Повитуха Рода

Драко проснулся от того, что солнце нахально пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы и рисовало золотистые полосы прямо на его лице. Он поморщился, перевернулся на бок и тут же пожалел об этом — рана на груди отозвалась тупой, ноющей болью, напоминая, что лихорадка отступила, но полное выздоровление ещё маячило где-то за горизонтом. Три дня. Три бесконечных дня он провёл в этой постели, то проваливаясь в вязкое забытьё, то выныривая обратно, и каждое выныривание сопровождалось неизменной картиной: Поттер. Поттер сидел в кресле у камина с дневником Алдуса на коленях. Поттер менял компрессы на его лбу. Поттер заставлял пить горькие зелья и не принимал возражений. Поттер читал вслух Скорпиусу сказки, когда мальчик забегал проведать отца и не хотел уходить. Драко не помнил, чтобы кто-то — кроме матери в далёком детстве — заботился о нём так. Не из чувства долга, не из страха перед последствиями, а просто... Потому что. Это сбивало с толку. Это раздражало. И это вызывало где-то под рёбрами странное, тёплое чувство, которому он отказывался давать определение. Он осторожно сел, опираясь на подушки. Голова больше не кружилась — добрый знак. Тело, ещё вчера ватное и непослушное, сегодня ощущалось почти своим. Лихорадка ушла, оставив после себя только слабость, сухость во рту и противный привкус зелий на языке. Драко потянулся за стаканом воды, стоявшим на прикроватной тумбочке, и сделал глоток. Вода была прохладной, свежей — Тинки, несомненно, менял её каждый час, даже когда хозяин спал. Дверь скрипнула. — О, ты проснулся. Голос Поттера звучал бодро, даже слишком бодро для человека, который, судя по тёмным кругам под глазами, спал последние трое суток урывками. Гарри вошёл в спальню с подносом в руках: чайник, две чашки, тарелка с тостами, баночка джема и — Драко принюхался — что-то, отдалённо напоминающее омлет. — Доброе утро, Малфой. — Гарри поставил поднос на тумбочку и опустился в кресло у постели, — Как самочувствие? — Как у человека, которого три дня пичкали зельями, отдающими прокисшей тыквой. — отозвался Драко, но в его голосе не было обычной язвительности. Скорее усталость, — Жить буду. Благодаря твоему... Неустанному надзору. — «Неустанному надзору». — передразнил Гарри, но без злобы, — Скажи спасибо, что я вообще умею менять повязки. В аврорской академии этому учат факультативно. — И на каком курсе ты освоил этот... Факультатив? — На третьем. Когда меня ранили в плечо на учениях, а целитель сказал: «Поттер, либо ты учишься перевязывать себя сам, либо каждая твоя операция будет заканчиваться визитом в Мунго». Пришлось выучить. Драко хмыкнул и потянулся за чашкой. Движение вышло резковатым, и он почувствовал, как повязка на груди сдвинулась — неприятно, садняще. Он поморщился. — Что такое? — Гарри тут же подался вперёд, и в его голосе прорезалась та самая тревожная нотка, которую Драко слышал последние три дня каждый раз, когда ему становилось хуже, — Повязка? Давай сменю. — Я сам, — начал Драко, но Гарри уже встал и направился к аптечке, стоявшей на комоде. — Ты сам едва сидишь, Малфой. Не геройствуй. Я за три дня столько раз менял тебе повязки, что мог бы уже диплом целителя получить. Потерпи. Драко хотел возразить — колкость уже вертелась на языке, — но передумал. Во-первых, Поттер был прав: сил действительно не хватало. Во-вторых... В его заботе было что-то обезоруживающее. Что-то, против чего даже многолетняя броня сарказма оказывалась бессильной. Гарри вернулся с аптечкой, сел на край постели и деловито откинул одеяло. Драко, скрепя сердце, расстегнул рубашку — ту самую, из акациевой ткани, которую Тинки каким-то чудом умудрялся менять, не тревожа хозяина. Повязка на груди слегка пропиталась сукровицей, но уже не так сильно, как в первые дни. Рана заживала. Медленно, со скрипом, но заживала. — Уже лучше. — прокомментировал