Штрихи по живому.

Школьные двери распахнулись, пропуская их внутрь, и Тэхёну на мгновение показалось, что он делает шаг не в холл, а в густую, липкую грязь. Воздух здесь был другим — тяжёлым, пропитанным фальшью и шёпотом за спиной. Под ложечкой противно сосало, а к горлу подкатывала тошнота. Этот запах... горький шоколад, кажется, въелся в саму краску на стенах, лип к коже, дышал в затылок, как ядовитое напоминание о предательстве. Тэхён чувствовал его повсюду, хотя альфы ещё даже не было в поле зрения. Лицо омеги было пугающе бледным, почти прозрачным, а под глазами залегли тяжёлые тени. Но спину он держал так ровно, словно её прошили стальной нитью. Он больше не сутулился, не пытался стать невидимым. В руках Тэхён сжимал папку с эскизами — ту самую, которую должен был уничтожить своими руками. Пальцы побелели от напряжения, но хватка была мёртвой. «Никто, — билось в голове тяжёлым молотом. — Ни один человек в этом мире не стоит того, чтобы я предавал себя. Он не имеет права касаться моего будущего». Чимин шёл на полшага впереди. Он не оглядывался на своих бывших «друзей», не искал глазами Юнги. Его взгляд был направлен строго вперёд, а челюсти сжаты. Для всей школы это выглядело как сенсация: омега-изгой и «предатель» элиты вместе. Коридор внезапно затих. Шум голосов обрывался, как по команде, когда они проходили мимо групп учеников. Тэхён чувствовал на себе сотни взглядов — любопытных, колючих, насмешливых. Но он смотрел только на дверь кабинета искусств. Они почти дошли, когда тишину разорвал знакомый звук — резкий, самоуверенный смех Минхо. У самого поворота стояла вся их компания. В центре, прислонившись спиной к шкафчикам, стоял Чонгук. Он выглядел так же, как всегда: дорогая куртка, маска ледяного безразличия. Но когда его глаза встретились со взглядом Тэхёна, Чонгук на мгновение дрогнул. Он увидел бледность, увидел боль, но прежде всего он увидел папку, которую омега прижимал к груди. Тэхён не замедлил шаг. Он прошел мимо альфы на расстоянии вытянутой руки. Запах шоколада ударил в ноздри, вызывая мгновенную вспышку ярости вперемешку с горечью. — Тэ... — голос Чонгука был надтреснутым, но не лишенным привычной власти. Тэхён даже не повернул головы. Он смотрел сквозь него, как через пустое место. — Идём, Чимин, — негромко сказал Тэхён, и его голос, вопреки всему, не дрогнул. Они скрылись за дверью кабинета, оставив коридор в оцепенении. Минхо хотел было что-то выкрикнуть вслед, но, взглянув на лицо Чонгука, осекся. Альфа стоял неподвижно, глядя в пустоту, и его кулаки были сжаты так сильно, что костяшки побелели. Ставка была проиграна. Байк ускользнул. Но в этот момент Чонгук понял, что мотоцикл — это самое дешевое, что он потерял в этой игре. Спустя пару дней Тэхён и Чимин держались рядом, но между ними не было приторной дружбы — только тихое понимание двоих, переживших одну и ту же подлость. В тот день Чимин остался после уроков у учителя, и омега возвращался из столовой один. В коридоре он наткнулся на компанию Минхо. Те расступились перед ним — не из уважения, а от неловкости. Тэхён прошёл сквозь них. Не прибавив шага. Не сбавив. Но папку он заметил не сразу. Только когда ступил в пустой коридор искусств, понял: в руках пустота. Видно, выронил там, у шкафчиков, когда отодвигал чужое плечо. Он развернулся и пошёл обратно — но коридор уже опустел. И папки не было. Ни у шкафчиков. Ни на полу. Ни в урне. «Он её забрал», — пронеслось в голове. И горечь подкатила к горлу не потому, что пропали рисунки. А потому что… Чонгук снова унёс кусочек его души. На уроке Чимин заметил, что Тэхён сидит за партой с пустыми руками. Ни альбома, ни