Правосудие Древних
18 апреля 2026 г., 20:00
Библиотека Лестрейндж-холла не имела ничего общего с уютной, пахнущей пылью и старым пергаментом библиотекой Хогвартса. Это было святилище знаний, запертое в коконе из черного дерева и защитных чар. Здесь пахло не бумагой, а сухой кожей дракона, застоявшейся магией и чем-то острым, напоминающим запах грозового неба. Огромные стеллажи уходили в бесконечную высь, теряясь в тенях, которые не могли разогнать даже магические факелы, горевшие ровным синим пламенем.
Гермиона провела здесь четверо суток. Она почти не спала, забывая о еде, которую домовики бесшумно оставляли на краю массивного стола. Её пальцы, испачканные в вековой пыли и чернилах, лихорадочно перелистывали страницы фолиантов, написанных на староанглийском, латыни и даже на забытых диалектах чистокровных магов. Гарри и Сириус несколько раз заглядывали к ней, но она лишь отмахивалась от них, полностью погруженная в хитросплетения магического права Британии.
— Нашла... — её шепот прозвучал в мертвой тишине зала как раскат грома.
На столе лежал монументальный трактат «О суде и привилегиях последних в Роду», датированный началом четырнадцатого века. Страницы были настолько хрупкими, что казались сделанными из застывшего дыма. Гермиона впилась глазами в текст, переводя строки, которые могли перевернуть ход истории.
— Сириус! Гарри! Сюда, быстро! — её голос сорвался на хрип.
Когда мужчины ворвались в библиотеку, они застали Гермиону в состоянии пугающей эйфории. Её волосы окончательно запутались, глаза блестели фанатичным огнем, а на бледных щеках горел лихорадочный румянец.
— Слушайте внимательно, — она ткнула пальцем в абзац, подсвеченный её палочкой. — Согласно этому закону, если наследник Древнего и Благородного Рода является последним дееспособным мужчиной или женщиной в своей ветви и при этом не был осужден полным составом Визенгамота с предъявлением магических доказательств вины — он имеет право на «Суд Крови и Истины». Сириус, тебя ведь никогда не судили официально?
Сириус замер, его лицо вытянулось.
— Суд? Крауч просто бросил меня в Азкабан. Сказали, что улик достаточно, и приговор вынесли заочно в закрытом режиме. Никаких свидетелей, никакого Веритасерума.
— Вот именно! — Гермиона ударила ладонью по столу, отчего в воздух поднялось облако пыли. — Заочный приговор не имеет силы против Главы или Наследника Рода, если тот требует открытого разбирательства. Мы можем потребовать немедленного созыва Визенгамота. И на этом суде я займу свое кресло как Наследница Лестрейндж. Они не смогут отказать в созыве суда члену «Священных двадцати восьми»!
Она уже придвинула к себе чистый лист пергамента и тяжелое перо с золотым наконечником.
— Мы не будем просить. Мы будем требовать.
Появление делегации из Лестрейндж-холла в Министерстве Магии вызвало эффект разорвавшейся бомбы. На Гермионе была тяжелая мантия из темно-изумрудного бархата с серебряным шитьем в виде роз и шипов, а на её пальце вызывающе ярко сверкал родовой перстень. Она шла по коридорам с такой грацией и властностью, что чиновники в ужасе прижимались к стенам. Рядом с ней, скрестив руки на груди, шел Гарри Поттер. На нем была дорогая черная мантия с гербом Поттеров, а его взгляд — холодный и расчетливый — обещал скорую расправу любому, кто рискнет преградить им путь.
В зале Визенгамота повисла такая тишина, что было слышно, как шуршат мантии судей на верхних ярусах. Дамблдор, сидевший на месте Верховного Чародея, выглядел непривычно бледным. Когда Гермиона прошла к пустующему веками креслу Лестрейнджей и спокойно, по-хозяйски заняла его, Корнелиус Фадж вскочил со своего места, едва не выронив свой котелок.
— Ч-что это за маскарад?! — взвизгнул министр. — Мисс Грейнджер, вы... вы не имеете права находиться здесь! Это место для глав Родов!
— Для вас — леди Лестрейндж, министр, — её голос, усиленный заклинанием, пророкотал под сводами зала, заставив многих вздрогнуть. — И я официально заявляю о вступлении в права Наследницы. Моя первая инициатива — протест против незаконного удержания в Азкабане Сириуса Ориона Блэка без проведения должного судебного разбирательства. Согласно Статье о Последнем в Роду, я требую привести подсудимого.
Двери распахнулись. Сириус вошел в зал так, словно он никогда не покидал его. На нем была парадная мантия рода Блэк, расшитая серебряными созвездиями. Он нес в руках Чашу Истины — древний артефакт своего рода.
— Мы требуем допроса под Веритасерумом высшей очистки и принесения магической клятвы на крови, — Гермиона обвела зал ледяным взглядом. — Если магия признает его невиновным, Сириус Блэк должен быть немедленно восстановлен во всех правах, а Министерство обязано выплатить компенсацию за каждый день его незаконного заключения.
Процесс, которого Дамблдор пытался избежать годами, занял меньше часа. Под воздействием сыворотки правды Сириус рассказал всё: о предательстве Петтигрю, о том, как Крауч отказал ему в праве голоса, о тринадцати годах, проведенных в окружении дементоров. Когда он закончил, магия Чаши Истины вспыхнула ослепительным белым светом, заполнив весь зал.
— Невиновен! — эхом отозвалось по рядам судей. Магия самой Британии признала его слова истиной.
В ту же секунду на пальце Сириуса материализовался перстень Главы Рода Блэк, который считался утраченным. Сила Рода вернулась к нему, мгновенно разглаживая морщины на его лице и придавая ему вид истинного аристократа.
— Теперь, когда правосудие свершилось, — Сириус повернулся к Фаджу, чье лицо приобрело серый оттенок, — я, как Глава Рода Блэк, официально заявляю о принятии полной магической, финансовой и юридической опеки над моим крестником, Гарри Джеймсом Поттером.
Он достал из складок мантии свиток, скрепленный печатями Гринготтса.
— С этого момента Гарри Поттер находится под защитой Домов Блэк и Лестрейндж. Любая попытка манипулировать им или ограничивать его свободу будет расценена как официальное объявление войны двум величайшим родам страны.
Гарри подошел к Сириусу и Гермионе, встав между ними. Трое людей, которых мир привык считать изгоями или инструментами, теперь возвышались над Визенгамотом. Дамблдор смотрел на них сквозь свои очки-половинки, и впервые в жизни его взгляд выражал не мудрость, а осознание того, что он навсегда потерял контроль над этой шахматной доской.