Гарри, осторожно снимая старую повязку, — Края чистые, воспаление спало. Бадьян работает. — Разумеется, работает. — фыркнул Драко, — Это бадьян высшей категории, выращенный в магических теплицах Малфоев, а не та дешёвая микстура, которую выдают в аврорских аптечках. — Угу. — Гарри, не слушая, уже смачивал салфетку в антисептическом зелье, — Сейчас будет немного жечь. — Я знаю, как работает антисептическое зелье, Поттер. Я не... Договорить он не успел. Гарри провёл салфеткой по краю раны, и Драко зашипел сквозь зубы. Жгло действительно изрядно — но терпимо. — Извини. — буркнул Гарри, — Почти всё. Он закончил обработку, наложил свежий бадьян и потянулся за чистым бинтом. Драко, которому приходилось сидеть смирно, пока чужие руки хозяйничали на его груди, чувствовал себя до абсурда уязвимым. Это было... Непривычно. Неприятно. И одновременно — странным образом — успокаивающе. Словно он мог позволить себе не контролировать ситуацию. Хотя бы на эти несколько минут. — Подними руки, — скомандовал Гарри, разматывая бинт. Драко послушно поднял. Гарри наклонился, чтобы обернуть бинт вокруг его груди, и в этот момент их лица оказались непозволительно близко. Драко почувствовал запах — не лаванды, не зелий, а что-то другое. Чай. Кофе. Тёплый, живой запах, который он уже начал ассоциировать с Поттером. А потом это случилось. Гарри, поправляя бинт, случайно коснулся пальцами обнажённой кожи чуть выше повязки — там, где заканчивалась рана и начиналась гладкая, бледная кожа над ключицей. Прикосновение было мимолётным, почти невесомым. Но обоих прошибло. Драко почувствовал, как по телу пробежала волна тепла — не лихорадочного, не болезненного, а какого-то иного. Живого. Искрящего. Словно под кожей вспыхнули тысячи крошечных светлячков, и все они устремились к точке соприкосновения. Его дыхание сбилось. Он увидел, как Гарри замер — руки так и остались в воздухе, не закончив движения, — а в зелёных глазах промелькнуло что-то, чему Драко не мог дать названия. Испуг? Удивление? Желание? Время растянулось, как патока. Первым опомнился Гарри. Он резко отдёрнул руку, словно обжёгшись, и отвёл взгляд. — Извини. — пробормотал он, — Я не хотел. То есть... Я случайно. Просто... — Ничего. — голос Драко прозвучал хрипло, и он прокашлялся, — Всё в порядке. Продолжай. Гарри кивнул, не поднимая глаз, и закончил бинтовать с удвоенной скоростью — быстро, сноровисто, но с той особой осторожностью, какая бывает у людей, которые боятся снова коснуться. Драко смотрел куда-то в стену, стараясь дышать ровно, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Эскалация сродства. Термин из дневника Алдуса всплыл в памяти сам собой. Усиление физического влечения, обострённое восприятие присутствия друг друга. Алдус писал, что у Изабеллы и Реджинальда это проявилось к концу второй недели. У них — на исходе первой. — Готово. — Гарри закрепил бинт и отстранился, стараясь не смотреть на Драко, — Жить будешь. К вечеру, наверное, сможешь встать и даже дойти до гостиной. — Спасибо, — Драко заставил себя произнести это ровно, без дрожи в голосе. Получилось почти убедительно. Гарри кивнул, собрал аптечку, поднялся и, не оборачиваясь, вышел из спальни. Дверь закрылась с тихим щелчком. Драко остался один. Он откинулся на подушки и закрыл глаза. В груди, там, где только что были чужие пальцы, всё ещё пульсировало тепло. Не боль. Не лихорадка. Что-то другое. Что-то, о чём он не хотел думать, но что уже невозможно было игнорировать. Он вспомнил, как Поттер смотрел на него в этот момент. Испуганно. Удивлённо. И — Драко мог бы поклясться — с тем же самым теплом, которое сейчас разливалось под его собственной кожей. «Эскалация сродства», — повторил он про себя. Алдус писал, что чем сильнее была связь до активации Зеркала, тем быстрее и ярче проявляется этот эффект. Что ж. Если судить по скорости, их связь была чертовски сильной.