карандашей — только ручка да тетрадь в клетку. Чимин нахмурился, но спрашивать не стал — только пододвинул к нему свой пенал ближе, мол, бери, если надо. Блондин коротко кивнул и принялся чертить на полях какие-то линии, скорее от безделья, чем от желания рисовать. После уроков омега сидел на подоконнике в конце западного крыла — место, которое он открыл для себя недавно. Сюда никто не ходил. Чимин не знал. И это было хорошо. Внутри было темно. Не физически — морально. Рисовать он больше не мог. Карандаш застывал в пальцах, как мёртвый. То, что он начал было набрасывать... всё это казалось фальшивым. Он просто сидел и смотрел в окно на парковку, где среди машин выделялся силуэт мотоцикла. И вдруг услышал шаги. Тяжёлые. Уверенные. Знакомые до дрожи. Тэхён не обернулся. — Ты не имеешь права здесь находиться, — сказал он тихо, без угрозы. Просто констатируя факт. Чонгук остановился в нескольких шагах. В руках он держал папку Тэхёна — идеально чистую, нетронутую. — Ты её выронил, — голос у Чонгука был хриплым, словно он не спал несколько ночей. — Я не смотрел. Честно. — «Честно» от тебя? Это что-то новое. — Тэхён усмехнулся, не поворачивая головы. — Я не вр... — альфа замолчал, понимая, что врал уже слишком много. — Тэхён, возьми папку. — Положи на пол и уходи. — Нет. Это «нет» повисло в воздухе пружиной. Тэхён наконец медленно повернул голову. — Что значит «нет»? Ты сделал ставку. Ты меня использовал. Ты выиграл. Всё кончено. Чего ты ещё хочешь? — Я не знаю, чего я хочу, — Чонгук сделал шаг вперёд, и Тэхён инстинктивно вжался в стекло. — Но я знаю, чего я не хочу. Я не хочу, чтобы ты исчезал. Я не хочу, чтобы ты переставал рисовать. Я не хочу... — он сжал папку так, что она хрустнула, и тут же разжал пальцы, испугавшись. — Я не хочу, чтобы ты смотрел сквозь меня. Как тогда. — Ты не имеешь права этого хотеть. Ты отказался от этого права в ту минуту, когда согласился на спор. — Знаю. — Ты разрушил меня. — Знаю. — Ты был моим первым... — голос Тэхёна предательски дрогнул, и он замолчал, судорожно сглотнув. — Тем, кому я позволил увидеть себя. Кому я поверил. Чонгук опустил голову. Когда он снова поднял взгляд, в его глазах стояло что-то, чего Тэхён никогда не видел. Не боль даже. Раскаяние? Или понимание того, что он сломал что-то незаменимое. — Я не прошу прощения, — тихо сказал Чонгук. — Мои слова ничего не стоят. И я не заслуживаю, чтобы ты меня слушал. Но... — он протянул папку вперёд, и рука его чуть заметно дрожала. — Возьми. Пожалуйста. «Пожалуйста» от альфы, который никогда никого ни о чём не просил. Тэхён медленно встал с подоконника. Их разделяло меньше метра. Запах горького шоколада бил в нос. — Ты дрожишь, — сказал Тэхён, беря папку из рук Чонгука. Их пальцы не соприкоснулись — омега сделал это намеренно. — Я в порядке. — Врёшь. — Привычка. Повисла пауза. Тэхён прижал папку к груди и посмотрел Чонгуку прямо в глаза. Тот выдержал взгляд, хотя это было больно. — Зачем ты пришёл? — спросил Тэхён уже спокойнее, без прежнего яда. — Я не знаю, — повторил Чонгук. Помолчал. — Наверное... чтобы убедиться, что ты в порядке. — Не твоя забота. — Значит, буду навязчивым. Тэхён фыркнул. Это не было смехом — скорее нервным выдохом. Но это был первый звук, который он издал в присутствие Чонгука, не окрашенный ненавистью. — Уходи, — сказал он уже мягче. — Я уйду, — Чонгук послушно сделал шаг назад. — Но я вернусь. Завтра. И послезавтра. — Я не просил об этом. — А я и не спрашиваю разрешения. Он ушёл. Тяжёлой, спотыкающейся походкой, которая больше не пугала. Тэхён остался один, чувствуя, как в комнате медленно оседает запах шоколада. Он открыл