Мрамор

      — Стоять.       Для того, чтобы покинуть заднюю комнату кафе «Мюзен», Грантеру оставалось ничтожно мало: переступить порог. Если бы его только позвали, можно было сделать вид, что он не услышал, ускориться и сбежать от разговора, который точно не принесёт ничего хорошего. Но, видимо, везти дважды подряд даже ему не могло: если вчера сбежать от Ришфе ему удалось так скоро, как Анжольрас только взял слово и потому не особо следил за неудавшимся разжигателем остывших сердец, то прямо сейчас на плече Грантера сомкнулись сильные пальцы. От двери его оттянули как котёнка, освобождая проход и пропуская остальных.       — Надо поговорить, — пояснил Анжольрас тише обычного и создавая этой расплывчатой формулировкой такую тайну, словно Грантер не понимал, о чём именно с ним хотят говорить. Хотя, может, тайна предназначалась Комбеферу, уходившему последним и обменявшемуся с Анжольрасом лишь им понятными кивками, прежде чем закрыть за собой дверь.       Когда они остались одни, Анжольрас отпустил его. Став напротив и скрестив руки на груди, он направил на Грантера холодный взгляд, не предвещавший ничего хорошего.       — Робеспьер. Дантон. Принципы, — начал он, подчёркивая каждое слово таким странным образом, что, услышь кто его сейчас, никогда бы не поверил, что уважает он даже упоминание каждого из них как ничто другое. — Хорошо поговорил о них вчера у Ришфе?       — Ты очень невовремя пришёл. — Лучшая защита — нападение, и пусть Грантер заранее был уверен, что проиграл, даже не начав, попытаться стоило. — Если бы ты повременил, ну, скажем, час, да даже половину, я бы…       — Проигрался в домино? — Грантера должен был бы раздражать этот яд в голосе, вызывать желание к сопротивлению, но почему-то чувствовал он вместо этого только как кошки или ещё какие хвостатые скребутся где-то в районе груди. — Грантер, так дела не делаются. Важные дела.       — Откуда тебе знать, как они делаются среди мраморщиков? — воскликнул Грантер, для пущей уверенности пряча руки в карманы и делано-беспечно перекатываясь с пятки на носок. — Домино — прекрасный способ убеждения. Играю я неплохо, а у заядлых игроков знаешь как уважение поднимается к тем, кто выигрывает? Одна победа, вторая — и можешь говорить всё, что угодно, тебе поверят и за тобой пойдут, потому что ты — авторитет.       — Борьба за свободу не начинается за партией в домино! — Анжольрас начинал терять терпение. Он расцепил руки и голос его зазвучал громче. — Ты должен был воодушевить их, взывая к разуму, а не к пагубным привычкам! Что будет, если на баррикады пойдут те, кто прислушивается не к себе, а к какому-то гуляке из трактира?       — В полку борцов за справедливость прибудет? — предположил Грантер и тут же прикусил язык. Возмущение, с которым на него посмотрели, способно было выбить почву из-под ног у самых стойких.       — Один раз, — медленно, чётко артикулируя каждый звук произнёс Анжольрас. — Один раз я тебя о чём-то попросил, доверился тебе. Чтобы что? Чтобы потом найти тебя развлекающимся вместо того, чтобы выполнять одну единственную просьбу, на выполнение которой ты сам и напросился?       — Ну прости меня, — протянул Грантер жалостливо, но вряд ли получилось достаточно искренне, чтобы ему поверили. Он знал, что для Анжольраса вчерашний день был важен и что он будет злиться, но сам не считал свой промах настолько страшным, как его сейчас ему расписывали. — Хорошо, да, я немного отвлёкся. Но ты ведь всё равно оказался рядом? Успел и туда, и туда и теперь полностью можешь быть уверен, что всё под контролем. А в следующий раз я обещаю быть более добросовестным.       — Не будет следующего раза, — отрезал Анжольрас, и Грантера словно окатило холодной водой. — Не будет следующего раза, не будет просьб, не будет заданий — всё, — продолжал между тем Анжольрас, чеканя каждое слово. — У тебя был шанс доказать, что ты на что-то годен, — ты его потерял. К задачам восстания ты теперь не подойдёшь ни на метр.       Если до этого была волна холодной воды, то теперь поверх этого щедро насыпали льда. Грантер почувствовал, как что-то внутри него обрушилось вместе с этими словами.       — Нет… — выдохнул он, и впервые в жизни недоверие не ощущалось чем-то спасительным. — Нет-нет, Анжольрас, постой. — Грантер сделал несколько шагов в его сторону. — Я признаю, я был неправ и поступил совершенно неправильно. Но я исправлюсь, правда. Дай мне ещё какое-нибудь задание, я всё исполню, только скажи.       — Я уже дал тебе задание, и ты с ним не справился, — повторил Анжольрас и повернулся к двери. — Не знаю, что ещё ты от меня хочешь. Надо было проявить больше ответственности сразу.       — Да послушай же ты меня! — Грантер в отчаянии схватил его за голову, надеясь так удержать на месте. Анжольраса такое распускание рук, кажется, не тронуло. Взгляд его остался таким же строгим, голос — почти обидно холодным.       — Я не собираюсь слушать ни одного твоего слова, пока ты не начнёшь наконец доказывать их действиями.       Анжольрас был непреклонен, он был ближе, чем когда-либо, а у Грантера напрочь закончились аргументы. Он уже не мог ничего исправить на Менской заставе, его уверения о преданности и уважении не собирались слушать, если их не подкрепить действиями — что ж. Грантер глубоко вдохнул, как перед затяжным погружением в воду, и, зажмурившись, сократил расстояние.       Целовать Анжольраса должно было быть божественно, но вот ирония — единственное, во что Грантер искренне и глубоко верил, разбилось о реальность так же, как прежде он сам разбивал всё то, что ему преподносили как непреложные истины. Кожа под пальцами была гладкой, но холодной, напряжённые губы стиснулись так, что, и без того тонкие, их было почти не ощутить. Он словно со всего разбега врезался в стену. Перед ним был не божественный Аполлон, но лишь его мраморное изваяние.       Едва это сравнение проскользнуло в разуме, мраморное изваяние забило крупной дрожью. Мгновение, два — и трясущиеся руки, которые должны были быть твёрдыми, которые должны были привлечь ближе, прижать к себе, зарыться в волосы, грубо оттолкнули.       Грантер по инерции сделал несколько шагов назад, пока не наткнулся спиной на стул, который с грохотом повалился на пол. Грантер последовал бы за ним, но чудом удержался. Он собирался было ощупью поднять стул, но вместо этого поднял глаза на Анжольраса — и так и замер, наполовину согнувшись.       В ответ на свою выходку Грантер ожидал всего. Повторной вспышки гнева или взаимности, упрёков или простого, такого свойственного Анжольрасу игнорирования. Не было ничего из этого. Анжольрас молчал. Грудная клетка рвано вздымалась, руки всё ещё немного тряслись. Он, всегда величественный и уверенный, всегда державшийся так, словно груз его опыта значительно превышает время его жизни, выглядел сейчас как ребёнок, которого поздней ночью оставили одного в лесу, в полной темноте и такой же полной неизвестности. Во взгляде его горел испуг.       Анжольрас не боялся надвигающегося восстания, не боялся передавать тайком оружие и порох, не боялся писать листовки от лица Друзей азбуки, не боялся держать дерзкие агитационные речи на улицах. А вот этой совсем простой, совсем земной, такой незначительной и вместе с тем значимой вещи — испугался. Впервые в жизни видя его таким, Грантер почувствовал себя последним подонком.       — Анжольрас, прости, я... — робко начал он, выпрямляясь и делая быстрый шаг вперёд, но его прервали:       — Сейчас вернусь.       Анжольрас отшатнулся от него, как от огня, и, не сказав ничего, кроме этой наспех брошенной фразы, выбежал из комнаты, нехарактерно звучно для себя хлопнув дверью. Грантер словно в трансе слышал быстрые шаги на лестнице. Лишь когда они затихли, он сорвался следом.       Он нашёл Анжольраса — далеко не сразу — за зданием кафе. Он стоял, прислонившись лбом к холодной стене без окон и запустив обе руки в волосы. Тонкие пальцы терялись в кудрях, но даже так было заметно, как ногти отчаянно впивались в ладони, пока он с силой оттягивал пряди. Казалось, приложи он ещё чуть-чуть усилий, и сможет вырвать их с корнем. Глаза были зажмурены, дыхание вырывалось из груди неровно, состоя словно лишь из кратких выдохов.       — Эй-эй, тихо!       Грантер встревоженно подбежал ближе и отвернул его от стены. Анжольрас не открывал глаз, не отнимал рук от головы, но и не сопротивлялся. Лоб его был нахмурен, и на нём сколом на мраморе белел кусочек облезшей со стены дешёвой штукатурки. Грантер поджал губы и быстро огляделся. У чёрного входа стояло несколько пустых ящиков — к ним он, недолго думая, и направился. Усадив Анжольраса на один из них, Грантер опустился перед ним на колени.       — Анжольрас, Бога ради, прости, — причитал он, бережно, но не без усилий выпутывая пальцы Анжольраса из волос и мимоходом смахивая со лба штукатурку. Сердце в груди колотилось, как у преступника перед судом. — Я поступил очень глупо, мне нельзя было так. Но я же не знал, что ты... Что тебя это так... Нет, знаешь, не прощай. Даже не думай прощать, такое нельзя...       — Зачем ты всё это делаешь? — прервал его Анжольрас и наконец открыл глаза. И без того не складывавшиеся в предложения слова застряли у Грантера в горле под этим так непривычно измученным взглядом. — Тебе всё равно на то, чем мы занимаемся. Тебя не заботят цели Друзей азбуки. Ты не веришь в нас, я не верю в тебя. Я тебя отталкиваю, как только можно, а ты... А ты всё равно остаёшься рядом, пытаешься доказать свою значимость, проваливаешься, а потом выкидываешь вот это. Зачем?       Здесь, меж облезлых стен, сидя на старых ящиках, растрёпанный и растерянный, этот вопрос Анжольрас произнёс так же искренне, как речи о прогрессе и светлом будущем, которые он всегда произносил с жаром и безграничной верой, перед кем бы их ни держал. Как в его полном скепсиса сердце всегда что-то неизменно ёкало от этих громких вдохновлённых речей, так и сейчас на эту тихую искренность хотелось ответить честностью.       — Я люблю тебя.       Грантер никогда не думал, что эти слова, крутившиеся в голове во время каждого собрания кружка, можно было сказать так легко. Это вышло так естественно и непринуждённо, что он даже не сразу понял, что действительно произнёс это вслух.       Анжольрас за мгновения побелел так, что сходство с мрамором уже переставало казаться метафорой. Если бы Грантер не держал его за руки, он точно снова потянулся бы сейчас к волосам. Но Грантер держал. Так крепко, как только мог, сейчас — тем более. Губы Анжольраса дрогнули.       — Не говори это так серьёзно, — упавшим голосом проговорил он и нахмурился ещё сильнее.       — Почему? — Впервые на своей памяти Грантер задавал этот вопрос искренне, а не для того, чтобы выйти на спор. — Я ведь правда серьёзен. Серьёзен, как никогда. Ты знаешь, для меня это редкость.       — Потому что я не могу ответить тем же. — А вот для Анжольраса серьёзность редкостью не была. Сейчас она, всегда теплившаяся во всём его естестве, светилась только ярче. — И не смогу. Ни тебе, ни кому бы то ни было ещё. Мне было бы всё равно, но мне больно видеть, как ты поступаешься своими убеждениями, только чтобы угодить мне. Я ведь для тебя этого не сделаю, ты знаешь?       Конечно, не сделает, ведь для Анжольраса сначала идёт народ и страна и только потом — всё остальное. Ведь он мыслит теми категориями, которые для обычного человека страшно велики и в которых одна маленькая жизнь — его жизнь — ничто в сравнении с благополучием тысяч. Если бы ради справедливости надо было лишиться глаза, он бы не думая отдал оба и до того, как это потребовали. И конечно, он не может выносить того, что кого-то этой справедливости собственными руками лишает. Даже если это не так. Даже если взаимность ничего общего со справедливостью не имеет. Даже если Грантеру и в гробу не нужна та справедливость, в которой Анжольрасу приходится отказываться от того, во что он верит.       Грантер заставил себя улыбнуться.       — Знаю. — Он опустил глаза и неосознанно погладил большими пальцами чужие запястья. — Но у меня и нет убеждений, чтобы ими поступаться, так что... — Грантер сделал паузу, прежде чем вновь посмотреть на Анжольраса. И куда только делись все его наглость и смелость? — Мне хватит, если ты меня не будешь прогонять. Не важно, по каким причинам, но я буду рад просто стоять рядом с тобой. Как и все Друзья азбуки. Ничего больше.       И это было правдой. Ему хотелось быть полезным Анжольрасу, а восхищается ли им так же Анжольрас, испытывает ли к нему хоть какое-то чувство в ответ — это было почти неважно. Разве что ненависть он бы не смог стерпеть, но разве Анжольрас мог вообще кого-то ненавидеть? Не одобрять и презирать — возможно, но для ненависти сердце его было слишком большим и слишком светлым.       Анжольрас молчал. Пальцы рук, всё ещё удерживаемых Грантером, то нервно сжимались, то так же беспокойно разжимались. На бледном лице, которому так и не вернулась хотя бы часть красок, отразилось крайнее напряжение. Уголки губ, и так редко поднимавшиеся, как будто магнитом тянуло вниз.       — Вернёмся к этому через пару дней, хорошо? — наконец медленно проговорил Анжольрас. Он обращался к Грантеру, но взгляд его был направлен куда-то в пустоту над его головой. — Я не могу решать такие вещи вот так на ходу. Это неправильно.       Грантер молча кивнул. Логика не терпит спешки, она требует тщательных размышлений. Что ещё он мог ждать от человека, который ей руководствуется в первую очередь?       Анжольрас медленно выпутал руки из его цепкой хватки и встал. Он поднял голову, прикрыл глаза и глубоко вдохнул. Грудь высоко поднялась и медленно опустилась. Складка меж бровей разгладилась, и утончённое лицо наконец стало хоть немного спокойнее. Грантер засмотрелся на него так, что чуть не забыл встать тоже.       Подходил к концу последний день мая. В прохладный вечерний воздух примешивалось волнующее предчувствие чего-то большого.