***

В гостиной Гарри стоял у окна, глядя на павлинов, и пытался унять дрожь в руках. Он коснулся Драко. Случайно. Не специально. Но этого хватило, чтобы его прошибло до самых костей. Тепло. Искра. Что-то, что было больше, чем просто физическое ощущение. Он думал, что «эскалация сродства» будет постепенной. Что она подкрадётся незаметно, и у него будет время привыкнуть. Но нет. Она ударила, как молния — внезапно, ослепительно, не оставляя шанса притвориться, что ничего не происходит. Гарри опустил взгляд на свою левую руку. Серебристый узор пульсировал — не тревожно, не болезненно, а как-то... Радостно? Словно он тоже почувствовал это прикосновение и теперь ликовал. — Чёрт, — пробормотал Гарри. Он не знал, что делать с этим знанием. Не знал, как смотреть Драко в глаза за обедом. Не знал, как прожить оставшиеся дни лунного цикла, если каждое случайное касание будет вызывать такую бурю. Но где-то глубоко внутри, под слоями страха и растерянности, пульсировала другая мысль. Тихая, но настойчивая. Он не хотел, чтобы это прекращалось.

***

После завтрака, который прошёл в атмосфере, напоминавшей минное поле — оба старательно избегали смотреть друг на друга, а если взгляды случайно пересекались, тут же отводили их с поспешностью, граничащей с неприличием, — Драко, вопреки советам Гарри «полежать ещё денёк», настоял на том, чтобы перебраться в гостиную. Слабость ещё давала о себе знать: ноги были ватными, голова слегка кружилась, а каждое резкое движение отзывалось тупой пульсацией в груди. Но лежать в четырёх стенах, глядя в потолок и прокручивая в голове момент прикосновения — тёплого, искрящего, непозволительного, — было решительно невозможно. Тинки, ворча что-то про «упрямых Малфоев, которые не берегут себя», помог хозяину дойти до кресла у камина, укутал пледом и подал чай. Гарри сидел напротив, делая вид, что читает утренний «Пророк», хотя на самом деле уже в третий раз перечитывал одну и ту же заметку о повышении цен на флоббер-червей и не понимал ни слова. Мысли крутились вокруг другого. Вокруг пальцев, коснувшихся кожи над ключицей. Вокруг тепла, которое всё ещё пульсировало где-то под рёбрами. — Поттер. Голос Драко вырвал его из оцепенения. Гарри поднял голову. Драко сидел, откинувшись на спинку кресла, с чашкой в руках, и смотрел не на него — на столик, где лежал дневник Алдуса, оставленный там ещё до болезни. — Мы давно не заглядывали в дневник. — произнёс он, — А лунный цикл идёт. Если там есть что-то, что мы упустили, лучше узнать сейчас. Гарри кивнул, отложил газету и взял дневник. Тяжёлый, в потёртом кожаном переплёте, с металлическими уголками и застёжкой, пахнущий старым пергаментом и временем. Он открыл его на том месте, где они остановились неделю назад, и начал читать вслух. Страницы сменяли друг друга: описания экспериментов Алдуса, его сомнения, его надежды, его разочарования. А потом, ближе к концу манускрипта, Гарри наткнулся на запись, которую они раньше пропустили — она была сделана на полях, мелким, убористым почерком, и оттого легко ускользала от беглого взгляда. — Подожди. — он склонился ниже, вглядываясь в строки, — Здесь что-то есть. Драко подался вперёд, забыв о чае. — Что? — Алдус пишет... — Гарри перевёл дыхание и начал переводить с латыни, медленно, запинаясь на сложных терминах, — «В ходе изысканий я обнаружил, что связь, создаваемая Зеркалом, не является абсолютно статичной. Она может быть... Модифицирована. Не разорвана, но изменена. Увеличен радиус действия. Ослаблены сопутствующие эффекты. Для сего требуется проведение ритуала с использованием редкого ингредиента — лунного камня, заряженного в полнолуние над водами озера, где произошло первое касание связанных магов, либо, за неимением такового, над любым природным водоёмом, освящённым магией рода Блэк». Он замолчал. В гостиной повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием камина. — Лунный камень. — повторил Драко задумчиво, — Заряженный в полнолуние над водой. Это... Не так сложно достать, как я ожидал. У Блэков было поместье на озере в Шотландии. Там, кажется, до сих пор сохранился старый причал. Магия рода должна была впитаться в воду за столетия. Гарри перевёл взгляд с дневника на Драко. Тот сидел, задумчиво поглаживая подбородок — жест, который Гарри уже начал ассоциировать с «режимом анализа». — То