Ересь Чародейства (Warhammer + WinX)

Гостиная Винкс никогда не была просто комнатой. Она была сердцем Алфеи — не географическим, а каким-то иным, эмоциональным, которое билось в такт смеху, спорам, признаниям и тихим вечерам у камина. Здесь пахло Стеллой — дорогими духами и лаком для волос, Флорой — сушёными травами и влажной землёй, Музой — старыми нотами и чаем с мятой, Лейлой — солью и ветром, Текной — озоном и нагретым пластиком. И Блум. Её запах — запах огня, не обжигающего, а тёплого, как печёное яблоко, — был здесь повсюду, впитался в шторы, в подушки, в выцветшие половицы. Сегодня он казался особенно острым. Словно сама комната знала, что её хозяйка уходит, и пыталась удержать её всеми силами, вцепиться в неё запахами, тенями, воспоминаниями. Блум стояла посреди этого сердца, и оно разрывалось на части. Сестры разрешили десять минут. Ровно десять. Одна из них — та, что с хронометром на запястье, — демонстративно нажала кнопку, и время побежало. Десять минут. Шестьсот секунд. Вечность и миг одновременно. Блум смотрела на подруг и пыталась запомнить их лица. Не такими, какими они были сейчас — бледными, с покрасневшими глазами, с искусанными губами, — а такими, какими она хотела их помнить. Смеющимися. Счастливыми. Живыми. Стелла стояла ближе всех. Она не плакала — слёзы кончились ещё вчера, когда они отступали из лагеря, оставив Блум в клетке. Теперь её лицо было сухим, почти спокойным, но в этом спокойствии было что-то страшное. Так спокойны бывают люди, которые уже всё решили и не оставили места для сомнений. Она смотрела на Блум, и в её золотистых глазах горел не свет — угли. Глубокие, тлеющие, готовые вспыхнуть в любой момент. — У меня мало времени, — сказала Блум. Голос прозвучал хрипло, чуждо. Ошейник давил на горло, мешал говорить, но она заставляла себя. — Я не хочу тратить его на слова. Просто... побудьте рядом. Стелла шагнула вперёд. Её руки дрожали — Блум видела это, хотя принцесса Солярии изо всех сил пыталась скрыть дрожь. Она сняла с шеи цепочку. Тонкую, золотую, с кулоном в виде маленького солнца — не абстрактного символа, а живого, с лучами, которые, казалось, слабо светились даже сейчас, даже в полумраке гостиной. Этот кулон Блум видела сотни раз. Стелла никогда с ним не расставалась. Говорила, что это фамильная реликвия, подарок матери, единственное, что связывает её с Солярией, когда она в Алфее. — Возьми, — сказала Стелла, и её голос, против обыкновения, был тихим, почти шёпотом. — Солярия всегда с тобой. Слышишь? Всегда. Где бы ты ни была. Что бы с тобой ни делали. Свет Солярии не гаснет. Он будет греть тебя. Даже там. Даже в темноте. Она надела цепочку на шею Блум — осторожно, чтобы не задеть ошейник. Пальцы Стеллы коснулись холодного металла, и она вздрогнула, словно обожглась. Но не отдёрнула руку. Застегнула замок, поправила кулон, чтобы он лежал ровно. Маленькое золотое солнце легло поверх синего платья, и Блум почувствовала его тепло. Не физическое — магическое, едва уловимое, как дыхание. Словно частичка Солярии и вправду поселилась в этом кусочке металла. — Спасибо, — прошептала Блум. — Я буду беречь его. Стелла отступила, уступая место Флоре. Та подошла неслышно, как всегда, — казалось, она не ходит, а скользит над землёй, не тревожа ни травинки. В руках она держала что-то маленькое, завёрнутое в шёлковый платок. Блум знала, что это, ещё до того, как Флора развернула ткань. Лунный Цветок. Тот самый, за которым Флора ходила в сад ночью, рискуя жизнью. Он был засушен — бережно, с любовью, — но сохранил свой цвет. Нежно-голубой, с серебристыми прожилками, он казался не мёртвым, а спящим. Ждущим своего часа. — Он распускается только раз в год, — сказала Флора, и её голос, обычно мягкий и успокаивающий, сейчас дрожал. — В полнолуние. Я