Ab origine

      Говорили мы ночью долго. Привидения — они вроде детей, он сказал. Во всяком случае, те, с которыми мы сталкиваемся. Мы с ними существуем в одном пространстве, но в разных слоях, он сказал.       «Слоях?»       Да, в разных слоях. Поэтому привидения нематериальны. Для нас. В их слое материя иная. И они нашей материи тоже не видят, не осязают, не понимают. Для них её нет. Для них нематериальны — мы. У них своя, недоступная нам реальность, хотя физически она располагается здесь же. А наша реальность, в свою очередь, недоступна им. И они такие же местные жители, как и мы. Мы ничего не можем сделать привидениям, и они ничего не могут сделать нам...       «Да ну!»       Тот факт, что некоторые люди могут видеть привидения, а некоторые привидения «видят» людей, это что-то вроде ошибки, так не должно быть. У нас к привидениям наиболее восприимчивы дети. Так и у них. С нами взаимодействуют главным образом молодые слишком любопытные или слишком восприимчивые привидения. Мы видим светящиеся белёсые облачка или людей в белой одежде и без ног, но это самообман, наш не готовый к тому слою мозг достраивает более привычное изображение из чего-то немыслимого, невообразимого. И одни боги знают, в каком виде мы предстаём перед ними. Когда вдруг они видят нас.       «Но привидения это погибшие люди, разве не так?»       Может и так, сказал он. Но если так, то после смерти у них начинается другая какая-то «жизнь». И для них беда — оглядываться на эту. Чаще всего они про нас ничего не знают или не помнят. Но мы своим праздным вниманием можем случайно испортить им «жизнь». Да, верно, бывавет и так, что привидения первыми лезут к людям, и тогда мы не виноваты. Есть такие привидения, которые ищут людское общество. Ну, как среди людей есть те, кто навязчиво ищет привидения. Но здесь, на склонах вулкана, люди давно не живут. Только туристы приходят при свете дня и уходят к вечеру. Здесь привидения — гораздо более местные жители, чем люди, они «коренное население», а мы пришлые, праздно болтаемся. Нам здесь вторгаться на их территорию — это всё равно что въехать на воняющем соляркой тарахтящем катере в птичий заповедник и начать хватать топорков за милые оранжевые клювы прямо на их родных кровных скалах.       «У вас тут что, национальный парк для защиты привидений?»       Вроде того, сказал он. Здешние привидения существуют по своим законам и людьми не интересуются.       «Но привидение убило кота».       Это невозможно, снова сказал он. Привидения лезут к людям иногда, но никогда не трогают животных, тем более котов. Скорее всего, животные нашей реальности как-то вписаны в их слой. Но коты, так считается, способны видеть привидения...       «Вы хотите сказать, что это мой кот первым напал на ваше привидение и получил по заслугам?»       Не исключено, сказал он, хотя и кажется странным. Что именно произошло — неизвестно. И... произошло ли хоть что-то?       «Оу, ну да, конечно! Так я и думала. Сейчас скажете, что мне всё наврали, а я, как дура, повелась».       Что ж, это самая правдоподобная версия, сказал он.       «Предлагаю построить другие».       В общем, ни до чего окончательного мы не доболтались. Я не собиралась отступаться, хотела найти привидение, он неопределённо крутил рукой, и было непонятно, станет он мне мешать или поможет. Версии остались всё те же, что были: самая правдоподобная — что мне наврали, которую я сразу отмела; другая, что злодейский кот напал первым на ни в чём не повинное привидение; третья — что всё-таки привидение напало на кота в силу каких-то причин; и ещё одна, что случилось нечто иное, непонятное, неизвестное, может быть и без участия привидений. Но как узнать, что именно случилось?       Спать я ушла на нары в отдельной комнатке в приюте, которую он предоставил в моё распоряжение. Долго беспокойно ворочалась и не могла заснуть — от лесных непривычных звуков снаружи, от твёрдости ложа, от непонятной тревоги, от собственных мыслей. Откуда он всё это знает про привидения? Почему уверен, что так всё и есть? А если спрошу, то он покрутит рукой и скажет «Так...». Заснула я под утро.       