Ересь Чародейства (Warhammer + WinX)

Челнок «Грозовой Ворон» был машиной, а не живым существом. Он не знал сострадания, не ведал сомнений, не умел колебаться. Он был создан, чтобы доставлять груз из точки А в точку Б, преодолевая сопротивление атмосферы, гравитации и вражеского огня. И плевать ему было на то, что грузом сейчас была девушка в синем платье, с золотым солнцем на груди и засушенным цветком, вшитым в воротник. Девушка, которая ещё вчера умела летать сама, без помощи машин, и чьи крылья теперь были сломаны не физически — хуже. Ошейником. Амалия сидела на откидной скамье напротив Блум и смотрела на неё. Не изучающе, не оценивающе — просто смотрела. Так смотрят на картину в музее, в которую вложено слишком много смысла, чтобы понять его с первого взгляда. Блум не отвечала на взгляд. Она сидела, опустив голову, и её руки, скованные грубыми металлическими кандалами, лежали на коленях. Цепь, соединяющая браслеты, была короткой — не позволяла поднять руки выше пояса. Излишняя жестокость, подумала Амалия. Бессмысленная. Девушка не сопротивлялась, не пыталась бежать, не применяла магию — даже если бы могла, даже если бы ошейник дал сбой. Она просто сидела и ждала своей участи. Как ждут приговора те, кто уже всё для себя решил. В груди Амалии шевельнулось что-то, чему она не знала названия. Не жалость — жалость была роскошью, которую Канонисса не могла себе позволить. Не сочувствие — сочувствовать врагу означало признать его правоту, а этого она сделать не могла. Скорее, усталое, глухое раздражение. На себя. На ситуацию. На то, что война, которой она отдала жизнь, иногда заставляла делать вещи, не имевшие ничего общего с честью. Она вспомнила лицо Агнессы. То, каким оно было сегодня ночью, когда слепая Сестра вернулась от клетки. Амалия не спрашивала, где она была. Знала. И молчала. Потому что в глубине души — той самой, которую она так старательно прятала за бронёй, молитвами и дисциплиной, — понимала: Агнесса права. В этой девушке, в этом странном, чуждом свете, было что-то, что не укладывалось в догмы. Что-то, что заставляло сомневаться. А сомнение, как учили в Схоластике, — первый шаг к ереси. Но, возможно, и первый шаг к истине. Челнок дрогнул, отрываясь от земли. Двигатели взревели, и вибрация прошла по всему корпусу, отдаваясь в костях. Блум пошатнулась — кандалы не давали удержать равновесие, — и едва не упала со скамьи. Амалия протянула руку, придержала её за плечо. Жест вышел машинальным, не продуманным. И от этого — ещё более неожиданным для неё самой. Блум подняла глаза. Впервые за всё время, что они находились в челноке, она посмотрела на Канониссу. Не с ненавистью, не с мольбой. С тем же спокойным, усталым принятием, с каким смотрела на лес, на небо, на свои скованные руки. Словно она уже всё поняла и всё простила. И от этого взгляда Амалии стало не по себе. — Снимите кандалы, — сказала она, не поворачивая головы к Сестрам. Техно-Сестра, сидевшая у пульта управления, обернулась. В её глазах мелькнуло недоумение. — Канонисса, протокол предписывает... — Я знаю протокол, — перебила Амалия. Голос её был ровным, но в нём прорезался металл. — Она не сопротивляется. Не пытается бежать. Ошейник блокирует её силы. Кандалы — излишняя мера. Замените на ремни безопасности. Пусть летит как человек. Техно-Сестра помедлила мгновение, потом кивнула и подошла к Блум. Щёлкнул замок, и тяжёлые браслеты упали на пол. Блум медленно, с видимым облегчением, растёрла запястья — кожа была красной, кое-где проступили синяки. Техно-Сестра протянула ей простые ремни, и Блум послушно застегнула их, притянув себя к скамье. Она не сказала ни слова. Только посмотрела на Амалию — долгим, странным взглядом, в котором читалась не благодарность, а что-то другое. Признание. Словно она увидела в Канониссе не врага, а... человека. Амалия отвернулась к иллюминатору. За толстым бронестеклом проплывали облака — розовые, подсвеченные восходящим солнцем. Точь-в-точь как башни Алфеи. Она смотрела на них и думала о том, что долг — странная штука. Он требует от тебя жестокости, но не запрещает милосердия. Он заставляет убивать, но не лишает права