Ab origine

      Рикуля утвердила свою ногу на обочине гравийки, и земля не разверзлась под её нездешней стопой. Её ноги, впрочем, были обуты не в туфельки, а в берцы тонкой кожи, которые подчёркивали изящную стройность голеней. А выше шли камуфляжные пятнистые штаны розового цвета. Розовый камуфляж это очень в её стиле. Я глядела на неё и думала, что, в сущности, потенциал взаимодействия разных миров сравнительно высок.       Мы прошли друг за другом на территорию третьей усадьбы, «Тенистых дальнецов», — Рикуля, я и смотритель приюта. Было ещё светло, но постепенно темнело. Муж Рикули, обычный такой долговязый весёлый мужичок, остался сидеть за рулём джипа. Привидения его не интересовали. К тому же джип припарковать по уму было негде, и муж Рикули поставил машину прямо на дороге недалеко от входа в усадьбу, загородив проезд к бывшей свалке. Сомнительно, что кто-то поедет тут на ночь глядя, но если да, то водителю лучше сидеть за рулём, а не где-то бродить в лесу.       В «Тенистых дальнецах» построек было больше, чем в других двух усадьбах, богатое когда-то было имение. Двор наполняла огромная лужа талой воды, прозрачная и чистая, почти судоходное озеро, хоть купайся. Ходить было можно только по краю её, а иначе появлялся риск утонуть, такая она была глубокая. Водные какие-то здесь усадьбы, подумала я — в одной ручей, в другой ­озеро... Вокруг лужи рядком шли постройки: господский дом, бывшая людская — домик для слуг, — конюшня, хлев, сараи, мастерские, склады. От складов и конюшни остались только крыши на столбах-брёвнах, а дощатые стены прогнили и развалились. У других зданий, наоборот, провалилась крыша, а кирпичные стены стояли, и на них выделялись зачем-то нанесённые светлой краской крупные прямоугольники и квадраты. Двухэтажный господский дом выглядел сравнительно целым.       Мы все трое бродили бесцельно и ждали, пока стемнеет. Я зашла в господский дом и прошлась по комнатам, чтобы убить время. Оба обошла этажа, никто не стал мне этого запрещать. Планировкой дом был похож на Рикулину обновлённую усадьбу — коридоры, анфилады комнат. На стенах кое-где нанесены были граффити и рисунки, но гораздо скуднее, чем в надвратной башне «Сливовых кущ». Тревожно было мне и беспокойно, но я заставляла себя ходить и разбирать написанное, что ещё делать? Буду читать и смотреть, пока хоть что-то видно, потом пойду во двор.       Рисунки. Синее человеческое лицо, целующееся с рыбой. Потрескавшийся, в красных прожилках, глаз. Концептуальная надпись: «Мы обратили всё в золу». Поблёкший, посыпавшийся пейзаж с водопадом во всю стену, частично замазанный чьими-то автографами. Крупное слово с потёками, нанесённое бордовой масляной краской: «КРОВЬ». Надпись фломастером: «Паскудная рожа» — и рядом упрощённый рисунок ухмыляющейся клыкастой физиономии. «Осторожно, выгул волков» — на ступенях лестницы. Зато печальных и загадочных стихов тут нигде не было. Из рифмованных мне попалась только считалочка на стене коридора, без знаков препинания и с грамматическими ошибками, записанная явно рукой ребёнка:              вышел гробик из тумана       вынул фигу из кармана       кому фигу показал       тот зелёной жабой стал              Комнаты были все пустые, без мебели, неопознаваемые обломки валялись кое-где, мусор, битые стёкла. Двери между комнатами скорее отсутствовали, а если оставались, то порченые, утратившие целостность. Целые, видать, вывезли — старые двери востребованы на рынке, я знала, умельцы из них делают столешницы.       Если бы я была здесь одна, то села бы ждать привидение в комнате с рисунком водопада. Успокаивающая хорошая картина, жаль, что уже осыпается.       Я вышла наружу и ойкнула, почти столкнувшись в дверях со смотрителем приюта. Тревога какая-то написана была у него на лице, недовольство... и мне самой тоже неуютно было до крайности.       — Привидение появится из этих квадратов, да? — спросила я с неловкостью.       — Каких квадратов? — переспросил он.       