собрала его для Брендона, но... ему уже лучше. А тебе он нужнее. Лунный Цветок — символ надежды. Он напоминает, что даже в самой глубокой тьме есть свет. Даже если его не видно. Он ждёт. Помнит. И однажды распускается снова. Она опустилась на колени — прямо на пол, не заботясь о пыли, — и начала вшивать цветок в воротник платья Блум. Её пальцы двигались быстро, ловко, привычно. Иголка с ниткой, которые она, казалось, извлекла из воздуха, мелькали в полумраке. Блум стояла неподвижно, чувствуя, как тонкая ткань платья чуть натягивается, как цветок, лёгкий, почти невесомый, ложится на ключицу. Она думала о том, что этот цветок — не просто растение. Это частичка Магикса. Частичка дома. Частичка Флоры, которая отдавала ей самое дорогое, что у неё было. Флора закончила, завязала узелок, оборвала нитку. Поднялась и, не говоря ни слова, обняла Блум. Крепко. Отчаянно. Так обнимают тех, кого, возможно, видят в последний раз. Блум почувствовала, как плечо намокает от беззвучных слёз, и сама едва сдержалась. Но слёз не было. Ошейник блокировал даже это. Лейла подошла следующей. Она не говорила красивых слов — никогда не умела. Она просто взяла руку Блум и сжала в своих ладонях — сильных, прохладных, пахнущих морем. И в этом пожатии было всё. «Я с тобой. Я всегда с тобой. Я вытащу тебя, чего бы это ни стоило». Блум сжала её руку в ответ, и они стояли так несколько драгоценных секунд, понимая друг друга без слов. Муза не подошла. Она осталась у окна, где стояла всё это время, прижавшись лбом к холодному стеклу. Её плечи вздрагивали. Она не пела — не могла. Её голос, всегда послушный, сейчас предал её, сорвался, превратился в беззвучный хрип. Блум посмотрела на неё и всё поняла. Муза прощалась по-своему — молча, вбирая в себя этот момент, эту боль, эту несправедливость. Чтобы потом, когда-нибудь, превратить их в музыку. В ту самую, что будет жить вечно. Текна стояла чуть поодаль, и её лицо было сосредоточенным, почти отстранённым. Но Блум знала: за этой маской скрывается работа. Текна не прощалась — она готовилась. К чему-то, чего Блум не знала, но о чём догадывалась. Она видела, как Текна теребит край своего планшета, как её пальцы чуть заметно подрагивают. Она что-то задумала. И это давало надежду. Десять минут истекали. Хронометр на запястье Сестры пискнул — предупреждение. Осталась минута. Блум обвела взглядом подруг — каждую по очереди. Стелла, с сухими глазами и тлеющими углями внутри. Флора, с мокрыми дорожками на щеках и цветком надежды, вшитым в её платье. Лейла, молчаливая и сильная, как скала. Муза, сломленная, но не сдавшаяся. Текна, уже мысленно прокладывающая маршрут спасения. Она любила их. Больше жизни. Больше себя. Ради них она шла в этот плен. Ради них она вытерпит всё. — Я вернусь, — сказала она, и голос, на удивление, прозвучал твёрдо. — Не знаю когда. Не знаю как. Но я вернусь. А вы... берегите друг друга. Берегите Алфею. И ждите. Просто ждите. Сестра шагнула вперёд и взяла её за локоть. Время вышло. Блум позволила увести себя, но у двери обернулась — в последний раз. Подруги стояли посреди гостиной, держась за руки, как на том давнем собрании в библиотеке, когда давали клятву защищать Алфею. Их лица — бледные, заплаканные, но полные решимости — были последним, что она увидела, прежде чем дверь закрылась. В коридоре было холодно. Пахло камнем и пылью. Шаги конвоиров отдавались эхом. Блум шла, глядя прямо перед собой, и чувствовала на груди тепло золотого солнца, а на ключице — лёгкое прикосновение Лунного Цветка. Она уносила с собой частичку каждой из них. И это делало её сильнее. Даже с ошейником. Даже в плену. Даже на пути в неизвестность. Она не оглядывалась. Но спиной чувствовала их взгляды. И знала: они будут ждать. А она — вернётся. Текна никогда не