Казалось, что успела только глаза закрыть, как он меня разбудил. Солнце стояло над самым горизонтом и расписывало всё внутри и снаружи тёплыми оранжевыми и золотистыми полосами. Красиво, конечно, но я бы ещё поспала. А он и костёр успел разжечь, вскипятил воду. Наверное и позавтракал. Да, говорят, что чем люди старше, тем меньше им надо спать.       Он заварил неизменный кофе в неизменном одноразовом стаканчике и поставил передо мной. В качестве завтрака предложил пачку пресных крекеров.       — Мы сейчас пойдём к Рикуле и посоветуемся с ней, — сказал он как о принятом решении. — Хорошо бы она согласилась сходить в усадьбу. Возможно, тогда получится что-то понять.       — Что ещё за Рикуля? — спросила я тупо, мало что соображая со сна.       Я даже не сразу осознала, что он, похоже, решил помочь. Автоматически я взяла стаканчик, автоматически сделала глоток. «Три в одном», ужасно сладкий и химический, не то чтобы бодрил. Прохладный ветерок справлялся лучше. Уши у меня уже замёрзли.       — Рикуля может говорить с привидениями, — сказал он, — если считает нужным. Есть некие способности. Её дед был шаманом. Но чтобы она согласилась помочь, нужна материальная причина. Абсолютно, полностью, всецело конкретная.       — Что может быть конкретнее, чем смерть кота? — спросила я.       — Рикуля человек своеобразный, — сказал он. — Скажет, кот сдох, и пёс с ним. Не обижайтесь. Ну а если, к примеру, ваш кот сперва проглотил фамильное колье с изумрудами, а только потом уже потерялся и умер на склоне вулкана, тогда Рикуля заинтересуется, — объяснил он. — Скажем, вы хотите найти трупик. Узнать, можно ли его забрать, не будут ли привидения против. И так далее.       — Ф-у-у-у, — поразилась я. — Как противно.       — И учтите ещё вот что, — добавил он, не обращая внимание на мой полный отвращения комментарий. — Мы придём к Рикуле, зайдём в дом, в гостиную, и вы увидите стул, на который вам очень захочется сесть. Он от стола немного отодвинут. Учтите, что садиться нельзя ни в коем случае, иначе никакой помощи от Рикули не будет...       — Так это про неё вы рассказывали! — поняла я. Теперь уже захотелось посмотреть на эту Рикулю. — На этом стуле сидит невидимое привидение, которое зовётся «наш друг»!       — Да. Допивайте кофе, берите вещи и пошли, — сказал он. — Добираться не меньше трёх часов, к девяти утра будем на месте. Ваша задача за это время придумать подходящую историю, услышав которую, Рикуля согласится поучаствовать в вашем которасследовании. Раз идея с колье вам не нравится.       Приют он запирать не стал, будто там и брать нечего, будто не лежит внутри дорогущего снаряжения, которое сдаётся туристам в аренду. Мы пошли вниз по тропе сперва по обледенелым камням, по инею, потом по росе через сырой напитанный утренней влагой лес. Шли молча. Мокрая трава, мокрые кустики, корни и иглы, низко нависшие ветви... Ноги у меня промокли очень быстро, это извечная беда даже самых хороших трекинговых ботинок. По лужам идёшь как посуху, если вода не заливается через край. А от росы они очень быстро насквозь промокают. Я терпела, что было делать. Шли мы быстро, так что я хотя бы не мёрзла.       Что же можно придумать, что сказать этой волшебной тётке? Мне-то просто бескорыстно хотелось разобраться. Вот умер мой друг. При невероятных обстоятельствах. Он был кот, но всё-таки друг. Я не могла взять и оставить это просто так. Но зачем, в сущности, разбираться, чтобы что? Чтобы призвать привидение к ответственности? Привлечь к суду? Устыдить? Мстить привидениям я уж точно не собиралась, тем более если они дети. Разобраться просто так, из стремления к истине? И из тяги к сверхъестественному, которая, нечего скрывать этот грех, во мне была... Я хотела удостовериться, что кота действительно убило привидение. Что так бывает.       Да, верно то, что я сразу поверила им, сестрице и её мужу, когда они рассказали эту дикую историю. Почему? Может быть, потому что не поверить было бы слишком примитивно. Лгать в такой ситуации было слишком примитивно! Слишком дурацкий вышел бы розыгрыш. Да ведь если бы произошло что-то обыденное — например, кот потерялся бы или умер от обычных причин — то они бы так и сказали, как есть, а не стали бы впаривать мне разную фантастическую дичь.       