Пепел наших встреч

Лололошка Уильям Дейвисон не любил бары. Он вообще не любил места, где было слишком много людей, слишком громко и слишком навязчиво пахло чужим весельем. Но Ричи умел уговаривать. Умел смотреть честными глазками и говорить что-то вроде "ну пожалуйста, Ло, мне нужна моральная поддержка, там будет та девушка, ну ты понимаешь". И Лололошка понимал, что снова проиграл этот спор, когда натягивал свое белое худи, повязывая вокруг шеи клетчатый шарф, морально готовясь плестись в этот гремящий музыкой – или ее подобием – ад. Бар назывался «Темная лощина» и находился в подвальном помещении старого дома. Лололошка сидел у стойки, в самом углу, где стена встречалась с деревянной панелью, и медленно убивал содержимое своего стакана. Виски был довольно дешевым, жгучим, но хотя бы создавал иллюзию тепла. Ричард уже полчаса ошивался где-то в толпе, вокруг той самой девушки с длинными алыми волосами и звонким смехом, и Лололошка остался один. Одному было хорошо. Одному было привычно. Он крутил в пальцах стакан, разглядывая темную жидкость, и думал об отце. О том, что сегодня ровно тринадцать лет с того дня, как его не стало. Тринадцать лет с той ночи, когда Лололошка проснулся от странного, незнакомого жара, пробивающегося сквозь стену спальни. Ему ведь тогда было-... Сколько? Всего пять. И он не понимал, почему воздух вдруг стал таким тяжелым, почему мама плакала, вбегая в комнату, крепко обнимая, зажимая уши ладонями, чтобы он не слышал. Прижимая к себе, чтобы он не видел, что происходит с отцом. Но он слышал. Слышал эти звуки – хриплый, сдавленный вой, переходящий в бульканье, а потом в оглушительную тишину. Слышал, как трещит кожа, как плавятся и лопаются ткани, как тело, что еще утром обнимало его, целовало в макушку, ероша каштановые патлы, пахло потом и табаком, превращается в живое, орущее пламя. А потом была вспышка. Яркая, ослепительная, она озарила коридор, пробилась сквозь щель под дверью, и мама зажмурилась, прижимая его к себе так сильно, что ребра затрещали. Когда все кончилось, в родительской комнате осталась только горстка серого пепла на смятой подушке и темное, оплавленное пятно на простынях. И запах. Сладковатый, тошнотворный запах горелой плоти, который въелся в ноздри Лололошки настолько глубоко, что иногда, спустя годы, он чувствовал его просто так, без причины. Среди бела дня, на улице, в толпе. Мать после этого дня словно выцвела. Она не плакала при нем никогда. Просто стала тенью, тихой и прозрачной, и доживала свой век с этим пеплом под рукой. Она не искала нового счастья, не пыталась построить семью. Она просто существовала, глядя в одну точку, и Лололошка, взрослея, понимал: она тоже сгорела. Только медленно. Без вспышки. Выгорела изнутри. Поэтому он боялся. Боялся до холодного пота, до дрожи в пальцах, до липкого ужаса, сжимающего горло. Соулмейты. Судьбой предназначенные половины. В книжках и фильмах это всегда выставляли красиво – идеальная пара, созданные друг для друга, счастье навек. Лололошка знал правду. Знал, что судьба жестока и равнодушна. Она связывает людей по своему капризу, не спрашивая их согласия. Они могут быть из разных стран и не понимать языка друг друга. Могут быть врагами. Могут ненавидеть друг друга всю жизнь, не зная, почему их тянет друг к другу неведомая, страшная сила. Или могут полюбить – все по воле жестокой судьбы. Его родители не были соулмейтами. Они просто любили друг друга обычной, человеческой любовью. Но отец случайно встретил своего соулмейта на рынке, когда покупал яблоки. Женщина, высокая, темноволосая, просто задела его плечом. Они даже не заговорили. Просто разошлись в толпе. А через неделю-две у отца на шее проступило первое темное пятно – маленькое, почти незаметное, похожее на след от ожога. Он не придал значения. А через два года он сгорел. Лололошка допил виски одним глотком и жестом попросил бармена повторить. Ему нужно было забыться. Хотя бы на одну ночь забыть этот запах, этот ужас, этот вечный страх, что жил под ребрами, пульсировал в такт сердцу. Он не хотел никого встречать. Он вообще не хотел ничего, кроме покоя. Тишины. Безопасности. Поэтому, когда на соседний стул плюхнулся кто-то шумный и наглый, Лололошка внутренне сжался, приготовившись к игнорированию. Но этот кто-то был другого мнения.