умела прощаться. Не то чтобы она была бесчувственной — просто её чувства работали иначе, чем у остальных. Они не выплёскивались наружу слезами, объятиями, громкими словами. Они преобразовывались в действия. В расчёты. В планы. В крошечные, незаметные глазу устройства, которые могли изменить ход событий. Сейчас, пока Стелла надевала на Блум свой кулон, пока Флора вшивала Лунный Цветок, пока Лейла молча сжимала её руку, Текна стояла в стороне и ждала. Ждала своего момента. Своего единственного шанса сделать то, что она умела лучше всего, — дать надежде материальную форму. Она видела, как дрожат пальцы Стеллы, как по щекам Флоры текут слёзы, как Муза отворачивается к окну, не в силах смотреть. Видела и запоминала. Не для того, чтобы потом анализировать — для этого будет время позже, если «позже» вообще наступит. Для того, чтобы понять: каждая из них отдаёт Блум частичку себя. Стелла — свет. Флора — жизнь. Лейла — силу. Муза — молчаливую песнь, которая будет звучать внутри даже тогда, когда голос сорвётся. А она, Текна, отдаст ей знание. Самое ценное, что у неё было. Знание того, где находится дом. И знание того, что её ждут. Она дождалась, пока Флора отойдёт, вытирая слёзы, пока Лейла разожмёт пальцы, пока в гостиной на мгновение повиснет та особая, звенящая тишина, какая бывает перед самым концом. И шагнула вперёд. — Платье помялось, — сказала она ровным, ничего не выражающим голосом. — Дай поправлю. Блум посмотрела на неё. В её глазах, покрасневших от усталости и боли, но сухих — ошейник не позволял плакать, — мелькнуло понимание. Не полное, не осознанное, но инстинктивное. Она знала Текну достаточно долго, чтобы понимать: фея технологий никогда не поправляет платье просто так. Для этого есть Стелла. Для этого есть заклинания. Для этого есть, в конце концов, зеркало и собственные руки. Если Текна говорит о платье — значит, речь идёт о чём-то другом. Текна опустилась на колени. Движение было чуть более неуклюжим, чем обычно, — сказывалось напряжение последних дней, бессонные ночи в подвале над вскрытым шлемом, бесконечные расчёты и попытки понять природу врага. Она положила руки на подол платья Блум — того самого, простого, синего, в котором та пришла из лагеря и в котором ей предстояло уйти в неизвестность. Пальцы нащупали край ткани, подол, шов. И начали работать. Со стороны могло показаться, что она просто разглаживает складки, поправляет неровно лежащую ткань. Но Блум чувствовала — кожей, той самой, что ещё помнила прикосновения магии, хотя сама магия была задавлена ошейником, — как что-то крошечное, твёрдое, едва ощутимое проскальзывает между слоями ткани. Не иголка. Не нитка. Что-то другое. Что-то, что тихо, почти неслышно, жужжало. — Что ты делаешь? — прошептала Блум одними губами. Голос использовать было нельзя — Сестры стояли слишком близко, и их вокс-передатчики могли уловить даже шёпот. Текна не подняла головы. Её пальцы продолжали двигаться — быстро, точно, без единого лишнего движения. Так работают механики, собирающие сложный прибор. Так работают хирурги, зашивающие рану. Так работают те, кто привык доверять не эмоциям, а точности. — Автоответчик, — произнесла она едва слышно, почти не разжимая губ. — Микроскопический. Запись голосов. Наши голоса. Всех. И координаты Магикса. Закодированы в частотной модуляции, которую не распознают их сканеры. Когда ошейник даст сбой — а он даст, я изучила их технологии, у них есть уязвимости, — нажми на шов. Вот здесь. Она легонько коснулась пальцем точки чуть ниже пояса, с левой стороны. Блум запомнила. Она не спрашивала, как Текна умудрилась изучить технологии Сестер, как создала это устройство за считанные часы, как закодировала координаты. Это было неважно. Важно было другое: Текна давала ей не просто запись. Она