С каждой минутой делалось теплее. Тропа расширилась и стала ровнее, не надо было больше перебираться через огромные корни, обходить коряги и упавшие стволы. Мы шли теперь рядом. Вниз я ходить любила и не отставала.       А если привидение действительно не виновато?       — Так вы настаиваете, — сказала я, размышляя вслух, возвращаясь без вступления к прерванному разговору, — что привидение не может быть виновато. А вдруг мой кот, скажем, хотел совершить самоубийство? И привидение просто ему помогло...       Он промычал что-то невразумительное, и я продолжила размышлять вслух. Много времени прошло, почти год, и я уже не злилась, не возмущалась, не грустила и могла шутить.       — Или кот вступил с привидением в преступный сговор и инсценировал свою гибель, чтобы отделаться от хозяев и остаться жить здесь на вулкане. Коты же свободные личности и хотят гулять сами по себе. Может быть, ему здесь у вас страшно понравилось, но он знал, что просто так его одного не оставят. Или мой кот был охотник за привидениями и действительно напал первым? Существуют же охотники за привидениями? Среди них могут быть и коты. Или привидение решило пошутить, как в ваших историях, а кот не понял, ответил по-настоящему и пострадал. Или кот случайно задел что-то важное для вашего привидения. Наступил привидению на... на свечку, и оно взбеленилось. А может быть привидение издавало такие звуки... ультразвуки, которые для кота звучали как оскорбления, он не мог этого слушать и напал. Или это было привидение собаки, собаки же злейшие враги котов. Или привидение хотело причинить вред моей двоюродной сестре и её мужу, и кот защитил их... Успешно вполне, потому что привидение исчезло...       — Или ваши друзья сами убили своего... или вашего кота, потому что им было лень везти его домой, — высказал он предположение.       Сколь бы несуразной и жестокой ни была эта версия, но она меня насмешила.       — Ну, знаете...       — Или на самом деле привезли его домой, а от вас скрыли.       — Зачем бы? — спросила я.       Забавно представить такое.       — Чтобы владеть своим котом безраздельно и с вами не делиться, — сказал он. — Вы же дурачитесь, верно? Придумали уже, что скажете Рикуле?       — Нет, — призналась я. — Не знаю, что можно сказать. Вообще не знаю. Не могу придумать. Ничего в голову не приходит.       Опять какое-то время шли молча.       — А что именно произошло там в усадьбе? — спросил он, подумав. — Вам известны детали, подробности? От них можно было бы оттолкнуться...       — Я же уже рассказала.       — Ну... труп кота ваши друзья осмотрели? — уточнил он. — И если да, то почему не увезли с собой?       — Потому что он был весь вымазан кровью, — объяснила я, — а им было очень страшно. Они плохо соображали. Так они сказали. В общем, после драки привидение исчезло, муж сестры подошёл посмотреть... он утверждает, что кот был мёртвый. Он не придумал, как его перенести, куда положить... во что завернуть. И к тому же они оба были в панике, просто в итоге сбежали оттуда, оставили тело лежать, и оказались на дороге. Побежали вниз, до посёлка добрались к рассвету.       — Понятно. То есть, теоретически кот мог быть и жив.       — Не знаю... — муж сестрицы уверен был, что кот умер, что он не мог бы выжить при такой кровопотере, а он медик и разбирается в таких вещах. — Вряд ли...       — Так вы говорите, что ваши друзья сначала вышли к усадьбе, а потом на дорогу, — сказал он. — Значит, это не в «Сливовых кущах» произошло, а в «Тенистых дальнецах»...       — Кущи! — вспомнила я. — Погодите, а написано-то там «Сливовый мур»! Мур!! Почему? И почему вы говорите «кущи»?       — Не «мур», а «мурав», — исправил он.       — Мурав?       Что за странное слово.       — Мурав. Вы невнимательны. Две буквы сколоты, но прочитать можно. «Мурав» это на местном диалекте, приезжие не понимают. Значит «сад», — объяснил он. — Видимо, потому что в садах газоны. Трава подстриженная. Название «Сливовые кущи» давно устоялось, все так всегда говорят. Там же не сад давно, а так... даже не урочище.       — А куда ведёт эта дорога, возле которой усадьбы? — спросила я. — Такая она, ну... утоптанная. По ней много ездят? Там дальше ещё какой-то посёлок?       — Раньше была свалка, — сказал он. — Люди ездят иногда. Ну, думайте дальше, что сказать Рикуле.       Я принялась думать, но тщетно. Ещё и потому, что какая-то была это гадость и мерзость. Какая выгода мне от мёртвого кота? Не придумала я ничего, и пришлось остановиться на абсурдной и противной мне идее с проглоченным колье, которая удручала. И пока мы шли по посёлку к Рикулиному дому, сгущалась на сердце тяжёлая мутная хмарь. Вот сейчас мне придётся врать, что я хочу найти своего кота, только чтобы выпотрошить его бедную тушку. Не могла я отделаться от мрачных отвратительных мысленных картин: вот он, не совсем мой большущий рыжий кот, лежит передо мной мёртвый, окоченевший, длинный мех свалялся и стал «подобен мёртвой рыбе». А ведь мне что-то такое снилось этой ночью, про чудовищ и про мех, который нельзя извлекать на свет. Про море. А мне как-то нужно извлечь из кота на свет какое-то выдуманное колье. С изумрудами. Сделать вид, что его извлекаю. Как это сделать-то? Взять нож и резать? Откуда начать? Куда воткнуть? И эта тётка, Рикуля, как её назвать — ведьма? медиум? — стоит над душой, смотрит и ждёт, что я всё как-то сделаю и вытащу из кота какое-то что-то... Меня начало подташнивать, и я подумала, что, возможно, начинаю заболевать после всех перемерзаний и промоченных ног.       Утренний посёлок сонно трепыхался. Порой мимо нас проезжала машина. Петухи орали отовсюду, коровы мычали, тётки, опершись на тяпки, болтали друг с другом посреди своих огородов. Потом мы дошли до центра, где посёлок напоминал настоящий город с асфальтом, домами в несколько этажей, едальнями, кафешками и целыми тремя гостиницами, похожими больше на сельские гостевые дома. Пришли мы к усадьбе, мимо которой я ходила десятки раз, но которую снаружи хорошенько рассмотреть никогда не могла из-за высоченного профильного забора.       Он нажал на звонок, и через минуту калитка автоматически уехала в сторону. Там сверху над входом висела камера, и хозяева могли видеть, кто к ним явился, а перед смотрителем приюта эта дверь всегда гостеприимно раскрывалась.       В гостиной нас встретила женщина такой глянцевой, немного пластиковой красоты — когда женщине не менее пятидесяти лет, но она помнит, какая была в восемнадцать, и стремится к том облику всей душой, всем телом и материальными средствами. Жгуче чёрные глаза и брови, умелый макияж, яркие пухлые губы, пухлость которых откровенно хирургического происхождения. Девять утра, а она будто из открытки вылезла в реальность, из фотосессии имени себя самой. Как к ней обращаться? «Рикуля»? Неловко как-то. Но она представилась сама:       — Рикуля, — сказала она и протянула мне руку. Я кратко подержалась за кончики её пальцев, вернее сказать, за длинные пластиковые ногти с объёмными блестящими украшениями и даже висюльками-стразиками на коротеньких цепочках. Для симметрии я представилась тоже не именем, а прозвищем.       Это медиум? И она поедет в усадьбу, в заброшку, в лес? Да быть не может. А я к тому же была настолько удручена перспективой отвратительно врать про проглоченное котом колье, что забыла обо всех инструкциях и почти села на призывно отодвинутый от стола запретный стул. Что садиться нельзя, я вспомнила в последний момент и отскочила, как обжёгшись, и поймала взгляд хозяйки: это был взгляд убийцы, взявшей жертву на прицел. Я принялась бормотать извинения и, похоже, она смягчилась.       Туристов пока мало, сезон только начинается, в посёлке я была чем-то вроде новости. «Как вам в наших краях? Не чета столице, не так ли, скучновато?» — и я что-то отвечала, что-то пустое, ненужное: «В столице одно, тут другое, нельзя вот так брать и сравнивать». Рикуля любезно предложила показать усадьбу и поводила по коридорам и комнатам, отвела в чистенький гладкий вылизанный сад с газоном и ровно подстриженными кустами в форме геометрических фигур. Впечатление у меня осталось вполне унылое: ультрасовременно, богато, безвкусно. Не любитель я такого, когда исторические здания напичкивают пластиком, навесными потолками, фотообоями, фотоэлементами, «умной» электроникой и тому подобным — как губы силиконом.       