папку дрожащими руками. Все рисунки были на месте. Идеальный порядок. Ни одного замятого угла, ни одного лишнего отпечатка. Чонгук действительно не смотрел. Он сохранил их в тайне даже от самого себя. Тэхён закрыл папку и с силой уткнулся в неё лбом, вдыхая запах бумаги и карандашного грифеля. «Чёртов альфа, — подумал он, и по щеке всё-таки скатилась одна-единственная слеза. — Почему ты не можешь быть просто монстром? Почему ты заставляешь меня сомневаться даже в моей ненависти?» *** Утро у ворот школы всегда было шумным, но сегодня парковка напоминала растревоженный улей. Все ждали только одного — появления Чонгука. После того, как слухи о его выходе из общего чата и странном, молчаливом поведении просочились в массы, толпа жаждала зрелища. Минхо стоял у своей машины, вальяжно прислонившись к капоту. Рядом с ним переминались с ноги на ногу остальные то и дело поглядывая на пустое место, которое обычно занимал Чонгук. Смех группы был сухим и коротким. В этот момент к воротам подошли Тэхён и Чимин. Тэхён шел, глядя прямо перед собой, стараясь игнорировать косые взгляды. Запах горького шоколада, казалось, преследовал его повсюду, хотя на парковке Чонгука ещё не было. И вдруг тишину разрезал низкий, рокочущий звук. Это не был привычный рев нового спортивного мотора. Это был старый, тяжелый байк Чонгука — чёрный монстр, который рычал так, что вибрация отдавалась в подошвах кроссовок. Альфа летел по асфальту, не сбавляя скорости до самого последнего момента, и заложил крутой вираж, заставив Минхо инстинктивно отпрянуть от своей машины. Байк замер, выплюнув облако едкого дыма, смешанного с запахом бензина и ледяного, колючего шоколада. Чонгук не спешил слезать. Он сидел на кожаном сиденье, закованный в чёрную броню своей куртки, в шлеме с зеркальным визором, в котором отражалась вся эта толпа, как в искаженном зеркале. — О, явился! — выкрикнул Минхо, пытаясь вернуть себе самообладание. — Что, Чон? Возвращаешься к старой колымаге, потому что понял, что не тянешь на большее? Или это потому, что твой маленький «трофей» ушёл к другому? Смех снова прокатился по парковке, но теперь он звучал более злобно. В этот раз Чонгук ответил. Он медленно повернул голову в сторону Минхо. Медленно, пугающе спокойно и снял шлем. — Минхо, закрой пасть, пока я сам тебе её не зашил, — Чонгук даже не повысил голоса. — Ты сейчас говоришь как человек, который всю жизнь брал чужое, потому что своего никогда не было. «Мой» мотоцикл? Ты его отжал у папаши. Ты предложил мне его, потому что другого способа привлечь моё внимание у тебя нет. А теперь уйди с дороги, пока я не показал всем, как папин сынок плачет в мужском туалете. Минхо поперхнулся словами. Его лицо пошло красными пятнами, но он не посмел сделать и шага вперед. Альфа внушал не просто опасение — от него веяло первобытной, неконтролируемой угрозой. Альфа медленно перевёл взгляд. Теперь его глаза — тёмные, как застывшая смола — были направлены на Тэхёна. Омега замер в паре метров, до белых костяшек сжимая лямку рюкзака. Чонгук смотрел долго, тяжело, словно выжигая на Тэхёне невидимое клеймо. В этом взгляде не было извинений. В нём было ледяное: «Я здесь. И я больше не играю». Чонгук одним резким движением натянул шлем обратно. Зеркальный визор со стуком опустился, отрезая его от мира. Резко крутанув ручку газа так, что байк буквально взвизгнул, он сорвался с места, пролетая в паре сантиметров от застывшего Минхо, и припарковался в самом дальнем, пустом углу парковки. Тэхён стоял, чувствуя, как пульс бьёт в виски. Это было странное, горькое осознание: «Ледяной принц» не просто вернул свою корону — он собирается