давала ей якорь. Нить, связывающую с домом. Доказательство того, что где-то там, за лесом, за варпом, за бесконечной пустотой, её ждут. Помнят. Любят. — Когда ошейник даст сбой, — повторила Текна, и её голос, всегда такой ровный, чуть дрогнул. — Не раньше. Если нажмёшь раньше, они засекут сигнал. Уничтожат устройство. И, возможно, тебя. Жди. Жди, пока почувствуешь, что магия возвращается. Хотя бы на миг. Тогда — нажимай. Блум едва заметно кивнула. Она не могла говорить. Ком в горле, который она сдерживала всё это время, вдруг стал невыносимым. Не от горя — от благодарности. От осознания того, что даже сейчас, даже в этой безнадёжной ситуации, её подруги не сдаются. Они сражаются. Каждая по-своему. Стелла — отдавая самое дорогое. Флора — вшивая надежду в ткань платья. Лейла — передавая силу через прикосновение. Муза — превращая боль в будущую песнь. А Текна — создавая чудо из проводов, микросхем и записанных голосов. Текна поднялась. Её лицо было, как всегда, спокойным, почти бесстрастным. Только в глазах — Блум видела это, потому что знала, куда смотреть, — горел холодный, упрямый огонь. Огонь, который не имел ничего общего с магией. Огонь разума. Огонь воли. Огонь, который не гаснет, даже когда всё вокруг рушится. — Мы найдём тебя, — сказала она. Не «я». «Мы». Потому что Винкс — это всегда «мы». Даже когда они врозь. Даже когда между ними световые годы и непреодолимые стены. — Где бы ты ни была. Что бы с тобой ни сделали. Мы найдём тебя и вернём домой. Это не обещание. Это констатация факта. Вероятность успеха — восемьдесят три и семь десятых процента. С погрешностью на неизвестные переменные. Блум не выдержала. Она подалась вперёд и обняла Текну. Крепко. Отчаянно. Так, как никогда раньше не обнимала — Текна не любила объятий, считала их неэффективным способом передачи эмоций. Но сейчас Текна не отстранилась. Она замерла на мгновение, а потом — неловко, неумело, как человек, который читал об этом в книгах, но никогда не пробовал сам, — подняла руки и обняла в ответ. Всего на пару секунд. Но этих секунд хватило. — Восемьдесят три и семь, — прошептала Блум ей в плечо. — Это много. Это почти наверняка. — Это не наверняка, — ответила Текна, и в её голосе послышалось что-то похожее на улыбку. — Но я работаю над этим. Они отстранились. Сестра с хронометром кашлянула — время истекало. Текна отступила на шаг, возвращаясь к своему месту у стены. Её лицо снова стало непроницаемым. Но Блум знала: там, под подолом её простого синего платья, спрятано чудо. Маленькое, тихо жужжащее, готовое проснуться в нужный момент. И пока оно там, пока она слышит их голоса — пусть даже в записи, пусть даже украдкой, — она не одна. Она поправила платье — то самое место, куда Текна вшила устройство, — и почувствовала под пальцами едва заметную выпуклость. Тёплую. Живую. Словно частичка Текны, частичка всех Винкс осталась с ней. Не магическая — технологическая. Но от этого не менее ценная. Конвой двинулся к двери. Блум пошла за ними, не оглядываясь. Она знала: Текна смотрит ей в спину. И в её взгляде — не печаль, не отчаяние. Расчёт. План. Восемьдесят три и семь десятых процента. И упрямая, нечеловеческая вера в то, что никакая вероятность не устоит перед хорошо продуманной схемой. Где-то в глубине её платья, прижатое к телу, тихо жужжало устройство. Ждало своего часа. Как и она сама. Муза стояла у окна и смотрела на лес. Не потому, что там было что-то интересное — серые стволы, тёмная зелень, далёкие всполохи костров, — а потому, что смотреть в глаза Блум она не могла. Боялась. Боялась, что если встретится с ней взглядом, то сорвётся. Не голосом — голос был потерян ещё вчера, когда они отступали из лагеря, и теперь в горле жил только хрип, сухой и колючий, как песок. Сорвётся вся. Рассыплется на