Я ткнула в пока ещё видимый нарисованный на кирпичной стене белый прямоугольник. Смотритель хмыкнул и промолчал.       Он вообще стал неразговорчив и резок, бросал только изредка что-то односложное, на мои вопросы почти перестал отвечать. Рикуля — та попросту всё время молчала. Но у неё я и не спрашивала ничего. Возможно, им казалось, что я слишком любопытная, слишком лезу везде и веду себя как-то неправильно. Боялись, что я что-то испорчу, но не могли и не хотели дать внятных инструкций, объяснить нормально, что мне можно делать, а что не стоит.       Стемнело уже совершенно, я попыталась выяснить у смотрителя, когда же начнётся... что? Вызов? Действие? Ответа я не получила. Нервозная, дёрганая была атмосфера, я чувствовала, что всем всё не нравится, но поделать с этим ничего было невозможно, бессилие какое-то глупое. И я злилась на них двоих: я-то не знала, что именно делать, а они просто не делали ничего, бродили туда-сюда, а со мной и говорить не хотели.       Долгое длилось муторное ожидание, ничего не происходило, но ожидалось что-то, ожидалось, ожидалось... И я в какой-то момент сама не заметила, как выключилась, всецело ушла в свои мысли, сидя на раскладном стульчике, они предусмотрительно были взяты с собой. Кажется, я даже заснула на несколько минут. Говор, шёпот, пение, мяуканье, гудение мотора...       Никто не предупредил меня, что действо уже началось. Я только услышала фоном, что Рикуля принялась спорить о чём-то со смотрителем приюта, и будто подключились и другие, толпа людей собралась во дворе... а потом я, похоже, проснулась, потому что поняла разом, что никто Рикуле не отвечает, она говорит так, как говорят в телефон, в никуда. Не было никакой толпы, никого во дворе, кроме неё и смотрителя, но он стоял далеко в стороне, я его и нашла-то глазами не сразу. Фонариков никто не зажёг, и я свой не зажгла тоже, боялась, что это чему-то повредит, и луны в небе не было. Однако Рикулю во тьме было видно отлично, она по колено стояла в озере и как бы светилась изнутри и странно дёргалась, выглядело это нелепо, жутко и фантастично. Танец — не танец, конвульсии, нервный тик. Хотелось одновременно и подойти ближе, чтобы лучше слышать, и сбежать панически куда подальше, не разбирая дороги. Но я смогла рассудить логически, что самое безопасное и разумное решение — оставаться там, где я была, сидеть тихо на стульчике, не привлекать к себе внимание, смотреть издали и слушать Рикулю с места. Мало ли что.       Рикуля подпрыгивала, расплёскивая брызги, плескала руками, крутилась на месте с закрытыми глазами и выкрикивала слова потоком, без пауз, совершенно не своим голосом, птичьим каким-то, ни на что не похожим. И будто даже на разные голоса:       — Они встретились здесь, он, сын леса, и имя ему Прошлый Мир... и другой, многоликий, дитя обновления, зовущийся Новая Нить. Их встреча — борьба извечного с новым, новый виток и новый бой. Сын леса, колонок, рысь, ласка, горностай, а Новый — кот. Все ждут исхода, и снова приходит осень. Новая встреча и новая смерть. Нет края течению жизни...       Сначала мне казалось, что светящаяся Рикуля несёт полнейший не подлежащий расшифровке бред, но всё-таки из бреда начала вычерчиваться некая нить.       — Братья, возлюбленные, вечные соперники, верные враги! Свет и более яркий свет, тьма и самая тёмная тьма, они сходятся, и от мощи подвластных им сил дрожит всё сущее...       С пророчески-экзальтированного языка она переключалась иногда на нормальный регистр и как бы давала комментарий ранее сказанному своим обычным грубовато-любезным тоном:       — Вокруг собрались все и смотрят. Они не делают ставки, у них не принято. Важно событие и исход. Дальнейший курс развития зависит от исхода. Как выборы президента.       