Ересь Чародейства (Warhammer + WinX)

Лес на границе между Алфеей и лагерем Сестер был старым. Очень старым. Деревья, чьи стволы в три обхвата, помнили времена, когда магия еще не была разделена на светлую и темную, а феи и ведьмы не враждовали, а просто жили, не зная, что однажды им придется выбирать сторону. Теперь этот лес готовился стать свидетелем первого настоящего боя между двумя мирами, которые еще вчера даже не подозревали о существовании друг друга. И, как любой старый свидетель, он молчал, затаив дыхание, ожидая, чем кончится эта история. Брендон лежал за стволом поваленного дуба и смотрел на приближающихся Сестер. Их было много — он насчитал восемь фигур в тяжелой броне, двигающихся через лес с той особой, механической грацией, которая свойственна людям, привыкшим носить на себе вторую кожу из керамита и стали. Они не крались, не прятались — они шли так, как ходят те, кто уверен в своей неуязвимости. И, глядя на то, как легко они перешагивают через корни и валежник, Брендон понимал: их уверенность имеет под собой основания. Рядом, за соседним деревом, замер Скай. Его лицо, покрытое камуфляжной раскраской, было сосредоточенным, но спокойным — таким, каким Брендон привык его видеть перед боем. Чуть дальше, в овраге, залег Ривен со своим отрядом Стражей. Их было пятеро — лучшие из лучших, те, кого Фарагонда лично отобрала для прикрытия отхода. У каждого за спиной — колчан со стрелами, наконечники которых были зачарованы на пробой брони. У каждого на поясе — короткий меч, которым они владели в совершенстве. И у каждого в глазах — тот особый блеск, который появляется у людей, знающих, что этот бой может стать для них последним. Брендон поднял руку, подавая сигнал. Специалисты замерли, превратившись в часть леса — в тени, в изломы ветвей, в бугры корней. Он знал, что маскировка не идеальна. Против оптики шлемов Сестер, против их сенсоров и ауспексов, их шансы остаться незамеченными были ничтожно малы. Но другого выхода не было. Фарагонду нужно было вытащить. А для этого — дать Винкс время. Хотя бы несколько минут. Хотя бы несколько секунд. Сестры приближались. Их шаги — тяжелые, ритмичные — отдавались в земле глухими ударами, и Брендон чувствовал эту вибрацию всем телом. Пятьдесят метров. Сорок. Тридцать. Он уже видел их лица — вернее, то, что заменяло им лица: холодные, бездушные визоры шлемов, за которыми не угадывалось ни эмоций, ни сомнений. Они шли убивать, и это было для них так же естественно, как дышать. Двадцать метров. Брендон опустил руку. Лес взорвался. Стрелы Стражей взвились в воздух — десятки тонких, оперенных смертей, каждая из которых несла на себе заряд магии, способный пробить стальной нагрудник. Они ударили в строй Сестер, и на мгновение Брендону показалось, что атака достигла цели. Две фигуры покачнулись, одна упала на колено, из пробоины в наплечнике заструился дымок. Но остальные даже не замедлились. Они вскинули болтеры — массивные, грубые, не похожие ни на одно оружие, которое Брендон видел раньше, — и ответили. Первый залп был похож на гром небесный. Болты, вылетающие из стволов с оглушительным ревом, ударили в лес, и там, где они проходили, деревья взрывались щепой. Вековой дуб, за которым прятался один из Стражей, разлетелся пополам, словно по нему ударили гигантским топором. Страж, не успевший отскочить, исчез в облаке древесной трухи и крови. Брендон не видел, что с ним стало — только услышал короткий, оборванный крик. — Держать строй! — рявкнул он, перекрикивая грохот. — Не высовываться! Стрелять по готовности! Стрелы продолжали лететь, но теперь они казались жалкими, беспомощными перед лицом этой мощи. Магические наконечники, способные пробить драконью чешую, вязли в керамитовой броне, оставляя лишь царапины и вмятины. Болты же, напротив, не знали преград. Они прошивали деревья насквозь, дробили камень, разрывали плоть. Брендон видел, как еще один Страж упал, схватившись за живот, и как Ривен, выругавшись сквозь зубы, оттащил его за укрытие. Это был не бой. Это была бойня. И все же они держались. Скай, прижавшись к земле, посылал стрелу за стрелой, целясь в сочленения брони — единственные уязвимые места, которые удалось разглядеть. Один из его выстрелов достиг цели: Сестра, шедшая в авангарде, споткнулась и рухнула лицом вниз, схватившись за колено, из которого торчало оперенное древко. Но