есть, — произнёс он осторожно, — мы можем ослабить связь. Увеличить радиус. Убрать эти... Эффекты. — Похоже на то. — Драко кивнул, — Алдус не даёт гарантий, но пишет, что ритуал сработал на Изабелле и Реджинальде — они смогли отходить друг от друга на милю, а потребность в прикосновениях стала... Менее острой. Гарри почувствовал, как внутри что-то сжалось. Ослабить связь. Убрать эффекты. Перестать просыпаться от кошмаров друг друга. Перестать чувствовать это искрящее тепло при случайном касании. Вернуться к нормальной жизни — той, что была до Зеркала, до Мэнора, до всего этого. Звучало разумно. Звучало правильно. И отчего-то причиняло почти физическую боль. — Это... Хорошая новость, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Безусловно. — согласился Драко, и его тон был спокойным, почти будничным, — Я, признаться, начал замечать за собой определённые... Изменения. В восприятии. Гарри поднял голову. Драко смотрел не на него — в камин, на пляшущие языки пламени. Его лицо оставалось непроницаемым, но в голосе прорезалась та самая интонация, с какой он обычно констатировал неоспоримые факты. — Какие изменения? — спросил Гарри, хотя уже знал ответ. — Я ловлю себя на том, что смотрю на тебя дольше, чем того требуют приличия. — произнёс Драко ровно, как если бы говорил о погоде, — Не специально. Это происходит... Само. Я замечаю детали, которых не замечал раньше. То, как ты поправляешь очки, когда нервничаешь. То, как у тебя дрожит уголок губы, когда ты пытаешься сдержать улыбку. То, как ты хмуришься, читая особо сложные абзацы в дневнике. Это не то чтобы неприятно, — добавил он после паузы, — но это... Отвлекает. И, учитывая, что эффекты, согласно Алдусу, будут только усиливаться, я считаю разумным принять меры. Гарри слушал, и каждое слово отдавалось где-то внутри глухим, тяжёлым эхом. Драко говорил об этом так спокойно. Так рационально. Как о проблеме, которую нужно решить. Как о неудобстве, от которого следует избавиться. «Я ловлю себя на том, что смотрю на тебя дольше, чем того требуют приличия». Он должен был обрадоваться. Должен был почувствовать облегчение — ведь Драко, кажется, тоже чувствовал это притяжение, эту «эскалацию сродства». Значит, он не один. Значит, это не игра его воображения. Но вместо облегчения Гарри почувствовал боль. Тупую, ноющую, словно кто-то медленно проворачивал нож где-то под рёбрами. Потому что Драко говорил об этом не как о чуде. Не как о чём-то, что можно принять, чему можно обрадоваться. А как о симптоме. О побочном эффекте. О том, что требует коррекции. — Ты хочешь ослабить связь, — произнёс Гарри, и его голос прозвучал глуше, чем он рассчитывал. — Я хочу иметь выбор. — поправил Драко, по-прежнему глядя в камин, — Сейчас у нас его нет. Всё, что мы чувствуем, — результат магии. Древней, могущественной, но магии. А я... Я устал от того, что за меня решают. Волдеморт. Отец. Зеркало. Я хочу сам решать, на кого мне смотреть и как долго. Понимаешь? Гарри понимал. Слишком хорошо понимал. Он сам всю жизнь боролся за право выбирать — за право быть собой, а не тем, кем его хотели видеть другие. Дурсли. Дамблдор. Пророчество. Весь магический мир. Он знал, каково это — когда твоя судьба предопределена кем-то другим. И всё равно ему было больно. Потому что где-то глубоко внутри, в той части души, которую он редко показывал даже самому себе, он уже сделал выбор. Он не хотел ослаблять связь. Не хотел убирать эффекты. Ему нравилось просыпаться от кошмаров Драко — не потому что это было приятно, а потому что это делало их ближе. Ему нравилось чувствовать тепло при случайном касании. Ему нравилось, что Драко смотрит на него дольше, чем того требуют приличия. Но сказать это вслух он не мог. Не сейчас. Не так. — Хорошо. — произнёс он, и слово упало в тишину, как камень в воду, — Давай достанем этот камень. Проведём ритуал. Ослабим связь. Драко наконец повернулся к нему. В серых глазах, подсвеченных огнём, читалось что-то, чему Гарри не мог дать названия. Не облегчение. Не радость. Скорее... Вопрос. Словно Драко ждал, что он скажет что-то другое. — Спасибо, Поттер. — сказал он после паузы, — Я ценю, что ты... Понимаешь. Гарри кивнул и отвёл взгляд, делая вид, что изучает страницу дневника. Строки расплывались перед глазами. В горле стоял ком. Он понимал. Да. Он понимал. И от этого было только хуже.

