Сломленные

«У человека есть повод для сожаления только тогда, когда он сеет, а никто не пожинает»

-Чарльз Гудиер.

***

Решение было принято ещё ночью, хотя самому Теону хотелось думать, будто всё произошло утром — быстро, легко, без мучительных колебаний. На деле же он почти не спал — все лежал, глядя в темноту, слушал, как во дворе воет ветер, и понимал: если останется ещё на день, ещё на два, то непременно найдёт повод не ехать вовсе, поэтому на рассвете он уже велел седлать коня. Весть о его отъезде разошлась быстрее, чем он рассчитывал. Когда Теон вышел во двор, там уже стояли люди: конюхи, стражники, несколько слуг, мальчишки с кухни, которым всегда было любопытно всё, что не касалось их работы, и среди них на почетном месте — Старки. Естественно, как дела делаются в доме Старков и без самих Старков? Санса Старк держалась чуть в стороне, кутаясь в плащ и морща нос от сырого холода. — Значит, всё-таки едешь, — сказала она, оглядев его с головы до ног. — А я думала, ты ещё неделю будешь ходить с трагическим видом и ждать, пока тебя начнут уговаривать остаться. Теон не смог сдержать усмешки, сейчас её грубость была ему нужна, как горячий поек в студёную морозную ночь. — Леди Санса, если бы я знал, что вы будете так по мне тосковать, я бы уехал раньше. — Не льсти себе, — ответила она слишком быстро, но уголки губ дрогнули. — Я просто надеюсь, что на островах у вас есть зеркала. Иначе никто не напомнит тебе, какой ты самодовольный дурак. — Конечно, на островах были те, кто постоянно станет напоминать об этом Теону, но сам он пока что думать и тем более говорить был не намерен. — Какое счастье, что вы подумали о моём благополучии. — Он склонился перед ней с подчеркнутой учтивостью, и Санса закатила глаза, будто ей было не до игр. Но когда он выпрямился, в её взгляде мелькнуло что-то мягче обычного. Рядом стоял Робб Старк. Он не шутил и не улыбался как обычно и весь его вид был унылым, стараясь не смотреть Теону в лицо. Этой ночью он приходил к Теону в комнату — без стука, как делал всегда с детства. Сел на край стола, взял со стула перчатку, покрутил в руках и долго молчал, будто вовсе пришёл не поговорить, а просто убедиться, что Теон ещё не покинул поместье. — Ты можешь отказаться, — сказал он наконец. — И сказать что? Что испугался моря? — Теон слегка рассмеялся, но едва ли это было от веселья. — Сказать, что твоя жизнь здесь. Ты был мальчишкой, когда прибыл, вырос вместо со мной, на глазах нашего отца и… Теон тогда снова рассмеялся, но смех вышел сухим. — Здесь? Я просто нахожусь здесь, Робб. Это не одно и то же. — Робб поднял на него глаза и в свете свечи он казался старше, чем днём. — Для меня — одно. — После этих слов повисло молчание, которое уже нельзя было назвать дружеским. Теон подошёл ближе, будто собираясь что-то сказать, но вместо этого только поправил складку на воротнике Робба — слишком медленно, слишком бережно для случайного жеста. Робб не отстранился, выжидая большего и именно поэтому Теон первым сделал шаг назад. — Иди спать, — сказал он с привычной лёгкостью. — А то завтра расплачешься у ворот. Робб тогда выругался и ушёл, не оборачиваясь. Теперь, во дворе, он стоял напротив него и едва мог поднять взгляд. Где былая прямота? Где та упрямость? — Пиши, — коротко буркнул Робб. — Я безграмотен, ты забыл? — Тогда пусть кто-нибудь пишет за тебя. — Теон широко улыбнулся, Робб шагнул ближе и обнял его коротко, крепко, по-мужски, чтобы никто не подумал лишнего. Но когда отстранился, глаза у него были злые и на мокром месте. — Если там с тобой будут обращаться как с дураком, возвращайся. — Если здесь со мной начнут обращаться как с братом, тоже вернусь. — Робб хотел ответить, но только покачал головой. Джон Сноу стоял чуть поодаль, как будто и здесь был чужим — одно дело при встрече аристократов, гостей, а другое стоять тут, почти незаконно, чтобы проводить такого же отщепенца семьи. Можно было и поближе встать. На лице у него было обычное сдержанное выражение, только слишком неподвижное. — Сноу, — окликнул Теон. — Неужели тебе нечего сказать? Такой день. — Есть, — ответил Джон. — Дорога длинная, не свались с лошади, ты неуклюж в седле. — Вот это нежность. — Не обольщайся. Теон подошёл к нему сам, довольно близко, но все еще не по-любовно. — Признайся, тебе будет скучно без меня. — Ребячески прошептал он. — Я не стану тебя жалеть, — сказал Джон ровно. — Плохой дороги. И тут Теон расхохотался. — Вот теперь узнаю тебя. Он вскочил в седло, натянул поводья и в последний раз окинул взглядом двор: серые стены, белый иней на камне, знакомые лица. Всё то, что никогда не принадлежало ему — и всё же стало привычнее крови. — Не скучайте, — бросил он. — Езжай уже! — крикнула резко Санса. Он тронул коня, постоянно оборачивался и видел, что они не уходят до последнего.