куски, которые потом не собрать. А она не имела права рассыпаться. Потому что Блум нужна была сила. Не слёзы. Не причитания. Сила. Та самая, которая передаётся без слов, через прикосновение, через дыхание, через музыку. Особенно через музыку. Блум подошла сама. Муза услышала её шаги — лёгкие, но какие-то чужие, отяжелевшие, словно каждый шаг давался через сопротивление воды. Она не обернулась. Продолжала смотреть в окно, прижавшись лбом к холодному стеклу, и видела в нём отражение подруги — размытое, искажённое, как в старом зеркале. Блум остановилась в шаге за спиной. Молчала. Ждала. Она всегда умела ждать, когда дело касалось Музы. Знала, что слова здесь лишние. Что Муза говорит иначе. И Муза заговорила. Не голосом — голос был мёртв, сорван в том проклятом бою, когда она пыталась перекричать грохот болтеров и спасти тех, кого уже нельзя было спасти. Она заговорила по-другому. Мелодией. Тихой, едва слышной, рождающейся где-то в груди и выходящей наружу не через голосовые связки, а через саму душу. Это была колыбельная. Та самая, которую она пела Брендону в лазарете, когда он умирал, и чёрные прожилки яда расползались от раны. Та самая, которую она пела себе в детстве, когда боялась темноты. Та самая, которую, она верила, слышат даже те, кто уже перешагнул порог. Мелодия была простой. Всего несколько нот, повторяющихся снова и снова, как дыхание, как биение сердца. В ней не было слов — слова были бы лишними, они только испортили бы эту чистую, первозданную вибрацию. Она звучала, и в ней было всё: прощание, и надежда, и боль, и любовь. Такая огромная, такая невыносимая любовь, что, казалось, она заполняет всю комнату, вытесняет воздух, проникает в каждую щель, в каждую пору. Блум слушала, закрыв глаза. Она не плакала — ошейник не позволял. Но внутри, там, где раньше жил Огонь, что-то дрожало. Что-то отзывалось на эту мелодию, как струна отзывается на звук камертона. Текна стояла в углу, и её пальцы, лёгкие и быстрые, касались планшета. Она не смотрела на экран — смотрела на Музу и Блум, и в её глазах, обычно холодных и аналитических, стояло что-то, чему она не знала названия. Но её руки работали сами. Привычно, автоматически, как у хирурга во время сложной операции. Планшет записывал. Не просто звук — звук был бы слишком грубым, слишком материальным для этой мелодии. Он записывал вибрацию. Ту самую, что рождалась в груди Музы и передавалась через воздух, через деревянные половицы, через само пространство. Он оцифровывал её, превращал в код, в последовательность нулей и единиц, которая потом, когда придёт время, снова станет звуком. Станет голосом Музы. Станет нитью, связывающей Блум с домом. Муза пела, и мир вокруг сужался до этой мелодии. Исчезли Сестры, стоявшие у двери с каменными лицами. Исчез хронометр, неумолимо отсчитывающий последние секунды. Исчез страх, боль, неизвестность. Осталась только музыка. И две девушки, связанные ею крепче, чем любыми словами. Когда мелодия закончилась — не оборвалась, а именно закончилась, мягко, как засыпает ребёнок, — Муза повернулась. Её лицо было мокрым от слёз, но она не замечала их. Она смотрела на Блум, и в её глазах, обычно таких живых, таких искрящихся, стояла тихая, глубокая печаль. Печаль не о себе — о той, кто уходит. О той, кто остаётся. Она не сказала ни слова. Просто обняла Блум — крепко, отчаянно, как обнимают перед дальней дорогой. Блум обняла в ответ. Они стояли так несколько бесконечных секунд, и в этой тишине, нарушаемой только их дыханием, было больше смысла, чем во всех прощаниях мира. А в углу, склонившись над планшетом, Текна нажимала кнопку записи. Мелодия, превращённая в код, перетекала в память устройства. Она будет ждать. Как ждал Лунный Цветок, вшитый в платье. Как ждал золотой кулон Стеллы, согревающий