Штрихи по живому.

Вот уже три недели Тэхён наблюдает одну и ту же сцену. Каждое утро, словно верный пёс Чонгук поджидает его у подъезда, чтобы отвезти в школу. — Чон, я ведь говорил тебе: тот вечер не был твоим официальным прощением, — омега склонил голову набок, опираясь плечом о дверной косяк. — Мне всё равно. Считай это моими попытками искупить свою вину. Юноша замер, прижимая лямку рюкзака к плечу. Слова Чонгука прозвучали настолько спокойно и уверенно, что у омеги на мгновение перехватило дыхание. Он привык, что альфы подобного ранга никогда не извиняются, не признают ошибок — они просто идут дальше, оставляя за собой руины и разбитые сердца. Однако Чонгук упорно торчал у его подъезда каждое утро на протяжении двадцати одного дня, не пропуская ни единого. Дождь лил стеной или солнце палило нещадно — альфа появлялся ровно в семь двадцать, держа запасной шлем в руках. Тэхёну хотелось верить, что это очередная игра, что рано или поздно Чонгук устанет, уедет на своём мотоцикле без пассажира, — но с гнетущей ясностью омега понимал, что альфа действительно изменился. Каждая деталь в поведении Чонгука кричала о переменах. Альфа превратился в тень — молчаливую, внимательную, преданную. Эта трансформация пугала сильнее, чем былая агрессия, потому что за ней явно стояла серьёзная внутренняя работа. Но что-то внутри омеги отказывалось принимать эти знаки внимания как чистосердечное раскаяние. Чонгук стоял, прислонившись к байку, и выглядел так, будто сошёл с обложки журнала. Соседка снизу, тётя Сук, уже две недели как выходила выносить мусор на пять минут раньше, только чтобы поглазеть на него. — У меня складывается впечатление, что ты торчишь здесь, только ради бесплатного шоу для пенсионерок, — произнёс Тэхён натягивая шлем. *** Перенос конкурса выбил из колеи многих участников, но только не Тэхёна. Он никогда не испытывал волнения перед выступлениями или выставками: рисование было для него не полем битвы, а убежищем. Он принёс свой рисунок за час до начала. Аккуратно установил его на стойку, поправил рамку, отступил на шаг и прищурился, проверяя, как падает свет. Удовлетворённый, он отошёл в сторону, встал у стены и просто ждал. Не ради победы. Ради себя. Ради того, чтобы одна картина, рождённая в бессонную ночь, была увидена хоть кем-то, кроме него самого. Чимин появился неожиданно. Тэхён почувствовал чьё-то дыхание за спиной, обернулся — и замер. Омега, с хитрой улыбкой до ушей, развернул ярко-розовый плакат. На нём чёрным маркером было написано: «Мой друг рисует лучше, чем ты живёшь». Снизу, для верности, красовалась маленькая нарисованная корона. Тэхён открыл рот. Закрыл. Затем до него дошло — отсылка к Чонгуку была очевидной до неприличия. Тэхён рассмеялся: сначала тихо, а потом громко, запрокинув голову. — Ты сумасшедший, — выдохнул он, вытирая выступившие слёзы. — Какой есть, — парировал Чимин, подмигнув. — И куда ты с ним собираешься? — раздался голос сзади. Чимин обернулся. Юнги стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на плакат с выражением человека, который только что понял, что влюбился в клоуна. — На парад гордости, — парировал Чимин, не моргнув глазом. — Ты идёшь, или боишься, что розовый испортит твой имидж? Потом, под смех Тэхёна, буркнул: «Розовый тебе идёт больше» и встал рядом. Не слишком близко. Но и не слишком далеко. Из угла зала кто-то тихо щёлкнул камерой телефона. Чонгук, стоявший у колонны в тени, украдкой сфотографировал плакат. Заметив, что Тэхён обернулся на звук, он быстро опустил камеру и сделал вид, что разглядывает потолок. Потолок, надо сказать, был ужасно скучным — белая краска, пара трещин, но Чонгук смотрел на него так, будто это Сикстинская капелла. Жюри задержалось с результатами. По залу прокатился приглушённый гул — участники перешёптывались, зрители томно вздыхали. Тэхён принялся нервно тереть переносицу — старая привычка, от которой он никак не мог избавиться. — Перестань, — Чимин хлопнул его по руке. — Ты себе нос сотрёшь. — Я не нервничаю. — Ты трёшь переносицу уже пять минут. — Это у меня чешется. — Тогда почеши что-нибудь другое. — Чимин, ты не помогаешь. — А я и не пытаюсь, — Чимин улыбнулся своей фирменной лисьей улыбкой. — Я просто составляю компанию. Учительница искусств, женщина с добрыми морщинками у глаз, отошла от стола жюри и встала рядом с Тэхёном. — Твой