остальные даже не посмотрели в ее сторону. Они продолжали наступать, и их строй, потеряв одного бойца, сомкнулся снова, как вода, обтекающая камень. Брендон понимал: долго они не продержатся. Минута, может, две. Потом Сестры подойдут на расстояние, с которого их болтеры перестанут промахиваться, и тогда от отряда останутся только воспоминания. Он оглянулся через плечо, туда, где за деревьями угадывались ворота Алфеи. Винкс уже должны были унести Фарагонду. Должны были успеть. Если нет... Он отогнал эту мысль. Сейчас не время для сомнений. Сейчас время делать то, что они умеют лучше всего: стоять и умирать, давая другим шанс выжить. — Готовьтесь к ближнему бою! — крикнул он, выхватывая меч. Лезвие, закаленное в драконьем пламени, вспыхнуло голубоватым светом. Рядом Скай и Ривен последовали его примеру, и их клинки тоже загорелись — один алым, другой зеленым. Стражи, те, кто еще мог стоять, поднялись из укрытий, сжимая мечи и готовясь к последней атаке. Сестры были уже в пятнадцати метрах. Их шаги сотрясали землю, и в этом ритме Брендону слышался похоронный марш. Он посмотрел на Ская, на Ривена, на лица Стражей — молодые, испуганные, но решительные. И улыбнулся. — За Алфею, — сказал он тихо. И шагнул вперед, навстречу лавине стали и огня. Лес горел. Не весь, конечно, — только те участки, куда попали болты или где магические стрелы, перегруженные заклинаниями, взрывались, разбрасывая искры. Но запах гари уже висел в воздухе, густой и едкий, и в этом запахе Брендон чувствовал приближение конца. Не своего — конца боя, который они проигрывали с каждой секундой. Он отбил еще один болт мечом — клинок, закаленный в драконьем пламени, выдержал, но руку отсушило до плеча, — и отступил за остатки того, что когда-то было вековой сосной. Краем глаза он увидел ее. Стелла летела над полем боя. Ее золотые крылья, огромные и сияющие, делали ее идеальной мишенью — словно она специально хотела, чтобы в нее стреляли. Она неслась к тому месту, где упала Фарагонда, и ее лицо, искаженное ужасом и решимостью, было бледным, как полотно. Брендон знал этот взгляд. Так смотрят люди, которые уже приняли решение и не собираются отступать, даже если это решение — самоубийственное. — Стелла! — заорал он, но голос потонул в грохоте выстрелов. — Назад! Назад, дура! Она не слышала. Или слышала, но не слушала — что было более вероятно, учитывая ее характер. Она летела прямо к Фарагонде, которая лежала на боку в десятке метров от линии огня, и ее золотые крылья сверкали в лучах солнца, как маяк, на который стягивались все взгляды. В том числе — взгляды Сестер. Брендон увидел, как одна из них — сержант, судя по более богатой отделке шлема, — подняла болтер и повела стволом, отслеживая траекторию полета Стеллы. Время замедлилось. Он видел, как палец Сестры ложится на спусковой крючок, как мышцы напрягаются, готовясь к выстрелу, как ствол замирает, нацеленный точно в центр золотых крыльев. И он знал: если болт попадет в цель, Стелла умрет. Не будет раненой, не будет искалеченной — просто умрет, потому что на такой скорости, с такой инерцией, попадание болта в тело означает мгновенную смерть. Он не думал. Не размышлял, не взвешивал шансы, не прикидывал последствия. Его тело сработало быстрее разума — так бывает только тогда, когда инстинкт самосохранения отключается, уступая место чему-то более древнему, более сильному. Чему-то, что не имело названия, но что заставляло людей бросаться под пули, закрывая собой тех, кого они любили. Он прыгнул. Мир превратился в калейдоскоп из размытых красок и звуков. Ветер ударил в лицо, выбивая слезы из глаз. Земля под ногами исчезла, сменившись пустотой. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: «Я не успею». А потом пришла боль. Болт ударил его в грудь. Это было не похоже ни на что, что он испытывал раньше. Не удар меча, не ожог магией, не падение с высоты. Это было... вторжение. Словно что-то чужое, горячее и неумолимое пробило его насквозь, разрывая ткани, ломая ребра, выбивая воздух из легких. Он почувствовал, как нагрудник — лучшая броня, которую можно было купить в Красном Фонтане, — прогибается внутрь, не выдерживая чудовищной кинетической энергии. Почувствовал, как что-то влажное и горячее заливает грудь изнутри. Почувствовал, как мир начинает меркнуть по краям, словно кто-то медленно закрывает занавес. Он упал. Удар о землю