использовать её как оружие. — Пойдём, — тихо сказал Чимин, осторожно коснувшись плеча друга. — Нам нельзя опаздывать. Тэхён кивнул, но, уходя к дверям школы, он кожей чувствовал затылком этот тяжёлый, неподвижный взгляд из-под чёрного визора. Чонгук не пошёл в здание. Он остался сидеть на байке, как охранный пёс у ворот своей территории, которую он только что очертил на пепле своего прежнего статуса. Весь учебный день впереди обещал быть не просто напряжённым. Школьные коридоры стремительно пустели, погружаясь в предвечернюю тишину. Старший стоял у окна, делая вид, что увлечен чем-то на улице, но его острый слух альфы был сосредоточен только на одной двери. Брюнет умел ждать. Он знал расписание Тэхёна до минуты и точно рассчитал время, когда последний учитель покинет этаж. Дверь кабинета наконец открылась. Юноша вышел в коридор, устало потирая переносицу. Омега выглядел измотанным после дополнительных занятий, и его мягкий, едва уловимый аромат в этот момент казался особенно беззащитным. Альфа не дал ему времени даже осознать свое присутствие. Чонгук рванул с места, сокращая расстояние в несколько широких шагов. Прежде чем блондин успел вскрикнуть, сильные руки обхватили его поперек талии. В следующее мгновение мир перевернулся: старший легко, словно пушинку, закинул омегу себе на плечо. — Чонгук! С ума сошел?! Поставь меня! — выкрикнул Тэхён, приходя в себя от шока. Он начал отчаянно сопротивляться. Чонгук чувствовал каждый удар кулаками по своей спине, каждое движение извивающегося тела. Тэхён предпринимал одну попытку за другой: он пытался упереться руками в поясницу брюнета, лягался, дергался, стараясь соскользнуть вниз. Сто попыток вырваться. Сто отчаянных движений. Но хватка альфы была непоколебимой. Чонгук даже не поморщился от ударов, продолжая идти вперед по пустому коридору с пугающим спокойствием. Для него этот вес был желанным, а чужое сопротивление лишь раззадоривало внутреннего зверя. Наконец, они оказались в пустом тупиковом коридоре у старой библиотеки. Брюнет аккуратно, но властно спустил юношу на пол, тут же вжимая его в стену и ограничивая пространство своими руками. Тэхён тяжело дышал, его светлые волосы растрепались, а в глазах горело возмущение, смешанное с чем-то более глубоким и темным. Он смотрел на старшего снизу вверх, и в этом взгляде не было страха перед физической силой. Там было нечто иное. — Ты мне страшен, Чонгук, — тихим, надломленным шепотом произнес омега. Альфа замер, внимательно вглядываясь в лицо напротив. Его зрачки чуть расширились, заполняя радужку темнотой. — Страшен? Почему? — низким голосом спросил он. — Не потому, что ты сильный, — Тэхён покачал головой, чувствуя, как жар, исходящий от тела брюнета, окутывает его. — А потому что ты не умеешь останавливаться. Ты идешь до конца, чего бы тебе это ни стоило, и не признаешь никаких границ. Ты просто... не знаешь, где находятся тормоза. Тишина стала давящей. Чонгук медленно склонился к самому уху блондина, так что тот почувствовал его горячее дыхание на своей коже. Альфа позволил себе едва заметно коснуться кончиком носа виска юноши, вдыхая его запах. — Ошибаешься, Тэхён-а, — прошептал он, и в этом шепоте было столько скрытой нежности, что у омеги подкосились ноги. — Для тебя у меня всегда есть тормоза. Идём, — голос Чонгука звучал глухо, но в нём не было прежнего ледяного приказа. Скорее... решимость, за которой что-то пряталось. — Я должен тебе кое-что показать. — Я никуда с тобой не пойду, — Тэхён упёрся ладонями в грудь альфе, пытаясь оттолкнуть его и восстановить положенные полтора метра личного пространства. — Ты только что нёс меня на плече, как