рисунок, — сказала она негромко, — напомнил мне, зачем я вообще пошла в эту профессию. Тэхён не нашёлся с ответом. Только сжал пальцы в кулаки и уставился в пол, боясь, что если поднимет глаза, то разревётся. Чимин поймал его взгляд и беззвучно прошептал: «Не смей. У меня тушь течёт». Тэхён прыснул. Когда объявили победителя и назвали имя Тэхёна, в зале повисла тишина — ровно на секунду. Кто-то из участников удивлённо переглянулся: этот шизик, который вечно сидел в углу? Серьёзно? Но учительница искусств, стоящая у стены, улыбнулась — мягко, по-матерински, и первой начала хлопать. А потом раздался грохот. Это Чонгук захлопал — громко, радостно, даже как-то по-детски восторженно, так что все головы разом повернулись к нему. Он стоял один посреди прохода и хлопал в ладоши, не стесняясь, не сбавляя темпа, словно аплодировал не просто рисунку, а чему-то гораздо большему. Тэхён почувствовал, как краска заливает лицо от шеи до самых кончиков ушей. Он опустил голову, спрятав улыбку в плече, но её всё равно было видно — слишком яркую, слишком счастливую. Чимин закатил глаза так сильно, что, казалось, они вот-вот увидят его собственный затылок. — Боже, — прошептал Чимин, — какой позор. Я знаю этого человека? — Он мой лучший друг, — напомнил Юнги. Чимин замер. Потом вздохнул: — Вот это действительно позор. — Согласен, — кивнул Юнги. — Но я его не выбирал, он сам прилип. — Как и ты ко мне когда-то. Чимин отвернулся, но уголки губ всё равно предательски поползли вверх. Подошедший сзади Юнги наклонился к Чону и тихо произнёс: — Ты идиот. Чонгук не спорил. Он просто улыбнулся, глядя на красного как помидор Тэхёна, и подумал: «Ну и пусть». Ради этой улыбки можно было быть идиотом хоть каждый день. — Стоп, а ты тут откуда? — Чонгук обернулся на Юнги. — Я пришёл с ним, — Юнги кивнул в сторону Чимина. — Вы же расстались. Юнги шагнул в сторону Чимина. Тот тут же сделал вид, что увлечён изучением своих кроссовок. Юнги не сказал ни слова. Просто встал рядом. Молча. Чимин не отодвинулся. И это было важнее любых извинений. Через минуту Чимин буркнул, не поднимая головы: — Ты мне должен кофе. — Ладно, — ответил Юнги. — И пирожное. — Хорошо. — И новую толстовку, потому что ты потерял мою любимую. — Я её не терял, она у меня в шкафу. — Тем более! Юнги вздохнул, но улыбнулся. *** Вечером, когда суета улеглась, Тэхён сидел на подоконнике в своей квартире. Грамота лежала на столе — он даже не перечитывал, что там написано. В окно было видно, как Чонгук поправляет зеркала на байке, готовясь к отъезду. Омега смотрел на него долго. На широкие плечи в чёрной куртке, на руки, которые всего несколько недель назад сжимались в кулаки от бессилия. На то, как альфа поднял голову и посмотрел прямо на окно — словно знал, что за ним наблюдают. Тэхён не отвернулся. Он медленно поднял руку и помахал. Через стекло. Просто так. Чонгук замер. А потом поднял руку в ответ — неуклюже, как робот, с которым случился короткий сбой. Улыбка у него была идиотская. Соседка снизу, тётя Сук, выглянула в окно и, заметив эту сцену, одобрительно кивнула. Кажется, она уже выбрала платье на свадьбу. Этот вечер выдался неожиданно тёплым — тот редкий миг, когда воздух застыл в прозрачной неге, а закат окрасил небо в оттенки персика и сирени. Тэхён сидел на подоконнике, провожая взглядом удаляющийся байк. В голове всё ещё крутилось то, как Чонгук неуклюже махнул ему в ответ — словно птенец, впервые пробующий крылья. Глупый. Очень глупый альфа. Дверь в комнату распахнулась с таким грохотом, что Тэхён подпрыгнул на месте, едва не потеряв равновесие. — Поздравляю! — Чимин влетел внутрь, раскинув руки для объятий, словно собирался обнять весь мир. — Ты это видел?! Он тебе рукой помахал! Как утка лапой, а ты ему… Я всё видел из-за шторки на кухне. — Ты… ты что, подглядывал? — Не подглядывал, а осуществлял моральную поддержку на расстоянии, — парировал друг, бесцеремонно плюхаясь на кровать и раскидывая руки в стороны, будто звезда. — Это разные вещи. Так, давай, рассказывай подробности! Что ты чувствовал? Сердце билось быстрее? Бабочки в животе? Желание спрыгнуть с восьмого этажа от переизбытка чувств? Тэхён фыркнул и легонько толкнул его ногой, отправляя на пол. — Желание спрыгнуть появилось, когда ты ворвался. Чимин, это моя комната! Я мог быть, например, без штанов! — Пф, штаны — это скучно, — Чимин