был глухим и каким-то отстраненным, словно это происходило не с ним, а с кем-то другим. Он лежал на спине, глядя в небо, и небо было странно красивым — голубое, с редкими облаками, подсвеченными утренним солнцем. Где-то там, в этой синеве, парила Стелла. Она была жива. Он видел ее — размытый золотой силуэт, склонившийся над Фарагондой. Она успела. Он успел. Боль накатила волной — не острая, а тупая, глубокая, заполняющая все тело от груди до кончиков пальцев. Дышать было трудно, почти невозможно. Каждый вдох давался с хрипом, и во рту появился металлический привкус. Кровь. Его кровь. Болт пробил легкое. — Брендон! — голос Стеллы донесся словно сквозь толщу воды. — Брендон, нет! Нет-нет-нет! Она опустилась рядом с ним, и ее лицо — заплаканное, перекошенное от ужаса, — было последним, что он видел перед тем, как тьма начала сгущаться. Она прижала руки к его груди, пытаясь остановить кровь, и ее ладони сразу стали красными. Ее губы шевелились, но слов он уже не разбирал. Только интонацию — отчаянную, молящую, полную боли. Он хотел сказать ей, что все в порядке. Что так надо. Что он ни о чем не жалеет. Но голос не слушался, и вместо слов из горла вырвался только влажный, булькающий хрип. Он улыбнулся — или ему показалось, что улыбнулся, — и закрыл глаза. Где-то рядом, сквозь грохот боя, он услышал голос Ская: — Тащи его! Тащи, я прикрою! А потом чьи-то сильные руки подхватили его, и мир исчез. Осталась только боль, пульсирующая в такт сердцу, и далекий, едва слышный голос, который повторял снова и снова: «Живи. Живи. Пожалуйста, живи». Он не знал, кому принадлежит этот голос — Стелле, Скаю или кому-то еще. Но он цеплялся за него, как утопающий цепляется за соломинку. Потому что больше цепляться было не за что. Тьма сомкнулась. Заросли папоротника встретили их влажной прохладой и запахом прелой листвы — запахом, который в другое время ассоциировался бы с детством, с прогулками по лесу, с беззаботными днями, когда самым большим злом был опоздавший на ужин тролль. Теперь этот запах смешивался с гарью, кровью и потом, создавая коктейль, от которого мутило. Скай тащил Брендона на спине, сцепив руки под его бедрами, и каждый шаг давался ему с трудом — не потому, что Брендон был тяжелым, а потому, что земля под ногами, казалось, превратилась в вязкое болото, пытающееся удержать их, не отпустить, засосать в себя навсегда. Стелла бежала рядом. Ее золотые крылья, еще минуту назад сиявшие как солнце, теперь висели за спиной жалкими, потускневшими лохмотьями — она не отключила трансформацию, но магия, питавшая их, ушла на попытки исцелить Брендона, на бесплодные, отчаянные попытки остановить кровь, которая продолжала сочиться сквозь ее пальцы, сквозь ткань его куртки, сквозь все слои брони и плоти. Ее руки были красными по локоть, и она смотрела на них с ужасом, словно видела впервые — словно не могла поверить, что это ее руки, руки принцессы Солярии, которая еще вчера беспокоилась о температуре воды в душе, теперь покрыты кровью человека, которого она любила. — Быстрее, — хрипел Скай, хотя сам едва переставлял ноги. — Быстрее, Стелла, не отставай. Она не отвечала. Она просто шла, механически переставляя ноги, и ее взгляд был прикован к лицу Брендона. Тот был без сознания — кожа бледная, почти серая, губы посинели, дыхание поверхностное, с влажным, булькающим хрипом. Каждый такой хрип отдавался в ушах Стеллы похоронным звоном. Она видела, как из уголка его рта вытекает тонкая струйка крови, и ничего не могла сделать. Ничего. Вся ее магия, весь ее свет, вся ее красота — все было бесполезно перед этой простой, грубой раной, нанесенной куском свинца, выпущенным из орудия, созданного для убийства. Лес вокруг них жил своей жизнью — жизнью войны. Где-то позади гремели выстрелы, кричали люди, трещали ветки под ногами наступающих Сестер. Но здесь, в зарослях папоротника, было почти тихо. Только их шаги, только хрип Брендона, только тяжелое дыхание Ская. Стелла вдруг поймала себя на мысли, что эта тишина страшнее любого грохота. В грохоте есть жизнь, есть движение, есть надежда. В тишине — только смерть. Они вышли к ручью — тому самому, где вчера вечером Скай и Брендон сидели и говорили о жизни, о смерти, о любви. Скай тогда сказал, что Блум сильнее любого ошейника. А Брендон ответил, что Стелла — свет, который не погаснет. Теперь этот свет дрожал, как