мешок картошки, Чонгук. Какое «кое-что»? Ты снова решил разыграть какой-нибудь спор? — Спор кончен. Байка у меня нет. — Чонгук не отстранился, но и не нападал. Он просто стоял, прожигая Тэхёна своим тяжёлым взглядом. — Твоя взяла. Ты победил, даже не вступая в игру. А теперь... просто поехали. Пожалуйста. Снова это «пожалуйста». Слово, которое не вязалось с его образом настолько, что у Тэхёна внутри всё переворачивалось. — Куда? — Увидишь. — Это далеко? — Достаточно, чтобы тебе пришлось обнять меня за талию, чтобы не слететь с байка. Тэхён фыркнул, чувствуя, как в груди закипает глухое раздражение. — Ты невыносим. — Знаю. — Это не комплимент. — Я и не считаю. Повисла тишина. Тэхён смотрел в глаза напротив — тёмные, без привычной насмешки, без той опасной искры, которая раньше заставляла всех шарахаться. Сейчас в них было что-то другое. Что-то, от чего у омеги сжалось сердце. Он не должен был соглашаться. Чонгук предал его. Использовал. Сломал что-то внутри. Но ноги уже делали шаг вперёд, а руки безвольно опускались вдоль тела. — Если это очередная ложь, — тихо сказал Тэхён, и его голос дрогнул, — я не знаю, что со мной станет. У меня больше нет запаса прочности, Чонгук. Ты вычерпал его до дна. — Я знаю, — альфа сделал шаг назад, давая омеге воздух. — Поэтому я ничего не буду говорить. Я просто покажу. А решать — тебе. Они вышли на парковку, когда солнце уже клонилось к закату, разливая по небу оранжево-розовые потеки. Тэхён смотрел на шлем, потом на спину альфы, обтянутую чёрной кожей куртки. Вдох. Выдох. Он взял шлем. Когда он сел сзади и его руки несмело легли на талию Чонгука, альфа чуть заметно вздрогнул. — Держись крепче, — сказал он, и в его голосе вдруг прорезалась хрипотца. — Если разобьёшься, я лично тебя прикопаю, — буркнул Тэхён в спину, сильнее сжимая пальцы на чужой куртке. Чонгук не ответил. Он просто нажал на газ, и байк, взревев, сорвался с места, вылетая с территории школы и унося их прочь от шёпота, косых взглядов и чужой игры. Они ехали долго. Город закончился, потом закончились и дома пригорода. Дорога вилась между полями, и ветер свистел в ушах, заглушая все мысли. Тэхён прижимался щекой к спине Чонгука и чувствовал, как тот пахнет. Шоколад. И что-то ещё... почти неуловимое, похожее на дым и... сожаление? Он не знал, куда они едут. Но впервые за долгое время омега не хотел знать. Дорога петляла всё дальше, уводя их вглубь леса, где густые кроны деревьев почти полностью закрывали небо. Тэхён чувствовал, как замедляется дыхание, когда байк сбросил скорость и, свернув на едва заметную грунтовку, остановился на небольшой поляне. Чонгук заглушил двигатель, и тишина обрушилась на них всей своей тяжестью — только ветер шуршал листвой и где-то далеко тревожно крикнула птица. — Слезай, — альфа первым спрыгнул с байка и, не оборачиваясь, пошёл вперёд, раздвигая высокую траву руками. Тэхён медленно стянул шлем, оглядываясь. Место было глухим, диким, и внутри снова шевельнулся страх — а если это всё-таки ловушка? Но Чонгук уже остановился у старого поваленного дерева, поросшего мхом, и стоял там, глядя куда-то вдаль. — Подойди, — сказал он негромко, и в голосе его не было приказа, только просьба. Тэхён шагнул вперёд, пробираясь сквозь траву, и замер рядом. Впереди, за просветом в деревьях, открывался вид на небольшое озеро — тёмное, гладкое, как зеркало, отражающее последние лучи заката. На противоположном берегу стояла старая деревянная беседка, полуразрушенная, но всё ещё хранящая следы чьего-то присутствия — ленты на перилах, несколько банок из-под газировки. — Я сюда приезжал, когда всё рушилось, — Чонгук заговорил, не