грудь. Как ждали все они — там, в Алфее, за лесом, за варпом, за бесконечной пустотой. Муза отстранилась первой. Провела ладонью по щеке Блум — сухой, без единой слезинки, — и улыбнулась. Улыбка вышла кривой, дрожащей, но настоящей. Потом повернулась и отошла обратно к окну. Её плечи вздрагивали, но она не оборачивалась. Блум постояла ещё мгновение, глядя ей в спину. Потом повернулась к конвоирам и кивнула: «Я готова». Она уходила, унося с собой мелодию. Не в ушах — глубже. В том самом месте, где раньше жил Огонь. Мелодия поселилась там, свернулась клубком, как спящий зверёк, и затихла. Ждала. Помнила. И обещала: когда станет совсем темно, когда ошейник сожмёт горло так, что не вздохнуть, когда надежда начнёт угасать, — она проснётся. И запоёт. А в планшете Текны, среди бездушных нулей и единиц, жила её копия. Готовая в любой момент ожить и напомнить: ты не одна. Мы с тобой. Всегда. Ворота Алфеи открылись с тем же звуком, с каким открывались всегда, — низким, утробным скрежетом, от которого вибрировали каменные плиты под ногами. Только сегодня этот звук казался другим. Не привычным, домашним, обещающим возвращение. Прощальным. Словно сами ворота знали, что одна из тех, кто сейчас проходит сквозь них, больше никогда не коснётся их рукой, не обопрётся о них плечом, не будет стоять здесь тёплыми вечерами, глядя на закат и мечтая о будущем. Блум шла в центре небольшой процессии. Впереди — две Сестры, за ней — ещё две, и Канонисса Амалия замыкала шествие. Её сабатоны впечатывались в землю с глухим, ритмичным стуком, и этот стук отдавался в груди Блум, как удары похоронного колокола. Она не оглядывалась. Не потому, что не хотела. Потому, что если бы оглянулась, если бы увидела их лица — Стеллы с сухими глазами и тлеющими углями внутри, Флоры с мокрыми дорожками на щеках, Лейлы с каменным спокойствием, Музы с сорванным голосом, Текны с планшетом, в котором жила записанная мелодия, — она бы не выдержала. Сломалась бы. Упала бы на колени и закричала, чтобы они не отпускали её, чтобы спасли, чтобы вернули всё как было. Но она не могла себе этого позволить. Потому что её слабость стала бы их слабостью. А их слабость — их смертью. Она должна была идти. Ровно. Спокойно. Не оглядываясь. Как идут на эшафот те, кто уже принял свою судьбу и не хочет, чтобы близкие видели их страх. Винкс стояли у ворот. Они вышли следом, но остановились на пороге, словно невидимая стена не пускала их дальше. Стелла вцепилась в руку Лейлы так, что побелели костяшки. Флора обнимала Музу за плечи, и та, всё ещё безмолвная, прижималась к ней, как ребёнок к матери. Текна стояла чуть поодаль, сжимая планшет, и её лицо было непроницаемым, но в глазах — Блум знала, хотя не видела, — горел холодный, упрямый огонь. Они смотрели, как их лидер, их подруга, их сестра уходит в неизвестность. И ничего не могли сделать. Конвой миновал ворота, вышел на поляну — ту самую, где ещё вчера гремели выстрелы и лилась кровь, — и направился к лесу. Трава под ногами была примята, кое-где ещё темнели пятна запёкшейся крови. Блум шла по этим пятнам и думала о том, что каждая капля — это чья-то жизнь. Чья-то боль. Чей-то выбор. Она тоже сделала свой выбор. И теперь платила за него. У кромки леса она всё-таки не выдержала. Остановилась. Сестры, не ожидавшие этого, тоже замерли, на мгновение сбившись с ритма. Блум медленно, очень медленно, повернула голову и посмотрела назад. На розовые башни Алфеи, освещённые утренним солнцем. На ворота, в проёме которых стояли пять фигурок — крошечных, почти игрушечных с такого расстояния, но бесконечно родных. Она видела, как Стелла подняла руку — не то прощаясь, не то пытаясь дотянуться. Как Флора прижала ладонь к губам. Как Лейла, всегда такая сильная, пошатнулась и опустилась на колени