пламя свечи на ветру, и Скай, глядя на Стеллу, чувствовал, как внутри него что-то надламывается. Он опустил Брендона на траву у ручья — осторожно, как опускают спящего ребенка. Тот не пошевелился, только хрип стал чуть громче. Скай выпрямился, упер руки в колени и замер, пытаясь отдышаться. Пот стекал по его лицу, смешиваясь с кровью — не своей, Брендона, — и капал на землю. Стелла опустилась на колени рядом с Брендоном. Ее руки, все еще дрожащие, легли ему на грудь, и она снова попыталась призвать целительную магию. Свет замерцал в ее ладонях — слабый, неуверенный, как утренняя звезда перед рассветом, — и погас. Она попробовала снова. И снова. И снова. Свет загорался на мгновение и умирал, словно что-то внутри нее сломалось и больше не могло удерживать магию. — Не получается, — прошептала она, и ее голос был таким тихим, что Скай едва расслышал. — Я не могу. Я не... Она замолчала. Ее плечи затряслись, и из глаз хлынули слезы — не те красивые, картинные слезы, которые она иногда позволяла себе на публике, чтобы разжалобить преподавателей или выпросить у отца новое платье. Это были другие слезы — некрасивые, судорожные, рвущиеся из самой глубины души. Она плакала, уткнувшись лицом в окровавленную грудь Брендона, и ее тело сотрясалось от рыданий. Скай стоял рядом и не знал, что делать. Он мог сражаться, мог командовать, мог умирать — этому его учили. Но утешать? Утешать он не умел. Особенно сейчас, когда сам был на грани. Он смотрел на Стеллу, на ее вздрагивающие плечи, на ее золотые волосы, испачканные кровью, и чувствовал, как внутри поднимается волна бессильной ярости. На Сестер, которые это сделали. На себя, что не смог защитить. На весь этот проклятый мир, который вдруг решил, что их маленькая, уютная жизнь больше не имеет права на существование. — Стелла, — позвал он, и голос прозвучал хрипло, незнакомо. — Стелла, послушай меня. Она не отвечала, продолжая рыдать. Скай опустился рядом с ней на корточки и осторожно, словно боясь сломать, положил руку ей на плечо. — Ты должна идти, — сказал он. — Взять Фарагонду и идти к воротам. Я донесу Брендона. Но ты должна идти. Сейчас. Одна. Потому что если ты останешься здесь, если они догонят нас, все будет зря. Его рана. Твои слезы. Все. Стелла подняла голову. Ее лицо, опухшее от слез, с размазанной тушью и красными пятнами на щеках, было лицом не принцессы, не феи, не воина. Это было лицо обычной девушки, которая только что поняла, что мир несправедлив, что любовь не спасает от смерти, что магия бессильна перед грубой силой. Она посмотрела на Ская, и в ее глазах он увидел то, что не ожидал увидеть. Не отчаяние. Не страх. А вопрос. Тот самый, который мучил его самого с того момента, как он узнал о существовании Империума. — Почему? — прошептала она. — Почему они это делают? Мы же ничего им не сделали. Мы просто жили. Мы просто были собой. Почему они хотят нас убить? Скай не нашелся, что ответить. Да и какой ответ мог быть? Что вселенная устроена несправедливо? Что в галактике, где правят фанатики, нет места таким, как они? Что их магия, их крылья, их вера в дружбу и любовь — это не благословение, а приговор? Он не сказал ничего. Просто сжал ее плечо крепче и повторил: — Иди. Бери Фарагонду и иди. Я его вытащу. Клянусь. Она посмотрела на Брендона. Потом на свои руки, все еще красные. Потом снова на Ская. И медленно, словно преодолевая сопротивление невидимых пут, поднялась. Ее движения были скованными, неестественными — так двигаются куклы, которых дергают за ниточки. Она шагнула к Фарагонде, лежавшей неподалеку на импровизированных носилках из плащей, и, не оборачиваясь, пошла к воротам Алфеи. Скай смотрел ей вслед, и в груди у него разрасталась холодная, тяжелая пустота. Он знал, что Стелла сейчас чувствует. Знал, потому что сам чувствовал то же самое, когда Инквизиция забрала его семью. Бессилие. Ярость. И тихий, предательский голосок внутри: «Ты мог что-то сделать. Ты просто не сделал». Он отогнал этот голос. Сейчас не время для самобичевания. Сейчас время выжить. Он наклонился, подхватил Брендона на руки — не на спину, а именно на руки, как носят тех, кого боятся потревожить лишним движением, — и, пошатываясь, двинулся следом за Стеллой. Ворота Алфеи были уже близко. Совсем близко. Осталось только дойти. А за спиной, в лесу, гремели выстрелы, и земля дрожала от шагов наступающей смерти.