на сомнение. И где-то там, за облаками, за варпом, за бесконечной пустотой, на Терре, сидел на Золотом Троне Тот, Кто когда-то был человеком. Кто знал, что такое выбор. Кто, возможно, тоже сомневался. «Она не сопротивляется. Пусть летит как человек». Челнок набирал высоту. Вибрация усилилась, а потом стихла — они вышли за пределы атмосферы. Блум сидела, пристёгнутая ремнями, и смотрела в иллюминатор. Там, в черноте космоса, сияли звёзды — чужие, незнакомые, но всё такие же прекрасные, как над Магиксом. Она искала среди них одну — ту, что была её домом. Не нашла. Но продолжала смотреть. Амалия молчала. Она выполнила свой долг. Пленница была на борту, ошейник работал, челнок летел к точке рандеву. Всё шло по протоколу. И всё же где-то глубоко внутри, под слоями брони, веры и дисциплины, что-то тихо, почти неслышно, саднило. Как старая рана, которая никогда не заживёт до конца. Она не знала, что это. И, наверное, не хотела знать. Потому что если бы узнала, ей пришлось бы выбирать. А выбор — это роскошь, которую Канонисса не могла себе позволить. Челнок вышел из атмосферы мягко, почти нежно — как нож входит в масло. Тряска прекратилась, двигатели перешли на ровный, убаюкивающий гул, и в салоне воцарилась та особая, ватная тишина, какая бывает только в космосе. Блум почувствовала, как тело стало легче, словно сбросило невидимый груз, который давил на плечи все эти дни. Невесомость. В другое время она бы улыбнулась, раскинула руки, попробовала сделать сальто — она помнила, как впервые летала на корабле, ещё до того, как научилась летать сама, и как ей нравилось это чувство свободы. Сейчас свободы не было. Была только пустота. Снаружи и внутри. Она прижалась лицом к иллюминатору. Стекло было холодным, чуть вибрировало от работы двигателей. За ним, в бескрайней черноте, усыпанной немигающими точками звёзд, медленно уплывал Магикс. Он был прекрасен. Не так, как на картинках в учебниках, не так, как в мечтах — по-другому. Живой. Дышащий. Огромный шар, окрашенный в синие, зелёные и розовые тона, окутанный полупрозрачной дымкой атмосферы. Розовые пятна — это были башни Алфеи. Она знала это, хотя не могла разглядеть их с такой высоты. Просто знала. Чувствовала. Как чувствуют сердцем то, что невозможно увидеть глазами. Планета уменьшалась. Медленно, неумолимо, как уходит в прошлое всё, что было дорого. Блум смотрела на неё и пыталась запомнить каждую деталь. Изгиб береговой линии океана, где любила плавать Лейла. Тёмно-зелёные массивы лесов, где Флора собирала свои травы. Серебристые нити рек, над которыми Муза любила петь на закате. Горные хребты, чьи вершины Стелла украшала солнечными зайчиками по утрам. Пятна городов, мерцающие огнями, — там жили те, кого они защищали. Те, ради кого она сейчас улетала в неизвестность. — Прощай, Алфея, — прошептала она одними губами. Звука не было — в гудении двигателей он утонул, не родившись. Но Блум знала: эти слова услышаны. Не людьми — самим Магиксом. Камнями его башен, водой его рек, листвой его лесов. Они впитают это прощание, сохранят его, будут помнить. Даже когда её самой уже не будет. Амалия сидела напротив и смотрела на неё. Не в иллюминатор — на Блум. На то, как та прижимается щекой к холодному стеклу, как её губы шевелятся, произнося беззвучные слова, как в глазах — сухих, потому что ошейник не позволял плакать, — стоит такая глубокая, такая бесконечная тоска, что у Канониссы перехватило дыхание. Она видела это раньше. Много раз. На лицах тех, кого увозили Чёрные Корабли. На лицах тех, кто прощался с родными мирами навсегда. И каждый раз это зрелище вызывало в ней одно и то же: глухое, ноющее чувство, похожее на боль от старой раны. Она подавляла его. Привыкла подавлять. Но сегодня, глядя на эту странную девушку с огненными волосами и потухшими глазами, она вдруг поняла, что устала подавлять. Вокс-передатчик ожил. Резкий, скрежещущий звук разорвал тишину салона, заставив Блум вздрогнуть и оторваться от иллюминатора. — «Грозовой Ворон», говорит «Истина Императора», — голос был механическим, лишённым интонаций, как у сервитора. — Курс подтверждён. Стыковка через семнадцать минут. Готовьте