что она чувствовала? Боль? Страх? Ненависть? Стелла не знала. Она знала только одно: только что она сделала что-то, чего не должна была делать. Что-то, что изменило её навсегда. Она вспомнила слова матери: «Свет Солярии — это дар, Стелла. Он должен приносить радость, а не боль. Если ты когда-нибудь используешь его во зло, он покинет тебя». Мать ошибалась. Свет не покинул её. Он стал только ярче. И от этого было ещё страшнее. Чьи-то руки — кажется, Музы — обхватили её за плечи и потянули назад. Она не сопротивлялась. Она шла, переставляя ноги, и смотрела прямо перед собой, но видела не ворота Алфеи, не лица подруг, а только белые, пустые глаза сержанта. Они преследовали её, врезались в память, и она знала, что теперь они будут сниться ей каждую ночь. До конца жизни. Солнце внутри неё затихло. Но она знала: оно не уснуло. Оно просто ждало. Ждало следующего раза, когда она потеряет контроль. И этот раз обязательно наступит. Потому что война только начиналась. Поляна дымилась. Не в переносном смысле — в самом прямом. Трава под ногами Стеллы почернела и скрутилась в жгуты, а от брони Сестер поднимался тонкий, едкий дымок, пахнущий палёной изоляцией и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, что могло быть только горелой человеческой плотью. Стелла стояла в центре этого дымящегося круга и не могла заставить себя пошевелиться. Ноги словно приросли к земле, а руки, всё ещё поднятые в жесте, которым она выпустила свет, дрожали мелкой, противной дрожью. Она смотрела на дело своих рук и пыталась понять, что чувствует. Не получалось. Чувств было слишком много, они наслаивались друг на друга, сбивались в плотный, неразборчивый ком, в котором страх мешался с яростью, а ярость — с чем-то похожим на удовлетворение. И это последнее пугало её больше всего. Сестры лежали на земле в неестественных позах, словно сломанные куклы. Одна — та, что была сержантом, — застыла на боку, подтянув колени к груди и прижимая ладони к лицу. Её пальцы, скрюченные, как когти, впились в кожу, оставляя кровавые борозды, но она, казалось, не замечала этого. Из-под ладоней сочился свет — не тот, что ударил в неё, а обычный, дневной, который теперь причинял невыносимую боль. Она скулила — тихо, почти по-звериному, и этот звук резал слух хуже любого крика. Вторая Сестра лежала на спине, раскинув руки, и её лицо, обращённое к небу, было спокойным, почти умиротворённым. Только глаза — широко открытые, белые, как варёные яйца, — выдавали истину. Она не видела неба. Не видела ничего. И уже никогда не увидит. Третья пыталась ползти. Её движения были судорожными, лишёнными координации — она загребала руками землю, утыкалась лицом в траву, снова поднималась и снова падала. Она ползла прочь, не разбирая направления, и в этом слепом, безнадёжном движении было что-то до жути жалкое. Четвёртая просто сидела, обхватив голову руками, и раскачивалась вперёд-назад, как ребёнок, которого наказали. Она не издавала ни звука — только ритмичное, механическое покачивание, от которого у Стеллы начало мутить. Стелла опустила руки. Движение вышло медленным, неуклюжим, словно конечности принадлежали не ей, а кому-то другому. Она посмотрела на свои ладони. Они были красными, горячими, и от них всё ещё исходило слабое сияние — остаточное, как свет погасшей лампы, который ещё несколько мгновений дрожит в воздухе, прежде чем окончательно исчезнуть. Этими руками она только что ослепила четырёх человек. Может быть, навсегда. Может быть, убила — она не знала, как работает их броня, их оптика, их тела. И от этого незнания было ещё страшнее. — Стелла! — голос Блум разорвал тишину, как нож разрезает натянутую ткань. Она не обернулась. Не смогла. Взгляд был прикован к сержанту, которая перестала скулить и теперь лежала неподвижно, только грудь тяжело вздымалась под покорёженной бронёй. Жива. Все они были живы. И это почему-то не приносило облегчения. Потому что жизнь, которую она им оставила, была хуже смерти. Слепые, беспомощные, выброшенные на чужой мир, где даже воздух казался им враждебным. Что с ними будет? Найдут ли их свои? Доберутся ли они до лагеря? Или умрут здесь, на этой поляне, от голода, жажды и боли? Она не знала. И, что самое страшное, в глубине души ей было всё равно. Там, где только что горело солнце, теперь расползалась холодная, липкая пустота. Она выжгла себя дотла, и теперь на месте яркого, тёплого света осталась только зола. Чьи-то руки легли ей на плечи. Блум. Она почувствовала знакомое тепло — не обжигающее, а успокаивающее, как огонь в камине в зимний вечер. Блум что-то говорила, но слова доходили с трудом, словно сквозь толщу воды. Стелла разобрала только обрывки: «...