***

Восьмой курс для Гарри Поттера начался не с радости возвращения в Хогвартс, а с глухого, всепроникающего изнеможения. Война закончилась. Волдеморт пал. Мир, который он знал — мир, где каждое утро начиналось с мысли о выживании, а каждая ночь заканчивалась подсчётом потерь, — прекратил своё существование. Вместо него образовался вакуум. Огромный, звенящий, заполненный чужими ожиданиями и собственным непониманием: что дальше? Кто он теперь, когда пророчество исполнено, а враг повержен? Мальчик-который-выжил стал Мужчиной-который-победил, но никто не объяснил, как жить с этим титулом. Как просыпаться по утрам и не искать глазами палочку. Как засыпать по ночам и не видеть лица павших. Он вернулся в Хогвартс не потому, что хотел. Потому что Макгонагалл сказала: «Поттер, вам нужен этот год. Не для образования — для исцеления». И он, как всегда, послушался. Потому что сам не знал, чего хочет. Замок встретил его знакомыми запахами и незнакомой тишиной. Слишком многие не вернулись. Их отсутствие ощущалось физически — пустые места за столами, незанятые кровати в спальнях, голоса, которые больше никогда не зазвучат в коридорах. Гарри ходил по этим коридорам, как призрак, — присутствовал, но не жил. Уроки казались бессмысленными. Разговоры с друзьями — утомительными. Даже квиддич, всегда бывший отдушиной, теперь напоминал о Фреде, который больше никогда не сядет на метлу, и о Вуде, чей энтузиазм казался почти неприличным на фоне всеобщего траура. Он пытался. Честно пытался. Улыбался Рону, когда тот шутил. Обнимал Гермиону, когда она плакала по ночам. Сидел с Джинни у озера, держал её за руку и ждал, когда придёт чувство — то самое, что должно быть между людьми, пережившими войну и обещавшими друг другу будущее. Но чувство не приходило. Только усталость. Только пустота. И тогда он начал уходить в Запретный лес. Не из бравады. Не из желания доказать что-то себе или другим. Просто там, среди древних деревьев и влажного мха, среди теней, которые не осуждали и не ждали ничего, он чувствовал себя... Почти живым. Лес принимал его таким, какой он есть, — сломленным, растерянным, не знающим, куда идти. Лес не требовал быть героем. В тот день он взял с собой кусок сырого мяса, стащенный с кухни (домовики, разумеется, знали, но молчали — они всегда понимали больше, чем говорили), и отправился к поляне, где обычно паслись фестралы. Он помнил, как впервые увидел их на пятом курсе — тощие, костистые силуэты, похожие на ожившие скелеты лошадей с кожистыми крыльями летучих мышей. Тогда они казались ему чудовищами. Теперь — молчаливыми спутниками, единственными существами, которые видели смерть так же ясно, как он сам. Фестралы встретили его приглушённым клёкотом. Белая кобыла, которую он почему-то считал «своей», подошла первой, ткнулась мордой в плечо, требуя угощения. Гарри усмехнулся, протянул мясо, погладил жёсткую, как пергамент, кожу на шее. — Привет, красавица. — пробормотал он, — Скучала? Фестрал, разумеется, не ответил. Только захрустел угощением, кося на Гарри белёсым, лишённым зрачка глазом. — Я думала, ты сегодня не придёшь. Голос раздался из-за деревьев — мягкий, мечтательный, с той особой интонацией, которую Гарри узнал бы из тысячи. Он обернулся. Полумна Лавгуд стояла, прислонившись к стволу старого дуба, и смотрела на него своими огромными, чуть расфокусированными глазами. На ней была неизменная мантия с вышитыми по подолу редисками (для отпугивания мозгошмыгов, как она утверждала), а в волосах запутался сухой лист. Она выглядела так, словно вышла из сказки — не из тех, где принцы спасают принцесс, а из тех, где лес разговаривает с теми, кто умеет слушать. — Полумна. — Гарри улыбнулся, впервые за день искренне, — Я не слышал, как ты подошла. — Ты был занят. — она кивнула на фестрала, — Белая кобыла тебя любит. Она говорит, что от тебя пахнет дождём и немного — печалью. Но печаль сегодня не такая густая, как в прошлый раз. Она редеет. Гарри хмыкнул. Он давно перестал удивляться тому, что Полумна «разговаривает» с