груз к передаче. Камера семьдесят семь разогрета и ожидает. Груз. Блум слышала это слово и не чувствовала ни гнева, ни обиды. Только пустоту. Она была грузом. Предметом. Вещью, которую нужно доставить из точки А в точку Б. И в этом была своя, извращённая логика. Вещи не чувствуют боли. Вещи не надеются. Вещи не умирают — их просто используют, а потом выбрасывают. Может быть, так было проще. Может быть, если она перестанет думать о себе как о человеке, ей будет легче выжить в том аду, который её ждал. Амалия смотрела на неё и видела, как что-то гаснет в этих глазах. Не магия — магия была задавлена ошейником. Что-то другое. Человеческое. То, что делало эту девушку не просто псайкером, не просто врагом, а личностью. Она видела, как Блум сжимается, уходит в себя, превращается в тот самый «груз», о котором говорил вокс. И от этого зрелища ей вдруг стало холодно. — Камера семьдесят семь, — повторила Блум, и её голос прозвучал неожиданно ровно. — Красивое число. Две семёрки. У нас, на Земле, это считалось счастливым. Семь — число удачи. Амалия не ответила. Она не знала, что такое Земля. Не знала, почему эта девушка говорит о числах, когда её везут в тюрьму, из которой не возвращаются. Но она видела: Блум не жалуется. Не просит пощады. Она просто... прощается. С миром, который остался за иллюминатором. С жизнью, которая у неё была. С собой прежней. Челнок развернулся, и Магикс исчез из виду. Теперь в иллюминаторе была только чернота и приближающийся силуэт Чёрного Корабля. Огромного, угловатого, усеянного орудийными башнями и антеннами. Он висел на орбите, как хищная рыба, поджидающая добычу, и его тень накрывала звёзды. Блум смотрела на него и думала о том, что там, внутри, её ждёт камера семьдесят семь. Две семёрки. Счастливое число. Она не верила в удачу. Она верила в другое. В то, что Огонь не гаснет. В то, что где-то под подолом её синего платья спрятано устройство с голосами подруг. В то, что Лунный Цветок на ключице помнит свет. В то, что золотое солнце Солярии греет грудь. И в то, что где-то там, в далёком Магиксе, пять фей стоят у ворот Алфеи и смотрят в небо. И ждут. Амалия отвернулась к своему иллюминатору. Чёрный Корабль рос, заполнял собой всё пространство, превращался из силуэта в детализированную громаду. Она смотрела на него и думала о том, что завтра, когда пленницу передадут Инквизиции, её миссия будет окончена. Она вернётся к своим Сестрам, продолжит сражаться, продолжит убивать, продолжит верить. Всё будет как всегда. Но где-то глубоко внутри, под бронёй, под верой, под дисциплиной, тихо, почти неслышно, звучал вопрос. Тот самый, который она задавала себе каждую ночь перед сном. Тот, на который не было ответа. «Правильно ли я поступаю? Видит ли Император? Одобряет ли?» Ответа не было. И никогда не будет. Челнок вздрогнул, входя в зону захвата. Через несколько минут они состыкуются с Чёрным Кораблём. Через несколько минут Блум перестанет быть просто пленницей и станет «грузом». А пока — летели. В тишине. В черноте. Вдвоём. Враг и враг. Или, может быть, просто две женщины, запутавшиеся в паутине долга, веры и войны. Блум смотрела в иллюминатор и шептала одними губами: «Прощай, Алфея. Я вернусь. Я не знаю как. Не знаю когда. Но я вернусь. Потому что Огонь не гаснет». Амалия слышала этот шёпот. Делала вид, что не слышит. И молчала. Чёрный Корабль ждал. Стыковка произошла беззвучно — только лёгкий толчок, от которого звякнули ремни безопасности, да короткий, оборванный вздох Блум. Она не боялась. По крайней мере, так казалось со стороны. Сидела прямо, вцепившись пальцами в край скамьи, и смотрела на закрытый люк, за которым её ждала новая жизнь. Или то, что от неё останется. Амалия поднялась первой. Её сабатоны глухо ударили в металлический пол, и этот звук разорвал тишину, как удар колокола. Она не смотрела на Блум — смотрела на люк, на загоревшийся над ним зелёный индикатор, на двух Сестер, которые уже встали по бокам от пленницы, готовые вести её дальше. Всё шло по протоколу. Как всегда. Как сотни раз до этого. Но сегодня каждый шаг давался ей с трудом, словно воздух в челноке стал гуще, плотнее, тяжелее. Люк