перекатился на пол и устроился там с видом короля мира, скрестив руки на груди. — Давай лучше фильм посмотрим. Твой выбор. Но если это снова будет документалка про пчёл, я уйду к Юнги. — К Юнги? — Тэхён приподнял бровь, но решил не развивать тему. — Ладно. Но ты заказываешь пиццу. — Идёт! — Чимин подскочил, будто его подбросили пружины, и вылетел из комнаты, уже крича на ходу: — Я на кухню. Оплачу связь с внешним миром. А ты ищи пульт, он под кроватью, я его уронил, когда прятался от твоей мамы в прошлый раз. Тэхён проводил его взглядом и медленно покачал головой. — Интересно, когда этот дом стал проходным двором, — подумал он беззлобно, но всё равно полез под кровать за пультом, ощущая пальцами прохладу паркетной пыли. Едва он выпрямился и устроился на кровати, опершись спиной на подушку, как в кармане завибрировал телефон. На экране высветилось имя — «Чонгук». Тэхён посмотрел на дверь, прислушиваясь к звукам с кухни: Чимин что-то громко обсуждал с мамой на тему, какую пиццу заказать, и их голоса смешивались в привычный домашний шум. Нажал «Ответить». — Чон? — …ты спишь? — голос альфы звучал непривычно тихо, почти шёпотом, словно он боялся разбудить ночь. — Чимин только что сломал дверь, чтобы меня поздравить. Какие тут сны. — С чем поздравить? — С тем, что ты помахал мне как утка, — Тэхён не сдержал усмешки, чувствуя, как уголки губ сами тянутся вверх. — Он это видел. Из-за шторки. Чонгук на том конце провода коротко хмыкнул. Звук получился каким-то тёплым, почти домашним, словно потрескивание дров в камине. — А я думал, что был очень мужественным и загадочным. — Ты был неуклюжим и милым. Но мужественным — тоже, наверное. Чуть-чуть. Повисла тишина — но не та, давящая и холодная, которая заставляет искать слова, а какая-то… уютная, словно одеяло, сотканное из нежности. Тэхён откинулся на подушку и уставился в потолок, рассматривая трещину на штукатурке, которая теперь казалась картой неизвестного мира. — Ты чего звонишь? — Просто так. Услышал твой голос и понял, что не хочу класть трубку. — Красиво говоришь. Тренировался перед зеркалом? — Нет. Просто думал о тебе. Тэхён замер, чувствуя, как к щекам приливает тепло, и хотел что-то ответить — резкое, защитное, привычное, — но не успел. Дверь в комнату снова распахнулась; в этот раз она ударилась о стену с ещё большей силой, и Тэхён мысленно попрощался с дверной ручкой. Чимин ворвался как ураган, и мгновенно спалил картину: Тэхён, развалившийся на кровати, телефон у уха, малиновые уши, выдающие смущение. — Что за романтика?! — заорал Чимин, падая на кровать рядом и пытаясь отобрать телефон. — Мы на этой кровати рождали совместные планы на жизнь, не позорь её. Дай сюда, я ему сейчас всё выскажу. — Пусти. — Тэхён, смеясь, отбивался от наступающего друга, но телефон удержать не смог. Чимин, победно схватив добычу, прижал её к уху и гаркнул: — Слушай сюда, альфа-переросток. Завтра мы с Тэхёном уезжаем отдыхать. Тэхён попытался выхватить телефон обратно, но Чимин ловко увернулся и, спрыгнув с кровати, выскочил в коридор, продолжая говорить на бегу. — Я серьёзно, Чонгук. Там будет чисто омежье царство. Спа-процедуры, депиляция и обсуждение мальчиков! С кухни донёсся тихий смех — мама Тэхёна явно наслаждалась представлением, и её смех звучал как колокольчик в вечерней тишине. Чимин вернулся через минуту, помятый и злой, и швырнул телефон владельцу, словно это была горячая картошка. — Твой «король школы» — идиот. — А я что говорил? — Он сказал, что раз ты едешь, то и он едет. Потому что «дорога плохая». И что он предупредил Юнги. А Юнги сказал: «Норм, я за компанию». Тэхён приложил телефон к уху. Чонгук не положил трубку; его дыхание было слышно — ровное, спокойное. — …ты серьёзно? — А что? — голос альфы звучал совершенно невинно, с лёгкой усмешкой. — Ты же не хочешь ехать один. А Чимин — сомнительная компания, даже если это и его дом. — Я слышал! — крикнул Чимин из коридора. — Тем более, — невозмутимо продолжил Чонгук. — В доме Чимина есть баня. Я хочу в баню. Тэхён закрыл глаза и вздохнул, чувствуя, как где-то глубоко в груди разливается тепло. — Ты невыносим. — Я знаю. Завтра в девять заеду за тобой. С корзиной. — Корзина не нужна. — Корзина уже собрана. Чонгук отключился. Тэхён уставился в потолок, слушая, как Чимин бормочет на кухне что-то нецензурное про альф, их наглость