фестралами. Может, и правда разговаривает. Может, просто видит то, чего не видят другие. С ней никогда нельзя было сказать наверняка, и именно за это он её ценил. — Я принёс им мясо. — сказал он, — Хочешь покормить? Полумна подошла, взяла из его рук кусок и протянула молодому фестралу, который держался поодаль. Тот осторожно, почти застенчиво, принял угощение. — Как ты? — спросил Гарри, опускаясь на поваленное бревно, — Давно тебя не видел. — Я была занята. — Полумна села рядом, подобрав мантию, — Исследовала миграцию лунных тельцов. Они, знаешь ли, очень чувствительны к остаточной тёмной магии. После войны их пути сместились. Я составляю карту. — Лунные тельцы. — повторил Гарри, — Это которые... Э-э-э... — Невидимые существа, обитающие в лунном свете. — терпеливо пояснила Полумна, — Их никто не видит, кроме тех, кто пережил большую потерю. Поэтому я их вижу. И ты, наверное, тоже мог бы, если бы захотел. Но ты не хочешь. Ты боишься смотреть на луну слишком долго. Гарри не нашёлся что ответить. Полумна, как всегда, говорила вещи, которые звучали как бред, но почему-то попадали в самую суть. Они сидели молча, глядя, как фестралы доедают мясо и лениво переступают с ноги на ногу. Лес дышал вокруг них — влажно, глубоко, умиротворённо. Где-то в кронах перекликались птицы. Солнце, пробиваясь сквозь листву, рисовало на земле золотистые узоры. — Ты сегодня другой. — вдруг произнесла Полумна, не глядя на него, — Твоя печаль изменила цвет. Она была серой, как пепел после пожара. А теперь в ней появилось что-то... Розоватое. Как рассвет над озером. Гарри покосился на неё. — Розоватое? — Да. Это цвет тоски по чему-то, чего ты не позволяешь себе хотеть. Я видела такой у одной девочки с Когтеврана, когда она была влюблена в мальчика, который встречался с её подругой. Она улыбалась им обоим, а внутри у неё был именно такой цвет. Гарри почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он не хотел говорить об этом. Не хотел даже думать. Но Полумна смотрела на него своим странным, всепонимающим взглядом, и врать ей было невозможно. — Это из-за Джинни, да? — спросила она, — Твоя печаль. Вы ведь всё ещё вместе? — Да. — ответил Гарри, и слово вышло тяжелее, чем он ожидал, — Мы вместе. Я... Я люблю её. Полумна наклонила голову набок, разглядывая его, как энтомолог разглядывает редкое насекомое. — Ты говоришь это так, словно убеждаешь себя, а не меня. — заметила она, — Я не спрашивала, любишь ли ты её. Я спросила, вместе ли вы. Это разные вещи. Гарри открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Он опустил взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Руки, которые держали палочку, когда он шёл умирать. Руки, которые обнимали Джинни, когда она плакала после похорон Фреда. Руки, которые... — Я не знаю. — выдохнул он, — Я думал, что знаю. До войны всё было так ясно. Мы были вместе, и это было правильно. Она понимала меня. Она была частью всего этого — битв, потерь, побед. А теперь... — А теперь война кончилась. — закончила за него Полумна, — И оказалось, что вы понимали друг друга только на поле боя. А в тишине вам не о чем говорить. Гарри поднял голову. В её глазах не было осуждения. Только спокойное, какое-то вневременное понимание. — Примерно так. — признал он, — Я смотрю на неё и вижу ту Джинни, которую знал до войны. Яркую, смелую, живую. Но когда мы остаёмся вдвоём, я... Я не чувствую того, что должен чувствовать. Я жду, что чувство придёт, а оно не приходит. И я думаю: может, со мной что-то не так? Может, война сломала во мне что-то, что отвечает за... За это? — За любовь, — подсказала Полумна. — Да. За любовь. Она помолчала, поглаживая молодого фестрала, который снова подошёл к ней. Её пальцы скользили по кожистому крылу с той особой нежностью, с какой касаются только тех, кого не боятся. — Знаешь, — произнесла она наконец, — я часто наблюдаю за людьми. Не потому что мне скучно. Просто они как облака — всё время меняются, и никогда не знаешь, какую форму примут в следующий момент. Я наблюдала и за тобой. Много