открылся. За ним был ангар — огромный, тускло освещённый, пропахший машинным маслом, озоном и тем особым, ни с чем не сравнимым запахом, который бывает только на военных кораблях: смесь пота, металла, ладана и страха. Страх был везде — он въелся в стены, в пол, в сам воздух, которым дышали те, кого везли на этом корабле. Псайкеры. Еретики. Враги Империума. Те, кому предстояло умереть на допросах, в камерах, в жертвенных залах. Или — что считалось милостью — стать частью Хора Астрономикана, отдавая свою силу Золотому Трону, пока она не иссякнет, а вместе с ней — и жизнь. В центре ангара, на фоне гигантских ворот, ведущих в недра корабля, стояла фигура. Высокая, прямая, закутанная в чёрный плащ с капюшоном, скрывающим лицо. Только руки были видны — длинные, бледные, с тонкими пальцами, унизанными перстнями с печатями. Одна рука лежала на рукояти силового меча, висевшего на поясе. Другая сжимала посох — не оружие, а символ, увенчанный двуглавым орлом и инквизиторской розеттой. От фигуры исходила волна — холодная, давящая, пробирающая до костей. Так ощущается присутствие того, кто имеет власть не просто убить, а стереть саму память о твоём существовании. Инквизитор. Блум почувствовала его раньше, чем увидела. Ошейник на шее стал холоднее, словно отреагировал на родственную силу, и гул в голове изменил тональность — стал ниже, глубже, тревожнее. Она подняла глаза и встретилась взглядом с темнотой под капюшоном. Не увидела лица — только два тусклых, мерцающих огонька там, где должны были быть глаза. И от этого взгляда, лишённого всего человеческого, ей вдруг стало по-настоящему страшно. Не за себя — за то, что такая сила существует в мире. Холодная. Безжалостная. Абсолютная. Амалия шагнула вперёд, и её сабатоны гулко простучали по металлическому настилу ангара. Она остановилась в трёх шагах от Инквизитора и склонила голову — не низко, ровно настолько, чтобы выказать уважение, не теряя достоинства. Сестры за её спиной вытянулись по стойке смирно, и Блум, подталкиваемая конвоирами, сделала несколько шагов вперёд, оказываясь между ними. — Инквизитор, — произнесла Амалия. Голос её был ровным, лишённым эмоций, но в нём слышалась та особая, тщательно скрываемая усталость, которую она позволяла себе только в присутствии тех, кто не станет задавать вопросов. — Доставляю пленницу, захваченную на планете, классифицированной как «Магикс». Объект идентифицирует себя как Блум, Хранительница Огня Дракона. Варп-сигнатура подтверждена, ошейник установлен, магическая активность подавлена. Объект не оказывал сопротивления при задержании, добровольно сдался в обмен на прекращение боевых действий против её сообщества. Она замолчала. Инквизитор не двигался. Его огоньки-глаза медленно переместились с Амалии на Блум, и та почувствовала, как чужое внимание скользит по ней — не по телу, а глубже, по самой душе, по тому месту, где раньше жил Огонь. Это было похоже на прикосновение ледяных пальцев к открытой ране. Больно. Холодно. И бесконечно унизительно. — Огонь Дракона, — произнёс Инквизитор. Голос его был тихим, но проникал повсюду — не через уши, а как-то иначе, прямо в сознание. Он звучал одновременно везде и нигде, и от этого мурашки бежали по коже. — Интересно. Очень интересно. Он шагнул вперёд. Один шаг — но Блум показалось, что расстояние между ними сократилось на целую вечность. Капюшон чуть качнулся, и ей почудилось, что под ним мелькнуло что-то, не имеющее отношения к человеческому лицу. Что-то, состоящее из теней, шёпота и холодного, безжалостного любопытства. — Ты не просто псайкер, — продолжил Инквизитор, и его голос стал чуть громче, словно он говорил не для Блум, а для кого-то ещё. Для записей, для отчётов, для самой вечности. — Твоя сигнатура... необычна. Она не соответствует ни одному известному профилю варп-активности. В ней есть структура. Порядок. Древность. Ты не просто еретичка, дитя. Ты — аномалия. А аномалии подлежат изучению. Он повернул голову к Амалии — едва заметное движение, но Канонисса уловила его и выпрямилась ещё больше, если это вообще было возможно. — Ты хорошо справилась, Канонисса. Орден Священной Розы