В конце концов мы втроём расположились в креслах на веранде. Утро тут внизу было тёплое, а день обещал быть жарким. Рикуля разлила по стаканам прохладительную лимонную воду из графина. Такая смешанная, неоднозначная у неё была манера двигаться, разговаривать: одновременно и грубовато-прямая, и образцово обходительная. С отработанной умелой зубастой улыбкой, которая наводила на мысли о рекламе стоматологической клиники.       — Я полагаю, вы не просто так заявились? — начала она первая. — Рассказывайте. Не надо тянуть кота за хвост.       Конечно же, кота. Я вспомнила про колье с изумрудами, мне стало невыразимо стыдно, и я молчала, просто язык не поворачивался говорить. Тогда вступил он, который до того почти что слова не сказал. Всю историю — настоящую и переплетённую с выдумкой — он изложил бесстрастно и по-деловому, без украшательств, без лирики. Как же он так врёт спокойно, глазом не моргнув. Я так точно не могу. Таким же тоном, в той же манере, такими же словами он сегодня утром рассказывал мне, что привидения это дети.       И Рикуля действительно заинтересовалась, невозможно было не заметить, как заблестели у неё глаза. Но можно ли, можно ли вообще вот так врать медиуму? Я надеялась, что он знает, что делает.       Да, Рикуля была согласна пойти с нами в усадьбу и поговорить с привидением. Вернее, конечно, поехать. Они двое принялись обсуждать технические детали: которая из усадеб, когда ехать, на чём ехать, кого взять с собой, что ещё понадобится. Стало быть, «Тенистые дальнецы»? Джип или квадроцикл? Джип, потому что поедем как минимум вчетвером. Муж Рикули сядет за руль. Нужно ли ещё кого-то позвать?       Так странно было смотреть на их общение: Рикули и смотрителя приюта. Они были люди из разных реальностей, из разных слоёв реальности, соединившиеся здесь незнамо какой затейливой причудой богов, диковинным совпадением. Она со своими пластиковыми хирургическими губами и ногтями, стразиками, нарочито великосветской повадкой — и он, наоборот, нарочито простой в своей вылинявшей рубашке, с тёмными ободками под ногтями, дырой в носке, с бессменной работой в сарае на склоне вулкана... Он не стеснялся ни капельки, а держался уверенно и легко, будто сам сидел в своём приюте и принимал посетителя. Вот наглядная иллюстрация взаимодействия двух чуждых миров. И ничего, взаимодействуют, не схлопываются.       Я так и не могла представить себе Рикулю в «лесной заброшке», даже в приюте за «стойкой» с одноразовым стаканчиком в руке я её не могла представить. Слова словами, обсуждение обсуждением, а картинка не сходилась. Она вообще может ходить не по полу, не по асфальту, не по специально подготовленным поверхностям для ходьбы вот таких вот пластиковых людей? Может ли она ступить ногой на траву, на листья, на почву и камни? Ей не станет от этого плохо, не развалится ли на куски? И предмет обсуждения: они говорили о привидениях как об обыденной реальности, данной им в ощущениях. У них не было никаких сомнений в том, что привидения существуют и обитают в усадьбах. Что сегодня вечером мы поедем в одну из усадеб и устроим с привидениями романтическое свидание при свечах. Будет с ними какое-то конструктивное взаимодействие. Конструктивно взаимодействовать с привидениями — это нормальная, обычная, привычная практика.       — А сколько будут стоить ваши... услуги? — спросила я у Рикули, когда это показалось уместно.       — Об оплате договоримся потом, — заявила она безапелляционно, и мне оставалось только кивнуть, хотя смутило это меня изрядно. Надо было уточнить, сколько вообще такая помощь обычно стоит. Хотя бы порядок цены. Но я не уточнила.       С Рикулей мне трудно было разговаривать. Трудно подбирать слова. Будто не было общего языка. Должно быть, я тоже из другого какого-то слоя.