Из всего этого складывалась примерно такая история: мой кот или любой другой домашний питомец должен был здесь оказаться, его как бы... пригласили. Он должен был поучаствовать в неком действе, регулярном постановочном празднике, который из раза в раз устраивается в мире привидений, в их слое, а не в нашем. Драка и смерть кота людскими глазами — это мелкий и непонятный эпизод. А в мире привидений было огромное непревзойдённой важности торжественное событие мирового уровня с миллионами зрителей, являвшееся в том числе и отражением неких небесных космических явлений. Вселенского масштаба сражение сил стагнации с силами обновления, в котором мой кот выступил за силы обновления, и они на этот раз пока понесли поражение.       — Домашний зверь сошёлся с диким зверем, надстройка с базой, сознание с подсознательным, из боя родится новый союз...       Своим голосом она добавила комментарий, что это не настоящий бой и не настоящая смерть, а постановка, совсем-совсем постановка. К сожалению, по мере того, как Рикуля говорила, она, гримасничая, подёргиваясь и вздымая тучи брызг, отходила всё дальше, и я разбирала её речь всё хуже. В конце концов она вышла почти в середину двора, лужа была ей по пояс, а она перемещалась в ледяной воде как посуху, сама как привидение. Я одета была основательно, но холодно было мне на неё смотреть. И некий обман зрения включился, оптические иллюзии, как тогда в надвратной башне — светящийся облик Рикули поплыл, стал меняться, а ещё мне то и дело виделось, что она держит в руках кота. А потом — что она не взрослая тётка, а маленькая девочка увеличенных великанских размеров. А потом — что она тонкая и вытянутая, как молодое дерево. Чушь, мираж, фантом, плывущие линии, но я же не сплю? И речь её становилась всё менее разборчивой, она стояла от меня очень далеко и всё чаще переходила на бормотание. Когда она заговорила про колье с изумрудами, я уже почти перестала улавливать связные фразы, а только клочки, хвостики:       — Где... ...ность... ...оста... ...зумру... ...лее... ...подве... отыска...       Вопрос она задала своим голосом, потом опять принялась бормотать. Но колье же выдуманное... Я всё-таки встала и сделала два шага в сторону лужи, напряжённо, мучительно прислушиваясь и присматриваясь, стремясь поймать любые обрывки, и вся остальная реальность для меня исчезла, осталась позади, перестала быть важной.       Именно поэтому движение сбоку прямо-таки выдернуло меня из транса и напугало так, что я приросла к месту и застыла, сердце прыгнуло от шеи в живот, ноги стали чугунными, в ушах заныл дребезжащий звон. Ко мне приближался мужчина в светло-бежевом пальто. В первую секунду я подумала, что это муж Рикули, но сразу увидела кота у него на руках. Глаза давно привыкли к темноте, и я хорошо всё различала: длинная шерсть в характерную котовью полоску, огромный пушистый хвостище обвил лапы, мерцание глаз в темноте. Это был мой кот, нет другого такого. И это не был муж Рикули, а совершенно другой незнакомый мне человек. Он подошёл и стал рядом, а кот без всяких церемоний перебрался ко мне на руки, я вцепилась в него, а он выскользнул вверх, как вода, и залез по плечу, улёгся вокруг шеи и замуркал. Тёплое, щекочущее, счастливое чувство, будто я сплю.       — Мне просто вас жалко, — без вступления сказал мужчина глуховатым басом. — Много вы этим мошенникам отдали денег? Давно я за ними наблюдаю...       Я молчала в оторопи, а он, видимо, решил, что я подсчитываю убытки, и продолжил:       — Не давайте им больше ни гроша. Кот ваш? — уточнил он риторически.       — Мой, — я сумела ответить.       — Берите кота и уматывайте отсюда как можно скорее, — приказал он. — Прямо сейчас уходите.       И я не стала ничего ждать, не стала больше смотреть на чудовищную Рикулю, не стала искать глазами в темноте тёмную фигуру смотрителя. Я скомканно поблагодарила незнакомца и пошла, почти побежала к дороге. Джип стоял тёмный, водитель сидел в нём, опустив голову на руль. Я обошла машину по лесу, хотя и думала, что треск сухих веток под ногами разбудит хоть мёртвого. Но муж Рикули не поднял головы, так и спал башкой на руль. И я побежала вниз по дороге. Решила, что если услышу звук машины сзади, то спрячусь в кусты. Но ничего не было, никто меня не искал, не догонял. Увлеклись они своей игрой и не заметили, как потеряли единственного зрителя, для которого всё это и было затеяно. Выплеснули с водой котёнка. А мой кот по имени Кот сидел у меня на плечах и спокойно терпел неровный спотыкающийся мой полубег вниз, а я будто сокровище уносила из леса со смесью счастья и страха.       