поворачивая головы. — Когда отец сказал, что я должен быть идеальным. Когда мать уходила и возвращалась. Когда я ненавидел весь мир. Я сидел здесь часами, просто смотрел на воду. Думал, что если прыгну, то никто не заметит. Но я трус. — Он усмехнулся горько, почти беззвучно. — Даже утопиться не смог. Тэхён молчал, чувствуя, как от этих слов внутри что-то сжимается. Он никогда не видел Чонгука таким — без брони, без масок, без привычной усмешки. — Зачем ты привёз меня сюда? — голос Тэхёна сел, и он кашлянул, прочищая горло. — Просто чтобы показать: я такой же человек, как и ты, Тэхён. У меня тоже есть страхи. Есть чувства. Да, я поступил как последняя тварь, когда согласился на тот идиотский спор. Но тогда я понятия не имел, кто ты. Я тебя не знал. А потом, когда узнал, — Чонгук отвёл взгляд и горько усмехнулся, — пожалел, что согласился. Сильно пожалел. Но скажу честно… я отчасти рад, что ввязался в это. Потому что если бы не тот дурацкий спор, я бы тебя никогда не узнал. Тэхён стоял, не смея пошевелиться. Тишина здесь была не школьной — пустой и звонкой, а живой, наполненной дыханием леса. Прохладный воздух остужал пылающие щеки, а вид зеркальной глади озера почему-то заставлял горло сжиматься. — Это моё место, — негромко нарушил тишину брюнет. Он стоял спиной к Тэхёну, и его плечи в кожаной куртке казались сейчас непосильно широкими. — Никто в школе и в моём окружении о нём не знает. Блондин горько усмехнулся, глядя на то, как последние блики солнца тонут в воде. — Так, ты привез меня сюда чтобы показать, какой ты на самом деле одинокий и непонятый, Чонгук? Очередной раунд, чтобы вызвать у меня жалость? Альфа наконец обернулся. В сумерках его лицо казалось высеченным из камня, но глаза... в них больше не было щитов. Старший медленно подошел ближе, останавливаясь в двух шагах — ровно столько, чтобы не нарушать ту хрупкую границу, которую омега пытался удержать. — Нет, — выдохнул он, и облачко пара сорвалось с его губ. — Я привез тебя сюда, потому что это единственное место, где я не умею врать. Здесь нет зрителей. Нет той версии меня, которую все привыкли видеть. Только я. И... ты. Тэхён отвел взгляд, чувствуя, как внутри снова начинает дрожать та самая струна, которую он так долго пытался оборвать. Запах шоколада от брюнета стал гуще, смешиваясь с ароматом ванили. Это было слишком интимно. Слишком по-настоящему. — Ты сказал, что я не умею останавливаться, — продолжал Чонгук, делая еще один короткий шаг. Тэхён не отступил, хотя всё его существо кричало о самосохранении. — Ты прав. Моя природа — брать то, что я хочу. Идти до конца. Но с тобой... с тобой всё пошло не так с самого первого дня. Брюнет протянул руку, но замер в сантиметре от лица юноши, давая тому возможность отстраниться. Тэхён затаил дыхание. Пальцы альфы были чуть подрагивающими — невероятное зрелище для того, кто всегда держал всё под контролем. — Ты мои тормоза, Тэхён-а, — прошептал он, и в этом признании было больше боли, чем триумфа. — Я остановился. Я прекратил все игры, как только понял, что могу тебя потерять. По-настоящему потерять. Не как приз в споре, а как... смысл. Юноша поднял глаза, и в них блеснули слезы, которые он так отчаянно пытался скрыть. — Мне страшно тебе верить, — честно признался омега. — Каждый раз, когда я открываюсь, ты находишь способ ударить больнее. — Тогда не верь словам, — Чонгук всё-таки коснулся его щеки, кончиками пальцев стирая первую сорвавшуюся слезинку. Его прикосновение было легким, почти невесомым, лишенным всякого давления. — Просто побудь здесь со мной. В этой тишине. Без школы, без прошлого, без лжи. Только мы. Тэхён закрыл глаза, на