уходим... сейчас... опасно...» Она позволила себя увести. Ноги двигались сами, механически переставляясь по примятой, дымящейся траве. Мир вокруг качался, плыл, терял очертания. Она видела Музу — та бежала рядом, и её лицо было белым, как мел, а губы дрожали. Видела Флору, которая поддерживала Фарагонду с другой стороны. Видела Лейлу, прикрывавшую их со спины, с поднятыми руками, готовую в любой момент вызвать стену воды. Видела ворота Алфеи — такие близкие и такие далёкие одновременно. И вдруг она остановилась. Блум, не ожидавшая этого, едва не споткнулась. — Стелла, что?.. — Я убила их? — голос Стеллы прозвучал глухо, незнакомо. Она не смотрела на Блум — она смотрела на свои руки, всё ещё красные, всё ещё светящиеся. — Я их убила? Блум помолчала. Потом осторожно, словно боясь спугнуть, ответила: — Нет. Они живы. Но... они ослепли. Ты выжгла им глаза. Стелла кивнула. Медленно, задумчиво, как человек, который только что услышал диагноз и пытается осознать его значение. Ослепли. Не умерли. Ослепли. Она повторяла это слово про себя, пробуя его на вкус, и оно отдавало горечью. Ослепить — значит лишить света. Того самого света, который она всегда считала своим даром, своим благословением, своей сутью. Она, принцесса Солярии, фея Солнца и Луны, использовала свет, чтобы отнять его у других. Ирония была такой горькой, что хотелось смеяться. Но смех не шёл. — Я не хотела, — прошептала она. — Я просто... я увидела Брендона. Его кровь. И что-то внутри сломалось. Я не контролировала это. Оно само. Она замолчала. Блум сжала её плечо крепче. — Ты спасла Фарагонду, — сказала она. — Если бы не ты, её взяли бы в плен. Или убили. Ты спасла её, Стелла. И нас. Ты дала нам время уйти. Стелла подняла глаза. В них стояли слёзы — не те, что текли раньше, когда она рыдала над Брендоном. Эти слёзы были другими. Тяжёлыми, как ртуть. Они не текли — они висели на ресницах, дрожали и не падали, словно боялись коснуться земли, осквернённой тем, что она сделала. — Я стала такой же, как они, — сказала она. — Они пришли убивать нас, потому что боялись нашей магии. А я... я использовала магию, чтобы уничтожить их. Где разница, Блум? Где? Блум не ответила. Да и что она могла сказать? Что есть разница между защитой и нападением? Что они не начинали эту войну? Что всё это — самооборона? Слова. Пустые, ничего не значащие слова, которые рассыпались в прах перед лицом того, что сделала Стелла. Потому что правда была проста и жестока: они убивали. Пусть не насмерть, но убивали — лишали зрения, превращали в беспомощных калек. И никакие оправдания не могли этого изменить. Муза, стоявшая рядом, вдруг запела. Тихо, почти шёпотом. Мелодия была простой, даже примитивной — всего несколько нот, повторяющихся снова и снова. Но в ней было что-то, что пробивалось сквозь пелену, окутавшую сознание Стеллы. Что-то тёплое. Что-то живое. Она не знала эту песню — Муза никогда не пела её раньше. Может быть, она рождалась прямо сейчас, здесь, на этой поляне, из боли, страха и отчаяния. Стелла слушала, и слёзы наконец потекли по щекам — горячие, обжигающие, смывающие грязь и кровь. — Пойдём, — тихо сказала Блум. — Нужно идти. Скоро они очнутся по-настоящему. Или придут другие. Мы не можем здесь оставаться. Стелла кивнула и позволила увести себя. Она шла, не оглядываясь, но спиной чувствовала взгляды. Не Сестер — те были слепы. Взгляды тех, кто остался на поляне в ней самой. Призраков, которые теперь будут сопровождать её всю жизнь. Четыре женщины, лишённые света. Четыре жизни, искалеченные её руками. Четыре причины просыпаться по ночам в холодном поту. Ворота Алфеи закрылись за ними с глухим стуком. Стелла прислонилась к холодному камню стены и закрыла глаза. Солнце внутри неё молчало. Она не знала, проснётся ли оно когда-нибудь снова. И не была уверена, хочет ли этого. Потому что свет, который она выпустила сегодня, был не даром. Он был проклятием. И она не знала, как с этим жить. Где-то в лазарете боролся за жизнь Брендон. Где-то в лесу корчились от боли ослепшие Сестры. А здесь, у ворот, стояла принцесса Солярии и тихо плакала, уткнувшись лицом в плечо Блум. И никто не знал, что сказать. Потому что война только начиналась, а они уже потеряли что-то очень важное. Что-то, без чего невозможно победить. Себя.