К гостинице я добралась глубокой ночью. Как я дошла — одни боги знают. Или привидения. Упала пару раз. Подвернула ногу. Но Кот всё стерпел и был со мной.       Из еды у меня в комнате был только хлеб, но Кот жадно его сожрал, и пока он жрал, я быстро кидала вещи в чемодан, хотя больше всего хотелось мне упасть горизонтально и отключиться. Доев, Кот обошёл комнату, обнюхал всё, залез на тумбочку, на кровать, на подоконник, на шкаф, под шкаф, в шкаф, упаковался в чемодан и сразу распаковался, осыпая свои новые владения рыжей шерстью. В голове у меня было пусто. Поспали мы всё-таки где-то с час, Кот на мне, я под Котом. В четыре я вышла с ним в охапке в правой и с чемоданом в левой руке и похромала на вокзал, благо недалеко.       Проживание в гостинице я оплатила заранее, прощаться с хозяйкой не видела смысла.       Переноски никакой у меня не было, и ночью её достать было негде, но я понадеялась, что Кот и сейчас хорошо доберётся, сидя на руках или на плечах, прошёл же он со мной ночью по той кошмарной дороге. И он действительно перелез с рук на плечи и уютно мурчал под ухом, не мешая и не пытаясь сбежать. В пять утра мы уже сидели в вагоне. На вокзале были круглосуточные киоски с едой, и я купила нам в дорогу целую курицу-гриль. Половину её мы с Котом и уговорили на двоих, как только залезли в поезд.       Вот оно как, думала я, гладя ужасно худого, состоявшего словно из одной только длинной спутанной рыжей шерсти, мурчащего Кота, выдёргивая из него репьё за репьём.       — Кот, — говорила я ему. Придётся ведь его стричь, вон сколько колтунов. — Ну и Кот! Что ты за Кот! Нагулялся? Вот ты ж Кот! Котище...       В поезде я как-то отошла, успокоилась, стала думать. Значит всё-таки они мне наврали. Потеряли кота в лесу и не стали искать, лишнего дня не захотели потратить на поиски. Наплевали и всё. Боялись опоздать на работу или что, а мне соврали. Специально соврали так причудливо, чтоб я не злилась. Правильно они рассудили, сестрица и её муж, что я в достаточной мере чокнутая, чтобы поверить. И ведь наверняка даже теперь не признаются, даже когда я им Кота предъявлю, будут стоять на своём привидении, чтобы не краснеть и не оправдываться. А вот фиг им с маслом, а не Кот. Сестрице моей и её мужу. Станут пусть зелёными жабами, как в том стишке. Оставлю Кота себе. Вот же Кот!..       Но нелепая цепь дурацких совпадений сошлась как надо! Если б они просто сказали, что потеряли кота, я бы никуда не поехала, решила бы, что в лесу на вулкане кота искать дело гиблое и бесперспективное. Но они наврали, а я оказалась слишком наивной и лёгкой на подъём, а этот мошенник-смотритель со своей Рикулей ловко взял меня в оборот... Смотритель, небось, и нашёл его где-то в лесу, Кот ласковый и любит людей, небось, пошёл к нему сам, мявкал нежно. И смотритель пристроил его, небось, в чьи-нибудь руки, может быть и тому вот самому мужику в пальто. Или нет, больно он дикий, Кот мой, худой, запаршивевший, похоже, он жил в лесу. Или, может, куда-то прибился? К кладбищу? К дальнему посёлку?       Я же когда сказала смотрителю про кота, то он сразу вспомнил: «рыжий такой». Он точно знал, где его искать. И сговорился, чтобы его принесли в усадьбу в нужное время. Противно быть жертвой мошенников, когда тебя вот так вокруг пальца обводят, мой кошелёк спасло какое-то чудо. Но главное, что спасён был Кот! Да если б я только знала, что Кот может найтись, то и приехала б сразу, не стала бы ждать осень и зиму до весны и планового отпуска, как-нибудь бы устроила... Но шансов найти Кота самостоятельно у меня не было никаких. А тут — наверняка по окончании глумного представления с солирующей в луже Рикулей они планировали вернуть мне кота, но обставили бы это так, будто вернули его с того света. Надо им было почувствовать запах денег, чтобы всё завертеть. Вот Кот!       