и бездорожье. Мама заглянула в комнату и очень хитро улыбнулась, прищурив глаза. — Завтра в девять, да? Тэхён сполз под одеяло и накрылся с головой, пряча улыбку в прохладе ткани. Утром омега проснулся не от прекрасного пения птиц за окном, а от возмущённых возгласов и шума, которые доносились из гардеробной. Источником беспокойства был Чимин, лихорадочно перебирающий вещи в шкафу. — Что ты там делаешь? — сонно спросил Тэхён, протирая глаза. — Ты отправляешься на отдых с альфой, в которого безнадёжно влюблён, — отчеканил Чимин, обернувшись. — И у тебя, если оценить ситуацию трезво, совершенно нечего надеть. — У меня есть, что надеть, — буркнул про себя Тэхён и направился в ванную. — Это не бери — старое. Это тоже не бери, не подходит к цвету твоих глаз, — Чимин комментировал каждую вещь, которая попалась ему в руки, — Это возьми, это сексуально. О, а это вообще моё, я у тебя его пару дней назад забыл. — Чимин. — Что? — Ты не закрываешь дверь, когда заходишь в чужую комнату? — Нет, — ответил Чимин с такой гордостью, будто речь шла о рыцарском титуле. Тэхён вздохнул и сел на кровати, свесив ноги. За окном светило солнце, и где-то внизу, он был в этом уверен, уже стоял чёрный мотоцикл и альфа. — Он приехал? — спросил Чимин, словно прочитав его мысли. — Откуда я знаю? Я ещё не выглядывал. — А сердце чего так колотится? — Это от страха перед твоими организаторскими способностями. Чимин довольно хмыкнул, закинул последнюю вещь в сумку и подошёл к окну. — Приехал. Стоит, оперевшись на байк, смотрит на твоё окно. Соседка уже вынесла мусор и теперь полирует подоконник тряпкой. — Она не… — Тэхён подошёл к окну и увидел всё в точности, как описывал Чимин. — Боже. — Твоя жизнь — ситком, дорогой. Смирись. Они спустились через пятнадцать минут — Чимин впереди с двумя сумками и видом полководца, Тэхён следом с рюкзаком и смущением во взгляде. Чонгук стоял у мотоцикла, как и обещал. Рядом, на втором байке, уже восседал Юнги и крутил в руках телефон, делая вид, что происходящее его не касается. — О, явились, — произнёс он, даже не поднимая головы. — А я уж думал, вы до обеда собираться будете. — Ты вообще молчи, — парировал Чимин, водружая сумки на плечо Юнги. — Понесёшь. Ты меня везёшь — ты и отвечаешь. — Это мой байк. — А это мои сумки. Не хочешь — не бери, но тогда ты в моём доме не ночуешь. Юнги вздохнул, взвесил сумки в руке и молча закрепил их на байке. Чимин посмотрел на него с победным видом. Чонгук протянул Тэхёну шлем. — Готов? — Нет, — честно ответил Тэхён, надевая его. — Поехали. Дорога заняла около часа. Чимин с Юнги ехали впереди, потому что Чимин «знал короткую дорогу» и «вообще это мой дом, так что я главный». Чонгук держался сзади, не обгоняя, не приближаясь слишком близко, но и не отставая. Тэхён обнимал его за талию — уже без страха, почти привычно. В шлеме было тепло, и пахло шоколадом. — Ты спишь? — крикнул Чонгук через плечо, когда они выехали на трассу. — Нет. А что? — Просто проверяю. Чимин сказал, что ты на байке засыпаешь. — Чимин много чего говорит. — Например? — Например, что ты похож на утку, когда машешь лапой. Чонгук замолчал. Тэхён почувствовал, как его плечи напряглись под его руками. — Это была не лапа, — сказал он наконец. — А что? — Рука. Мужественная, сильная рука альфы. — Которая дрожала. — Это от ветра. — Конечно. Чонгук снова замолчал. А потом, очень тихо, так, что Тэхён едва расслышал сквозь шум мотора: — А ты улыбнулся тогда? — Что? — Когда я помахал. Ты улыбнулся? Тэхён прижался щекой к его спине, пряча улыбку. — Не помню, — соврал он. Чонгук ничего не ответил. Но руки Тэхёна на его талии почувствовали, как он выдохнул — долго и спокойно, словно боясь выдохнуть всю жизнь. Дом Чимина оказался… неожиданным. Тэхён ожидал увидеть обычную дачу — скромный домик, огород, возможно, мангал. Вместо этого перед ними возвышался двухэтажный коттедж с просторной террасой, камином внутри и, как показалось, собственной сауной на заднем дворе. — Ты говорил «загородный дом», — сказал Тэхён, снимая шлем. — А это что, по-твоему? — Чимин уже спрыгнул с байка и суетился вокруг, раскидывая вещи. — Не центр города — значит, загородный. — Это коттедж. — Это дом с участком. Не придирайся. Чонгук окинул взглядом фасад, присвистнул и перевёл взгляд на Тэхёна. Чимин, услышав это, довольно фыркнул и щёлкнул ключами, отпирая