прямо в траву. Как Муза, забыв о сорванном голосе, беззвучно открывала рот, пытаясь что-то крикнуть. Как Текна стояла неподвижно, и только пальцы её, сжимающие планшет, дрожали. Блум смотрела на них и запоминала. Каждую деталь. Каждое движение. Каждую слезу, которую не могла пролить сама. Она впитывала эту картину, как губка, зная, что она будет с ней всегда. В темноте камеры. В холоде допросов. В бесконечном гуле ошейника. Это будет её якорь. Её свет. Её причина держаться. — Идём, — раздался за спиной голос Амалии. Не грубый, не резкий. Усталый. Словно даже Канонисса, даже эта женщина, выкованная из стали и веры, понимала, что сейчас происходит что-то, выходящее за рамки приказов и протоколов. Блум кивнула и отвернулась. Сделала шаг в лес. За её спиной сомкнулись деревья, отрезая Алфею, отрезая прошлое, отрезая всё, что она любила. Она шла, глядя прямо перед собой, на чёрную броню конвоиров, на серые стволы, на пятна света, пробивающиеся сквозь кроны. И не плакала. А там, у ворот, Лейла стояла на коленях в мокрой от росы траве. Её плечи вздрагивали, и слёзы — те самые, что она сдерживала все эти дни, все эти бессонные ночи, все эти бои и потери, — текли по щекам, капали на землю, смешивались с росой. Она не вытирала их. Не стыдилась. Просто плакала. Потому что больше ничего не могла сделать. Стелла опустилась рядом с ней. Обняла за плечи, прижалась щекой к её волосам. Её глаза были сухими — она выплакала всё ещё вчера, — но внутри, там, где раньше сияло солнце Солярии, теперь была только пустота и холодный, тлеющий уголёк. Флора и Муза подошли следом, опустились на колени, образовав круг. Они держались за руки — четыре феи, четыре стихии, четыре разбитых сердца. И плакали. Все вместе. Не стесняясь, не прячась. Потому что иногда плакать — это единственное, что остаётся. Единственное, что можно сделать, когда слова бессильны, магия бессильна, надежда бессильна. Текна не плакала. Она стояла чуть поодаль и смотрела на лес, в котором исчезла Блум. Её лицо было спокойным, почти отстранённым. Но пальцы, сжимающие планшет, дрожали всё сильнее. Она думала о том, что восемьдесят три и семь десятых процента — это не сто. Что есть шестнадцать и три десятых процента вероятности, что они никогда не увидят Блум снова. Что устройство, вшитое в подол платья, может не сработать. Что ошейник может не дать сбой. Что Империум — это не просто враг, это машина, перемалывающая всё на своём пути. И они, пять фей, оставшихся у ворот Алфеи, — всего лишь песчинки, попавшие в шестерни этой машины. Но она думала и о другом. О том, что даже песчинка может остановить механизм, если попадёт в нужное место. О том, что восемьдесят три и семь — это много. Это почти наверняка. И о том, что она, Текна, не верит в «почти». Она верит в расчёты. А расчёты говорили: шанс есть. И пока он есть, она будет работать. Будет искать уязвимости. Будет строить планы. Будет ждать. Фигура Блум скрылась за деревьями. Лес сомкнулся, поглотив её, как море поглощает камень. У ворот Алфеи, в утренней тишине, нарушаемой только ветром и далёким пением птиц, четыре феи стояли на коленях и плакали. А пятая стояла рядом и смотрела в лес. И в её глазах горел холодный, упрямый огонь. Огонь, который не гаснет. Никогда. Конвой уходил всё дальше. Шаги Сестер, тяжёлые и ритмичные, заглушали все остальные звуки. Блум шла, не оглядываясь, и чувствовала на груди тепло золотого солнца, а на ключице — лёгкое прикосновение Лунного Цветка. В голове гудел ошейник. Впереди была неизвестность. Но где-то глубоко внутри, под слоем боли и страха, под гнётом чужой воли, теплилась мелодия. Тихая, едва слышная. Колыбельная, которую пела Муза. Она будет с ней всегда. Как и те, кто остался у ворот. Как и те, кто ждёт. Она уходила. Но обещала вернуться.