Мы с Котом немного поспали. Потом снова поели. А потом засвистел телефон. Номер был незнакомый. Я не спеша со всей тщательностью вытерла жирные от курицы пальцы о влажную салфетку и приняла звонок.       — Слушаю, — сказала я.       — Вы уехали? — спросил искажённый динамиком механический голос, и я не сразу узнала в нём голос смотрителя приюта.       И не стыдно ему звонить? И чего он от меня хочет? И номер где взял? Да от хозяйки гостиницы, ясно, они же «вась-вась».       — Да, — ответила я с обманчивой сдержанностью.       — Вы зря уехали, — сказал он. — Вы даже не узнали...       — Вы зря звоните, — перебила я. — Всё я знаю. Даже не думайте дальше впаривать мне эту вашу стрёмную дичь. Про привидения и так далее. Кота мне вернули.       — Вернули? — удивился он. — Кто?       — Не скажу! — в запальчивости выдала я и запоздало подумала, что об этом правильней было бы вовсе молчать, не создать бы проблем хорошему человеку в пальто. Мне-то что, я уеду, а ему же там жить. Но что уж теперь... — И описывать я вам его не собираюсь. И вообще... на что вы надеетесь? Зачем позвонили? Чего вы от меня хотите?       Он молчал, а я всё-таки не бросала трубку. Пусть ещё что-нибудь скажет, дам последний шанс. И он сказал:       — Вы ему на ноги посмотрели?       ***       Всепривиденческая академия Реальности и Людей для Изучения Человечности. Сокращённо ВПАРиЛдИЧ. Путь обучения в академии тернист и полон скорби. Над адептами смеются, при встрече с ними подёргиваются волнами и отворачивают носы — дурно пахнет от адептов помоями и нежитью, так что рядом летать противно. А психическую энергию адепты на что тратят? Не на психический рост, полёты и расширение границ, а на видимость, мелочную чепуху, да ещё на то, чтобы сподручнее было копаться в развалах и свалках. Адепты шарятся по глубинам, а не летают в высотах, ныряют без дрожи в помойные ямы, вонючие дыры, силоотстойники...       Вот и сидят здесь за партами самые стойкие, самые выдержанные, самые фанатичные и упёртые привидения самых последних лишённых амбиций, но верных себе ослов.       Трудно учиться в академии. Трудно учиться тончайше работать с психической силой. Надо учить разновидности нежити. Надо учить заклинания и способы их использования. Эти пустые наборы звуков в комбинации с особыми движениями психичской силы на нежить действуют безотказно, но только будучи применены без ошибки. Знать надо, в каких случаях работает, к примеру, «Возьмите вот это и больше сюда не ходите», а в каких — «Я вызываю полицию». Когда надо сказать «Это частная территория», а когда «Я вам сейчас ногу прострелю!». Где сработает «А мама знает, что ты сюда полез?», а где — «Здесь ядом посыпано». Когда говорится «Закладку ищешь? Проваливай на...!», а когда — «Много вы дали этим мошенникам?»       Это всё надо знать назубок, ошибки дорого стоят. Трудно и то, что заклинания меняются с течением времени, устаревают, действуют не во всех регионах и иногда — редко-редко — дают осечки. Раньше, говорят, проще было учиться, применяли только условно рабочее «У-у-у-у-у-у!» и особые составы чернил для создания отвращающих пятен. Но пятна давно перестали работать. Сейчас разработано так много всего, наука не стоит на месте... Учиться стало сложнее, работать — легче. Но и нежити с каждым циклом всё больше и больше.       Трудные годы обучения, тяжкий труд после выпуска и почти никакой отдачи.       И всё-таки выпускники академии гордятся своей работой и любят её. Мы стоим на страже их покоя, тех, кто не знает, ЧТО порой может подняться из глубин помойной ямы или силоотстойника. ЧТО поднимается и никак, никак не поддаётся окончательному изгнанию, а только множится и лезет к нам из беспрестанно умножающихся вонючих дыр.