может гордиться тобой. Пленница будет доставлена на Терру. Не для жертвоприношения Трону — пока что. Для допроса. Ордо Еретикус займётся ею лично. Мы должны понять природу этой... силы. Если она действительно не от Хаоса, как утверждает объект, это может изменить многое. Если же это ложь — что ж, ложь мы тоже умеем распознавать. Он снова посмотрел на Блум, и та почувствовала, как невидимые пальцы сжимаются вокруг чего-то внутри неё — не вокруг Огня, тот был недосягаем, а вокруг памяти, мыслей, самой её сути. — Ты боишься, — произнёс Инквизитор. Это был не вопрос. — Правильно делаешь. Но страх — это тоже инструмент. Он может сломать, а может закалить. Всё зависит от того, кто его держит. Ты сильна, дитя. Сильнее, чем думаешь. Посмотрим, хватит ли твоей силы, чтобы пройти через то, что тебя ждёт. Он отвернулся. Безразлично. Словно Блум перестала существовать для него в тот самый момент, когда он закончил говорить. Его внимание переместилось на Амалию, и Канонисса почувствовала это, как чувствуют смену ветра. — Твоя миссия окончена, Канонисса. Ты и твои Сестры свободны. Возвращайтесь на Магикс и продолжайте наблюдение. Если планету можно привести к Согласию без лишней крови — приведите. Если нет... — он не закончил. Не было нужды. — Император защищает. Он развернулся и пошёл прочь, в темноту ангара, из которой появился. Его плащ взметнулся, и на мгновение Блум показалось, что под ним нет тела — только пустота, холод и мерцающие огоньки. Потом створки ворот сомкнулись за ним, и ангар снова стал просто ангаром. Гулким, холодным, пропахшим маслом и страхом. Амалия выдохнула. Она не заметила, как задержала дыхание. Её плечи, всегда расправленные, чуть опустились — на мгновение, на одно короткое, человеческое мгновение. Потом она снова выпрямилась, и лицо её стало прежним — непроницаемым, как керамитовая броня. — Передать груз, — приказала она, и голос её был таким же ровным, как всегда. Две Сестры в чёрном, появившиеся из бокового прохода, подошли к Блум. Одна взяла её за локоть — не грубо, но крепко. Другая защёлкнула на запястьях новые кандалы — лёгкие, но прочные, с встроенными сенсорами. Блум не сопротивлялась. Она смотрела на Амалию. Долго. Очень долго. И в этом взгляде не было ни ненависти, ни мольбы. Только вопрос. Тот самый, который она так и не задала вслух. «Почему? Почему вы делаете это? Почему верите, что это правильно?» Амалия не отвела глаз. Она смотрела на Блум и видела в ней не врага. Не псайкера. Не еретичку. Просто девушку. Испуганную, но не сломленную. Потерянную, но не сдавшуюся. Она хотела что-то сказать. Что-то, что не было бы ни приказом, ни протоколом, ни молитвой. Но слова не приходили. Да и что она могла сказать? «Прости»? «Я не хотела»? «Так надо»? Всё это было бы ложью. А лгать она не умела. Она отдала честь. Не Блум — Инквизитору, который уже ушёл, Империуму, который требовал этой жертвы, долгу, который был её жизнью. Потом развернулась и пошла прочь. Её сабатоны гулко стучали по металлу, и этот звук эхом разносился по пустому ангару. Она не оглядывалась. Не потому, что не хотела. Потому, что если бы оглянулась, если бы увидела, как Блум уводят в темноту, она бы, возможно, не выдержала. А она не имела права не выдержать. Блум смотрела ей в спину, пока фигура Канониссы не скрылась за створками шлюза. Потом её повели. В другую сторону. В глубину Чёрного Корабля. В камеру семьдесят семь. Две семёрки. Счастливое число. Она шла и думала о том, что Огонь не гаснет. Что где-то под подолом её платья спрятано устройство с голосами подруг. Что Лунный Цветок помнит свет. Что золотое солнце Солярии греет грудь. И что где-то там, в далёком Магиксе, пять фей стоят у ворот Алфеи и смотрят в небо. И ждут. А Амалия возвращалась на челнок. Её миссия была окончена. Завтра она снова будет сражаться, убивать, верить. Всё будет как всегда. Но сегодня, в этой тишине, нарушаемой только гулом двигателей и собственным дыханием, она позволила себе — всего на мгновение, — вспомнить лицо той девушки. И спросить себя, в тысячный раз: «Правильно ли я поступаю? Видит ли Император? Одобряет ли?» Ответа не было. И никогда не будет.