мгновение прижимаясь щекой к его теплой ладони. Он знал, что это опасно. Знал, что Чонгук всё еще тот самый человек, который может разрушить его мир в щепки. Но здесь, на берегу засыпающего озера, под защитой этого внезапно притихшего, пахнущего шоколадом альфы, ему впервые за долгое время захотелось просто... дышать. — Хорошо, — шепнул блондин, приоткрывая глаза. — Но если ты снова сорвешься... — Я не сорвусь, — отрезал Чонгук, и в его голосе снова промелькнула та стальная решимость, но теперь она была направлена на защиту, а не на нападение. — Для тебя у меня всегда есть тормоза. Даже если мне придется вырвать их вместе с сердцем. Слова Чонгука повисли в прохладном вечернем воздухе, перемешиваясь с шумом воды внизу. Тэхён замер, не зная, как реагировать. Информации было слишком много: и это признание в слабости, и горькая правда о «споре», которая, как ядовитая игла, кольнула прямо в сердце. Омега медленно подошел к самому краю, останавливаясь в паре шагов от брюнета. Ветер трепал его светлые волосы, бросая их на глаза, но Тэхён не убирал их. Он смотрел на профиль альфы, пытаясь сопоставить того дерзкого, порой пугающего парня из школы с этим сломленным юношей, который только что признался в желании исчезнуть. — Спор… — эхом отозвался Тэхён. Его голос был тихим, почти бесцветным. — Значит, всё, что было вначале… Каждая твоя улыбка, каждый взгляд… это было частью спектакля? Чонгук резко повернул голову. В его глазах отразилась такая острая боль, что юноша невольно отступил на полшага. — В самом начале да, — честно ответил старший, и его челюсти сжались так, что заходили желваки. — Я был идиотом, Тэхён. Злым, запутавшимся придурком, который хотел доказать себе, что он может контролировать хоть что-то, раз не может контролировать собственную жизнь. Но это быстро перестало быть игрой. Очень быстро. Брюнет сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию. Он выглядел так, будто хотел схватить Тэхёна, удержать, но вовремя замер, сжимая кулаки. — Ты не представляешь, сколько раз я хотел всё рассказать, — продолжил альфа, понизив голос до хриплого шепота. — И сколько раз я проклинал тот день, когда открыл рот и согласился. Я привез тебя сюда не для того, чтобы ты меня простил — я знаю, что такое не прощают сразу. Я просто… я не мог больше дышать, зная, что ты видишь во мне только монстра, и не знаешь, что этот монстр сам умирает от страха потерять тебя. Тэхён смотрел на него, и гнев, который должен был вспыхнуть в душе после слов о споре, странным образом тонул в океане сочувствия. Он видел перед собой не гордого альфу, а человека, который впервые за долгое время снял тяжелые доспехи. — Ты сказал, что ты трус, — тихо произнес блондин, делая осторожный шаг к Чонгуку. — Но признаться в таком… показать мне это место и свою правду… Это не трусость, Чонгук. Это самая большая смелость, которую я когда-либо видел. Омега протянул руку — медленно, давая возможность отстраниться, — и коснулся ладони брюнета. Пальцы Чонгука были ледяными, и он вздрогнул от этого простого человеческого тепла. — Я всё еще злюсь на тебя за тот спор, — добавил Тэхён, глядя прямо в темные, полные надежды глаза. — И мне всё еще страшно, что ты не умеешь останавливаться. Но теперь я хотя бы понимаю, почему. Чонгук перевернул свою ладонь, переплетая их пальцы. Он сжал руку Тэхёна — не крепко, не властно, а почти умоляюще, словно это была единственная нить, удерживающая его на этом берегу. — Дай мне шанс, — выдохнул альфа, склоняясь к его лицу. — Не как победителю в споре. А как человеку, который впервые зашел так далеко только ради того, чтобы просто быть рядом. Тэхён