дверь. — Прошу любить и жаловать. И никаких альфа-штучек в моём доме, поняли? Мои стены — мои правила. — Какие, например? — спросил Юнги, внося сумки. — Например, ты спишь в самой маленькой комнате, потому что ты меня бросил. — Я не бросал, мы расстались по обоюдному… — В самой маленькой комнате, Юнги! С раскладушкой! Которая скрипит! Чонгук посмотрел на Тэхёна. — А мне какая комната? — Никакой, — прокричал Чимин изнутри. — Ты спишь в машине. У тебя нет прав находиться в моём доме. — На улице холодно. — Так не устраивал бы ставок на моих друзей! Тэхён вздохнул, взял Чонгука за руку и потащил внутрь. — Не слушай его. Он добрый, когда выпьет чай. — А когда не выпьет? — Тогда он такой, как сейчас. Проведя этот день вместе, Тэхён ощутил подлинное счастье — ему хотелось, чтобы каждое утро начиналось так же, а каждый вечер завершался в той же безмятежной гармонии. Когда наступило время расходиться по комнатам, Чонгук решительно заявил, что ляжет спать только рядом с Тэхёном. — Нет, Чон, ты будешь спать на улице, — сказал Чимин, скрестив руки на груди с деловитой непреклонностью. — Чимин, там действительно холодно, — вмешался Тэхён, пытаясь привлечь к себе внимание и смягчить суровый приговор. — И что? Не замёрзнет, — отрезал Чимин, не допуская возражений. Чонгук не удостоил его ответом. Вместо этого он молча подошёл к Тэхёну, одним уверенным движением взвалил его на плечо и, не оглядываясь, направился в комнату — неся свою добычу с твёрдой решимостью. Чимин остался стоять в коридоре, глядя вслед удаляющейся паре с выражением смешанного недовольства и едва скрываемой уступчивости. Он знал, что спорить с Чонгуком, когда тот уже принял решение, было подобно попытке остановить рукой горный обвал. — Юнги! — крикнул Чимин в сторону маленькой комнаты. — Твой шакал только что украл моего лучшего друга! — Он не мой, — донёсся ленивый голос из-за двери. — А твой лучший друг, кажется, не против. — Это неважно! — Это единственное, что важно. Он сделал шаг к комнате Чонгука и Тэхёна, замер, прислушался, потом развернулся и ушёл к себе, бормоча под нос что-то про «альфа-придурков» и «у меня нет денег на терапию для них обоих». В комнате было тихо. Полумрак настольной лампы мягко освещал разобранную постель, и запах лаванды от ароматической свечи, догорающей на подоконнике, смешивался с горьковатым шоколадом, исходившим от Чонгука. Тэхён лежал на спине, чувствуя, как тяжесть альфы всё ещё нависает над ним — не физическая, но ощутимая, как тепло от большого камня, нагретого на солнце. Чонгук молча стянул с себя футболку, бросил её на стул, затем снял с Тэхёна тапочки и, не спрашивая разрешения, забрался на кровать, натягивая одеяло на них обоих. — Ты мог хотя бы спросить, — тихо сказал Тэхён, глядя в потолок. — Спросить что? — Ну... можно ли тебе лечь со мной. — А ты бы отказал? Тэхён задумался. И понял, что нет. — Это неважно, — ответил он всё равно, просто чтобы что-то сказать. — Вот видишь, — Чонгук повернулся на бок, лицом к нему. В полумраке его глаза блестели — тёмные, внимательные, без привычной жёсткости. — Я тебя знаю. Ты бы не отказал. — Ты меня не знаешь. — Знаю, — возразил Чонгук, и голос его был спокойным, но в нём чувствовалась такая уверенность, что Тэхён не нашёлся с ответом. Они лежали молча. Тэхён чувствовал тепло чужого тела через тонкую ткань своей футболки. Чонгук не прикасался к нему — просто лежал рядом, на расстоянии вытянутой руки, и смотрел. Не моргая. Не отводя взгляда. — Что ты делал все эти дни? — спросил Тэхён, чтобы разбить тишину. — Пока стоял у подъезда. — Думал. — О чём? — О тебе, — Чонгук усмехнулся, и в этой усмешке не было привычной надменности. — О том, как перестать быть идиотом. О том, как вернуть то, что сломал. — Это невозможно, — тихо сказал Тэхён. — Знаю. — Чонгук замолчал, и в тишине комнаты стало слышно, как потрескивает фитиль свечи. — Я просто... хочу быть рядом. Даже если ты никогда не простишь. Даже если всегда будешь смотреть на меня как на монстра. — Я уже не смотрю. Чонгук замер. — Совсем? — спросил он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучало что-то уязвимое. Тэхён повернул голову, встречаясь с ним взглядом. В полумраке лица казались чужими — более мягкими, менее защищёнными. — Ты всё ещё монстр, — сказал Тэхён. — Но теперь... мой. Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. Тэхён почувствовал, как кровь приливает к щекам, и хотел отвернуться, но Чонгук его опередил — сначала вздрогнул, потом медленно, осторожно, неверяще — коснулся дрожащими пальцами его щеки. — Повтори, — попросил он шёпотом. — Не повторю. — Пожалуйста. — Забудь. — Тэхён. — Я сказал забудь! — Я не забуду, — Чонгук улыбнулся. — До самой смерти не забуду. — Мне было пять, когда я научился жалеть о своих словах. — У тебя красивый голос, когда ты жалеешь. Тэхён пихнул его в плечо, но беззлобно — так, что Чонгук даже не шелохнулся. И вдруг, не сговариваясь, они оба рассмеялись — тихо, чтобы не разбудить остальных, но так, что кровати задрожали. — Шшш, — прошептал Чимин из-за стены. — Тут люди как бы спят! — Не подслушивай! — крикнул в ответ Тэхён. — Я не подслушиваю, у меня уши сами всё слышат. — Отключи уши. — Не умею. — Тогда заткнись и спи. — Сам заткнись. Чонгук притянул Тэхёна ближе, пряча его лицо у себя на груди. Они лежали так долго — обнявшись, слушая, как за стеной ворчит Чимин, а где-то внизу Юнги включает воду на кухне и, кажется, моет посуду. Лавандовая свеча догорела, в комнате стало темно, и только редкие звуки ночи нарушали тишину. Тэхён уже почти провалился в сон, когда почувствовал, как пальцы Чонгука начали медленно скользить по его спине — легонько, едва ощутимо, выписывая невидимые узоры на тонкой ткани футболки. — Ты спишь? — спросил альфа шёпотом, едва касаясь дыханием его затылка. — Уже почти, — ответил Тэхён, не открывая глаз. — Не останавливайся. Это приятно. Чонгук не остановился. Напротив — его ладонь скользнула ниже, пальцы забрались под край футболки, приподнимая ткань. Тэхён вздрогнул от прикосновения к голой коже, но не отодвинулся. — Холодно? — спросил Чонгук. — Нет, — выдохнул Тэхён. Это была правда. Пальцы альфы были горячими — почти жгучими, — и там, где они касались его поясницы, разливалась волна тепла, заставляя мышцы напрягаться и расслабляться одновременно. Чонгук повернул голову, и его губы оказались у самого уха Тэхёна. — Можно? — спросил он. Голос его сел — стал низким, хрипловатым, и от этого вопроса у Тэхёна внутри всё сжалось. — Ты уже делаешь, — ответил он. — Зачем спрашиваешь? — Чтобы знать, что ты не молчишь от страха. Тэхён открыл глаза. В темноте он не видел лица Чонгука — только блеск его глаз, больших и внимательных. — Я не боюсь, — сказал Тэхён. — Правда? — Правда. Я просто… не знаю, что делать. — А я знаю, — ответил Чонгук. — Можно я покажу? Тэхён кивнул. И сам удивился тому, как легко дался этот кивок. Поцелуй начался со лба. Чонгук склонился и поцеловал линию роста волос — осторожно, будто приветствуя. Потом щёку — долгим, тёплым прикосновением губ. Потом уголок губ — справа, слева, и снова справа. Тэхён закрыл глаза и чувствовал, как пальцы Чонгука гладят его спину — мягко, успокаивающе, выводят круги на коже ниже лопаток. Футболка задралась почти до шеи, но Тэхёну не было холодно. Совсем. — Ты пахнешь ванилью, — прошептал Чонгук в его губы. — Только сейчас она не горькая. Сладкая. Как ты. — Ты слишком много говоришь, — выдохнул Тэхён. — А ты слишком мало делаешь. Тэхён открыл глаза и посмотрел на него — на этого альфу, который когда-то был для него всей вселенной, потом стал чудовищем, а теперь… теперь он просто был. Рядом. Горячий. Дрожащий оттого, что сдерживается. И Тэхён потянулся сам. Он поцеловал Чонгука — неумело, чуть сбивчиво, не попадая с первого раза. Но когда их губы встретились, мир за окном перестал существовать. Чонгук замер на секунду — будто не веря, — а потом ответил. Ответил так, как умеет только тот, кто целую вечность ждал этого мгновения. Не жадно, не собственнически, а… нежно. Словно боялся надавить слишком сильно, боялся спугнуть, боялся, что это сон. Но Тэхён не боялся. Он обхватил ладонями лицо Чонгука, притягивая ближе, и прошептал в поцелуй: — Я не сломаюсь. И Чонгук наконец выдохнул. Выдохнул так, словно всё это время не дышал. Потом были руки. Много рук. Свои, чужие — Тэхён уже перестал различать. Футболка полетела на пол. Чья-то — он не запомнил, чья именно. Чонгук целовал его ключицы, плечи, грудь. Медленно, со вкусом, будто учил наизусть. А Тэхён сидел у него на коленях, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, и думал: Почему я боялся? Потому что боль от предательства оказалась меньше, чем боль от мысли, что он может