***

Путь до бухты занял почти весь день. Сначала дорога шла через знакомые леса, голые ветви тянулись над тропой, снег скрипел под копытами, изредка с деревьев срывались вороны и поднимались с недовольным карканьем. Теон ехал быстро, будто если замедлится, кто-нибудь догонит и вернёт его назад. Иногда ему чудилось, что за спиной слышен ещё один конь, но оборачиваясь — никого не было. Ему казалось, будто Робб всё-таки поехал следом и вот-вот догонит, скажет какую-нибудь глупость, ударит его кулаком в плечо или даже в нос, заставит повернуть назад. Но за дорогой тянулся только лес. К вечеру настроение дороги изменилось. Воздух стал сырее, тяжелее, в нём появилась соль и хоть море было ещё далеко, Теон чувствовал его на губах. На постоялом дворе у бухты Теон почти не ел и лёг одетым, и на то было три причины — потратить меньше времени на сборы утром, было холодно, не хотелось проснуться искусанным блохами. Ночью ему снилось, что он снова мальчишка, отец стоит на палубе и зовёт его по имени, но когда Теон подходит ближе, у Бейлона лицо Неда Старка, потом лицо меняется на Робба, а затем вовсе исчезает. Он проснулся злой и с болью в челюсти — всю ночь стискивал зубы. Утром он сел на корабль. Когда канаты отвязали, а берег медленно поплыл назад, Теон долго стоял на корме и смотрел, как уменьшается материк, он уже позабыл это чувство. Ему казалось, что вместе с берегом от него отходит, словно линька у борозубки, целая жизнь: дворы Винтерфелла, драки с Роббом, презрительные взгляды Джона, смех Сансы, игры с младшими Старками, и морозный воздух. Мысленно он махал рукой, но физически едва ли мог пошевелиться, его парализовало от ощущения перед будущим, мысли о войне и смерти. Он тяжело вздохнул, пожил немного и хватает. Море качало тяжело, по-северному. Ночами корпус стонал, как живое существо, и вода билась о борта с тупой яростью. Теон спал урывками, его то тошнило, то чудилось, будто кто-то ходит по палубе и зовёт его шёпотом. Теон. Теон. Теон. Однажды он вышел ночью наружу и увидел только чёрную бескрайнюю воду, ему сделалось так холодно, как не бывало никогда на суше. Дорога заняла слишком много времени и всё же недостаточно, чтобы забыть о тревогах. Чем ближе был берег, тем сильнее он чувствовал, как внутри медленно и неотвратимо сжимается что-то давно забытое — это не было страхом, но и радостью тоже, больше походило на старую занозу, которая теперь опухла, покраснела и болела до слез. Когда корабль подошёл к пристани, ветер ударил в лицо резко и безжалостно — солёный, сырой, с запахом водорослей, мокрого дерева и железа. Теон знал эти ветра слишком хорошо и всё же они показались чужими. На берегу ждали скалы, серые башни и люди, в которых текла его кровь — ядовитая, горькая и жгуче-соленая. Такой кровью, размышлял Теон, кажется, обладал любой работяга на острове, все они — дети кракена, будь то король, его братья или обычная продавщица рыбой. — Ну что, принц, — тихо сказал он себе. — Добро пожаловать домой.