не успел ответить. Губы Чонгука накрыли его рот — не жестко, не требовательно, а так, будто альфа боялся раздавить что-то хрупкое. Пальцы Чонгука скользнули в его волосы, зарылись в светлые пряди, но не сжали — просто лежали там, тяжелые и тёплые, как обещание. Губы альфы двигались медленно, словно считывая форму рта омеги, запоминая каждый миллиметр. В этом поцелуе не было собственнического рыка, только мольба и отчаянное «пожалуйста, не отталкивай». Тэхён выдохнул Чонгуку в губы — судорожно, со всхлипом, — и его руки сами поднялись к чужой груди. Он мог бы оттолкнуть. Должен был. Вместо этого его пальцы вцепились в кожаную куртку, сминая дорогую ткань, притягивая ближе. — Я ненавижу тебя, — прошептал омега в поцелуй, но слово «ненавижу» звучало как «не уходи». Чонгук глухо зарычал — тихо, на грани слышимости, — и прикусил нижнюю губу Тэхёна, ровно настолько, чтобы стало больно. Сразу же провёл по ней языком, зализывая, прося прощения без слов. — Ненавидь, — выдохнул альфа, отрываясь на секунду. Его глаза потемнели, зрачки расширились, но он не нападал. — Ненавидь меня сколько хочешь. Только не уходи. Он снова поцеловал Тэхёна — глубже, влажнее, с намёком на то, что альфа умеет брать, но сейчас выбирает просить. Язык скользнул по нёбу омеги, и тот непроизвольно выгнулся, пальцы сильнее сжали куртку. Руки альфы скользнули ниже — сжали талию, прошлись по бёдрам, задирая край свитера. Пальцы были горячими, почти жгучими на прохладной коже, и Тэхён выгнулся дугой, когда Чонгук сжал его поясницу, прижимая к своему паху. — Чонгук... — имя сорвалось с губ Тэхёна. — Шшш, — альфа прижался лбом к его лбу, тяжело дыша. Губы у них были мокрыми, чуть припухшими, и в воздухе между ними висело напряжение — электрическое, почти осязаемое. — Я не пойду дальше, пока ты не скажешь. Даже если сдохну от желания. Клянусь. — прорычал альфа в губы, и в этом рыке было всё: и желание, и боль, и отчаяние собственника, который понимает, что должен остановиться. Он вжал бёдра сильнее, давая Тэхёну почувствовать, насколько он возбуждён. Омега ахнул, оторвавшись от губ альфы, и в его глазах мелькнул испуг. — Чонгук, ты сказал, что... — Знаю. — Чонгук замер, тяжело дыша, и его лоб покрылся испариной. Он отстранился ровно настолько, чтобы между ними появился сантиметр воздуха, но всё ещё прижимаясь к нему. — Знаю, что сказал, твою мать. Он закрыл глаза, шумно выдохнул — раз, второй, третий. Его пальцы всё ещё лежали на голой коже под свитером, но они перестали сжимать. Просто держали, успокаиваясь. — Видишь? — Чонгук открыл глаза, и в них уже не было звериного голода — только усталость человека, который только что победил себя в честном бою. — Я могу. Для тебя — могу. Он наклонился и поцеловал Тэхёна в уголок губ — мягко, почти целомудренно, контрастируя с тем, что только что происходило. Тэхён смотрел на него. На этот раз в его глазах не было испуга. Была осторожность. Чонгук выдохнул, словно сбросил непосильный груз. Он осторожно обнял его за плечи, притянув к себе лишь слегка, позволяя омеге чувствовать тепло его тела, но не давя. Тэхён прижался к нему, уткнувшись носом в плечо. Он чувствовал, как бьётся сердце Чонгука — всё ещё учащённо, но уже более ровно. — Ты… ты действительно молодец, — прошептал юноша, и его голос уже не дрожал. — Только для тебя, — ответил альфа, прижимаясь щекой к его макушке. Они стояли так, обнявшись, под уже совсем тёмным небом, в полной тишине, нарушаемой лишь шелестом листвы и далёким плеском воды. И в этой тишине, в этом простом, нежном объятии, зарождалось что-то новое. Что-то хрупкое, но настоящее. Что-то, что могло стать началом.