потерять Чонгука навсегда. — Тэхён-а, — позвал альфа, отрываясь от его губ. — М? — Я люблю тебя. Тэхён замер. — Не надо, — прошептал он. — Надо, — Чонгук взял его лицо в ладони и посмотрел прямо в глаза. — Я люблю тебя. И мне плевать, боишься ты этого слова или нет. Я буду говорить его каждый день, пока ты не привыкнешь. — А если не привыкну? — Тогда буду говорить дважды. Тэхён всхлипнул — от глупого счастья, от облегчения, от того, что ком в груди наконец растаял. — Ты идиот, — сказал он, и слёзы покатились по щекам. Чонгук поцеловал их — одну за другой, солёные, горячие. — Твой идиот, — поправил он. Дальше Тэхён помнил всё как в тумане — тёплом, ласковом, пахнущем шоколадом. Он помнил, как Чонгук шептал его имя снова и снова, будто молитву. Как его руки дрожали, когда они расстегивали пуговицы на штанах. Как воздух стал густым и жарким. Как стены комнаты будто бы растворились, оставив их одних во всей вселенной. Он помнил, как в какой-то момент они оба рассмеялись — потому что у Тэхёна запутались ноги в простыне, и Чонгук, пытаясь распутать, чуть не свалился с кровати. — Ничего романтичного, — сказал тогда Тэхён, смеясь сквозь слёзы. — Самое романтичное, что было в моей жизни, — ответил Чонгук. И они продолжили. Неспешно. Нежно. С остановками, когда Тэхён просил подождать. С поцелуями, когда он просил продолжать. С тихими стонами, приглушёнными подушкой, чтобы не разбудить остальных. С именами, которые они шептали друг другу в губы — и не было ничего сокровеннее этого шёпота. А когда всё закончилось, они лежали в темноте, переплетённые, мокрые от пота и абсолютно счастливые. — Больно было? — спросил Чонгук, гладя Тэхёна по волосам. — Немного, — честно ответил тот. — Но хорошо. Очень хорошо. — Я люблю тебя. — Ты уже говорил. — И ещё скажу. — Я знаю. Тэхён уткнулся носом в его шею и вдохнул — глубоко, полной грудью. Шоколад. Только шоколад. Никакой гари, никакой горечи. Самый вкусный запах на свете. — Чонгук? — М? — Я… — Тэхён замолчал, подбирая слова. — Не торопись, — прошептал альфа. — Я подожду. Тэхён кивнул и закрыл глаза. Слова «я тоже тебя люблю» пока застряли где-то в горле, но они обязательно выйдут на свет. Может быть, завтра утром. Может быть, через неделю. Может быть, когда Чонгук снова будет стоять у его подъезда в семь двадцать, промокший под дождём, с запасным шлемом в руках. Они выйдут. Тэхён знал это. Потому что боль от предательства прошла. А боль от мысли, что он может потерять Чонгука, осталась. И эта боль была сильнее. Утром Чимин ворвался в комнату без стука, как всегда и застал их спящими в обнимку — голых, запутанных в простыне, с разбросанной по полу одеждой. — Ай! — заорал Чимин, закрывая глаза руками. — Я же говорил — никаких альфа-штучек в моём доме! Чонгук, не просыпаясь, натянул одеяло на них обоих и прижал Тэхёна крепче. — Иди отсюда, — пробормотал он спросонья. — Это мой дом! — А это моя омега. Иди. Отсюда. Чимин вылетел в коридор и заорал на весь дом: — Юнги, они у меня на кровати что-то творили! — И давно не секрет, — донеслось с кухни. — Надо было меня предупредить! — Ты бы не послушал! Чимин всхлипнул для драматизма: — Я больше никогда не приглашу альф в гости! В комнате на втором этаже Тэхён медленно открыл глаза. Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивался солнечный свет, оставляя на стене уютные жёлтые пятна. Всё тело ныло, но внутри было тепло и спокойно. Чонгук уже не спал, его руки продолжали обнимать Тэхёна. Омега лежал неподвижно, слушая, как бьётся чужое сердце под его щекой. Ритм был медленный, спокойный. Без ярости. Тэхён подумал, что, возможно, он слишком долго боролся с тем, что должен был принять. Или, быть может, именно эта борьба и позволила всему случиться именно так, как нужно. — Чимин уже орал? — спросил Тэхён, не открывая глаз. Голос его был хриплым и сонным, но в нём слышалась улыбка. — Ещё как, — ответил альфа, сильнее прижимая юношу к себе. — и это значит, что мы успеем принять душ до того, как он успокоится. Тэхён хмыкнул и приподнялся на локте, чтобы посмотреть на Чонгука. За ночь его лицо стало мягче, черты потеряли привычную напряжённость. Он выглядел почти беззащитным. Почти уязвимым. — Ты уверен, что хочешь этого? — тихо спросил Тэхён. — По настоящему? Чонгук открыл глаза и посмотрел на него долгим, твёрдым взглядом. В его зрачках не было ни капли