***

У пристани действительно было шумно: матросы тянули канаты, кто-то ругался из-за плохо закреплённого груза, чайки дрались за рыбьи потроха у самой воды, ветер трепал плащи и норовил сорвать с головы капюшон. Всё вокруг двигалось, кричало, пахло солью, мокрым деревом и рыбой. Только одна фигура стояла неподвижно, словно весь этот беспорядок её не касался. Она ждала его у берега. Высокая, крепко сбитая, в тёмной дорожной одежде без всяких украшений, с коротко убранными волосами и тем выражением лица, которое редко встретишь у женщин при дворе и часто у тех, кто привык все брать в свои руки — у воинов, наемников, у мужчин с яйцами. Она стояла широко расставив ноги, будто и земля, и ветер принадлежали ей по праву. Слишком уверенная для служанки, слишком свободная в каждом движении, чтобы быть простой благородной дамой. Теон заметил это сразу, однако всё же привычка оказалась сильнее здравого смысла. Он сошёл по трапу с той самой улыбкой, которую за годы успел отточить до совершенства: чуть ленивой, чуть насмешливой. — Ты встречаешь всех гостей лично? — спросил он, подходя ближе. Она медленно повернула голову и окинула его взглядом с ног до головы без стеснения, но и без особого интереса, Теону подумалось, что так смотрят на коня перед покупкой — оценивая зубы, ноги и характер. — Нечасто, — ответила она. — Только избранных, к примеру, принцев, что долго отсутствовали на родине. — Голос у неё был низкий, хрипловатый. Теон усмехнулся, ему уже становилось любопытно. — Тогда мне повезло. Он остановился рядом, будто между ними уже существовало знакомство, и с видом человека, который везде чувствует себя желанным, стряхнул с плаща дорожную пыль. — Может, покажешь мне остров? — продолжил он. — Боюсь, я плохо помню… родину. Её губы дрогнули. — Правда? А я-то думала, ты не забываешь такие вещи. Это должно быть у тебя в крови. — Память о скалах и сырости не слишком греет зимними ночами. Она рассмеялась — коротко, резко, без всякой жеманности. Смех этот больше походил на звук удара топора о дерево, чем на то, к чему Теон привык в залах Винтерфелла. Он сделал ещё шаг ближе. Вблизи от неё пахло морем, кожей и холодным воздухом, не духами и не цветами, не легкой женственностью. — А вот лица я запоминаю еще хуже, — сказал он тише. — Особенно красивые. Она вскинула бровь. — Неужели? — Увы. Потому приходится знакомиться заново. — Он наклонился к ней чуть ближе, как делал сотни раз прежде, когда хотел заставить женщину покраснеть, улыбнуться или хотя бы потерять равновесие. Но эта не сделала ни того, ни другого, она лишь посмотрела на него спокойно, почти лениво, и сказала: — Яра. Слово повисло между ними, как внезапный удар. Теон не сразу понял, но все же понял. Ее имя заставило его замереть на секунду…две. Он отступил так быстро, будто палуба вдруг качнулась под его ногами от сильной волны. — Яра? — переспросил он глупо, и сам услышал, как нелепо это прозвучало. Она уже улыбалась открыто, не скрывая удовольствия. — А ты ждал кого-то другого? Теон почувствовал, как к щекам приливает жар — редкое, почти забытое ощущение. — Ты могла бы сказать раньше, — процедил он обиженно. — И лишить себя такого зрелища? — Яра покачала головой. — Нет, братец, я слишком долго ждала твоего возвращения. Она шагнула мимо него, задела плечом нарочно сильно и бросила через плечо: — Идём. Отец ждёт, и, если, ты попробуешь так же заговорить с ним, я, пожалуй, останусь посмотреть. Теон стоял ещё мгновение, глядя ей вслед, потом поправил плащ, выпрямился и пошёл за ней с видом человека, который всё именно так и задумал.