сомнения. — Уверен, — сказал он. — И если ты спросишь меня ещё десять раз, я отвечу то же самое. Тэхён медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает его плечи. Он опустился обратно на грудь Чонгука, позволяя себе просто лежать и слушать тишину, нарушаемую лишь отдалёнными звуками дома — шагами Юнги на кухне, приглушённым ворчанием Чимина, который всё ещё не мог успокоиться. Вчерашние разговоры, признание — всё это теперь казалось частью какого-то другого сна. Реальность заключалась в этом: в тёплом теле рядом, в запахе шоколада, в пальцах, которые гладили его по спине с такой осторожностью, будто он был сделан из стекла. — Нам нужно поговорить, — сказал Тэхён, не поднимая головы. — Не сейчас. Но скоро. О том, что было. О том, что будет. О том, как мы будем… жить дальше. Чонгук кивнул, хотя Тэхён не видел его лица. Он чувствовал движение грудной клетки, лёгкое сокращение мышц. — Я знаю, — ответил альфа. — И я готов. К любым вопросам. К любым ответам. Даже если ты решишь, что нам нужно расстаться на неделю или месяц — я приму. Но я хочу, чтобы ты знал: я не сдамся. Я понял, что терять тебя — это худшее, что может случиться. И я сделаю всё, чтобы больше никогда не причинять тебе боль. Тэхён закрыл глаза и позволил этим словам осесть внутри. Они не звучали как пустое обещание. В них была та самая уязвимость, которую Чонгук так долго прятал за маской надменности и силы. Теперь она была здесь — настоящая, неприкрытая, почти пугающая в своей искренности. — Хорошо, — тихо сказал Тэхён. — Тогда начнём сегодня. После завтрака. Чонгук поцеловал его в макушку и улыбнулся — Тэхён почувствовал это по тому, как дрогнули его губы. — Договорились. Внизу хлопнула дверца шкафа, и голос Чимина разнёсся по дому: — Я ставлю чайник! Если вы не спуститесь через десять минут, я выпью всё молоко сам! — Он блефует, — пробормотал Чонгук. — Он ненавидит молоко без кофе. Тэхён рассмеялся — легко, свободно, впервые за долгое время. Он потянулся и сел на кровати, ощущая, как лёгкая боль в мышцах напоминает о прошедшей ночи. Но это была приятная боль. Настоящая. Та, которая говорила: ты жив, ты чувствуешь, ты здесь. — Пошли, — сказал он, протягивая руку Чонгуку. — Пока Чимин действительно не выпил всё молоко. Он способен на многое из принципа. Чонгук взял его за руку и поднялся, не отпуская ладони. Они стояли так несколько секунд — босиком на холодном полу, в утреннем свете, сжимая пальцы друг друга, будто проверяя, что это не сон. — Спасибо, — сказал Чонгук. — За то, что дал шанс. Тэхён посмотрел на него — на этого альфу, который когда-то стоял у подъезда промокший до нитки, и подумал, что иногда самые сломанные вещи становятся самыми ценными, если их склеить с осторожностью и любовью. — Не благодари, — ответил он. — Просто будь рядом. Это всё, что мне нужно. *** Снова утро. Снова семь двадцать. Тэхён неподвижно сидит у окна, и взгляд его прикован к фигуре внизу. Прислонившись к мотоциклу, стоит Чонгук. В руке — запасной шлем, на лице — та самая мальчишеская, почти нелепая улыбка, к которой Тэхён с каждым днём привыкает всё сильнее и сильнее. — Опять он там? — доносится голос Чимина из кухни, приглушённый хрустом тоста. Этот омега — вечно голодный, вечно недовольный — теперь стал постоянным жителем в квартире Тэхёна. Его присутствие уже не раздражает, а скорее успокаивает. — Опять, — тихо отзывается юноша. — И ты поедешь? Тэхён медленно переводит взгляд. Смотрит на свои пальцы, сцепленные в замок, на грамоту, что висит на стене, на неоконченный рисунок — вчера он начал его: четверо силуэтов на берегу озера. Смешные. Нелепые. Искренне счастливые. — Да, — отвечает он твёрдо. — Поеду. Чимин вздыхает, но в этом вздохе Тэхён отчётливо слышит улыбку. — Тогда передай своему альфе, — кричит Чимин, не выходя из кухни, — что если он опоздает завтра хотя бы на минуту, я лично перережу ему тормозные шланги! Тэхён смеётся, и смех этот лёгкий, светлый, непривычный для него самого. Он поднимается, накидывает куртку и выходит навстречу утру. Чонгук протягивает ему руку. — Готов? — Нет, — отвечает Тэхён, как в самый первый раз, и губы его дрожат в улыбке. — Поехали. И они уезжают. Вдвоём. В никуда — и в завтра. А Чимин уже стоит у окна, допивая остывший кофе, и мысленно прикидывает, какой галстук подойдёт к его будущему свадебному костюму.крываемой уступчивости.