***

Замок встретил его не как сына, но и не как гостя. Пайк поднимался из моря чёрными обломанными башнями, соединёнными узкими мостами, которые скрипели под ветром и казались слишком хрупкими для людей с такой тяжёлой гордостью, какой были наделены все жители здешнего места. Волны с яростью били о скалы внизу, разбиваясь белой пеной, и солёные брызги долетали до камня даже здесь, наверху. Небо висело низко, серое и сдавленное, будто и оно давно устало от этого места. Теон помнил Пайк меньше, чем думал и больше, чем хотел. Он помнил, как в детстве боялся переходить по подвесным мостам между башнями, особенно в шторм, когда доски качались под ногами, а в щели между ними было видно черное кипящее море. Помнил, как старший брат ради смеха толкнул его однажды в плечо посреди перехода — не сильно, но настолько, чтобы он вскрикнул и вцепился в канаты обеими руками. — Смотри-ка, наш маленький кракен боится воды! — хохотал тогда тот. Помнил, как отец услышал этот крик и вместо гнева только презрительно сказал, что если мальчишка дрожит от какого-то ветра, то значит, в нём мало морской соли. Ему тогда было не больше семи. Теперь мосты казались уже не страшными, просто неудобными и старыми, а вот слова отца остались прежними. Во внутреннем дворе его ждали братья. Они ждали не с распростёртыми объятиями и не с вином в честь возвращения, напротив, они стояли у стены, опираясь на копья и мечи, как люди, которым велели выйти посмотреть на нечто занятное. Старшие, широкоплечие, обветренные, с одинаковой тяжёлой посадкой головы и одинаковым недоверием во взгляде, на лицах — ни радости, ни удивления, лишь скука и тупость. Теон спешился, бросил поводья конюху и довольно уверенно подошёл, будто не было всех этих лет разлуки. — Братья, — сказал он легко. — Вы всё так же уродливы, как я запомнил. — Один из них хмыкнул, но без веселья, другой сплюнул под ноги. — А ты всё так же говорлив, — ответил старший. — На материке, видно, за это кормят, Теон усмехнулся. — Иногда даже поят. — Никто не засмеялся, даже частично не проникся. Ветер пронёсся между башнями, рванул полы плащей, где-то наверху хлопнула ставня, море гудело под скалами, как далёкий зверь. Братья разглядывали его открыто: чистые перчатки, хороший плащ, манеры, и эта осанка человека, который ездил по ровной земле и ел за длинными столами, а не с ножа на палубе. Один из братьев шагнул ближе и ткнул пальцем в ткань его рукава. — Мягкое. — Тебе подарить? — спросил Теон, тот убрал руку. — Сначала докажи, что не разучился держать меч. — А если разучился? — Тогда зря приехал. Из дверей донёсся тяжёлый звук шагов, разговор оборвался сам собой. Бейлон Грейджой вышел на каменный порог без свиты, будто не нуждался ни в ком, чтобы казаться больше. Он стал старше — это Теон увидел сразу, лицо заметно высохло, как дерево, осунулось, а глаза ввалились глубже прежнего, плечи стали уже, но в нём всё ещё было что-то жёсткое. Отец смотрел на него так, словно сверял память с тем, что видит теперь. — Значит, вернулся, — сказал он. Не «сын», не «Теон», только это, только «Значит, вернулся». Теон склонил голову ровно настолько, чтобы не выглядеть ни дерзким, ни покорным. — Вы звали меня. — Я звал наследника, — ответил Бейлон. — А приехал человек в шкуре северянина. Теон почувствовал, как братья позади едва заметно оживились. — Если хотите, могу раздеться, — сказал он, отец никак не отреагировал. — У тебя язык твоей матери. Слишком гладкий и бесполезный. — Этого Теон не ожидал, хоть он сам и не знал, что ожидал, но точно не этого. На мгновение в памяти всплыло другое утро: мать жива, запах дыма в зале, он сидит у очага, а отец говорит кому-то через стол: — Из мальчика выйдет толк, если выбить из него мягкость пораньше. Потом его отправили на палубу в шторм и велели стоять, пока не перестанет плакать от ветра. Но он тогда и не плакал, его безостановочно рвало, а теперь же хотелось рассмеяться. — Вы всегда умели встречать родню, — сказал Теон. — Родню не забирают как заложников и не возвращают взрослыми чужаками, — отрезал Бейлон. — Входи же. — Он развернулся и ушёл внутрь, не дожидаясь, пойдёт ли Теон следом. Но Теон пошёл, будто у него был другой выбор. В зале было холоднее, чем снаружи. Казалось, огромный очаг просто дымил, а не грел. На стенах висели сети, щиты, старые топоры и выцветшие знамёна. Пол был неровным, влажным у порога, всё вокруг казалось грубым. Он вспомнил, как в детстве разбил здесь кубок и отец заставил его собрать осколки голыми руками. — Кровь учит лучше любых слов, — сказал тогда Бейлон. — Мальчику полезно получать раны. Теон смотрел на длинный стол и почти ощущал тонкие шрамы на своих ладонях. За столом уже спорили о войне, не обсуждали, будет ли она, а уверенно говорили, будто она уже началась и только ждала, когда остальные догонят. Речи лились обо всем: о кораблях, людях, берегах, которые можно взять внезапным ударом, о севере, ослабленном чужой войной, о возможной добыче. Кровь уже пролилась в их голосах, просто Теон ещё не видел её на снегу своими глазами, но уже ощущал терпкий запах. Он сел молча, один из братьев — тот самый, что трогал его рукав, — повернулся к нему. — Ты с нами или нет? — Теон машинально улыбнулся. Старая привычка, выработанная среди Старков и при дворе: если не знаешь, что сказать, улыбайся так, будто знаешь всё. — Я ведь здесь, — ответил он. Слова повисли в холодном зале и только когда все замолчали, он понял, что сам не знает — это был ответ или уклонение.