раз. На восьмом курсе, в Большом зале, в коридорах, на уроках. И я заметила одну странность. — Какую? — голос Гарри прозвучал глухо. — Когда ты сидишь рядом с Джинни, ты смотришь на неё. Но иногда, когда ты думаешь, что никто не видит, твой взгляд уходит в сторону. Совсем в другую. Туда, где сидит он. Гарри почувствовал, как кровь отливает от лица. Он хотел рассмеяться, отшутиться, сказать, что Полумна, как всегда, видит то, чего нет. Но слова не шли. Потому что она была права. Он смотрел. Не специально. Не осознанно. Просто его взгляд, уставший от притворства, сам находил единственную точку, которая казалась... Настоящей. Драко Малфой, сидящий на краю слизеринского стола, ссутулившийся, с потухшим взглядом и застывшей маской безразличия. Изгой среди своих. Человек, который, как и Гарри, не знал, куда ему теперь идти. Они никогда не говорили. Даже не встречались взглядами. Но что-то в этой одинокой фигуре притягивало Гарри с необъяснимой силой. Словно они были двумя сторонами одной монеты, двумя полюсами одного магнита. — Я не... — начал он и осёкся, — Это не то, что ты думаешь. — Я ничего не думаю. — мягко сказала Полумна, — Я просто вижу. Ты смотришь на него так, словно он — ответ на вопрос, который ты боишься задать. Гарри молчал. В горле стоял ком. Лес вокруг них дышал, шелестел листвой, жил своей жизнью, и в этом дыхании было что-то успокаивающее. Словно сама природа говорила: «Всё идёт как надо. Даже если ты не понимаешь куда». — Знаешь, что я думаю о любви? — вдруг спросила Полумна, и её голос стал ещё мягче, ещё мечтательнее, — Люди думают, что любовь — это огонь. Яркий, жаркий, сжигающий всё на своём пути. Но это не так. Любовь — это вода. Она течёт медленно, незаметно. Ты можешь не замечать её годами, а потом однажды опустить руку в реку и понять, что течение изменилось. Что вода, которая раньше была холодной и чужой, стала тёплой и родной. И ты не знаешь, когда это случилось. Ты просто знаешь, что теперь это так. Гарри поднял на неё глаза. Полумна смотрела не на него — куда-то вверх, сквозь кроны деревьев, туда, где голубело небо. — Ты думаешь, я... — он осёкся, не в силах произнести это вслух. — Я думаю, что ты боишься опустить руку в воду. — ответила она, — Потому что если ты это сделаешь, тебе придётся признать, что течение давно изменилось. А это страшно. Потому что тогда придётся что-то менять. А ты устал от перемен. Гарри закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло лицо — не Джинни, не Полумны, не кого-то из друзей. Острые скулы, серые глаза, вечно поджатые губы. Драко Малфой. Человек, которого он когда-то ненавидел. Человек, который теперь казался единственным, кто мог понять, каково это — нести на себе груз чужих ожиданий. — Он не смотрит на меня. — произнёс Гарри, и голос прозвучал хрипло, — Он вообще ни на кого не смотрит. Он... Он даже не знает, что я существую. Для него я просто Поттер. Мальчик-который-выжил. Враг. — Может быть. — согласилась Полумна, — А может быть, он смотрит, просто ты этого не видишь. Люди часто прячут то, что чувствуют. Особенно те, кого учили, что чувства — это слабость. Гарри открыл глаза и посмотрел на неё. — Зачем ты мне это говоришь? — Потому что ты мой друг. — просто ответила она, — И потому что твоя печаль сегодня другого цвета. В ней появился не только розовый. В ней появился серебряный. А серебряный — это цвет надежды. Даже если ты сам в неё не веришь. Она встала, отряхнула мантию от налипших листьев и улыбнулась ему — той самой улыбкой, от которой всегда становилось немного легче, даже когда мир рушился. — Мне пора. Лунные тельцы не ждут. Но я рада, что мы поговорили, Гарри. Ты хороший человек. И ты заслуживаешь быть счастливым. Даже если для этого придётся опустить руку в холодную воду и признать, что она давно тёплая. Она ушла, растворилась между деревьями, как лесной дух. Гарри остался сидеть на бревне, глядя на фестралов, которые доели мясо и теперь лениво чистили крылья. Солнце клонилось к закату, окрашивая лес в золотисто-розовые тона. Он думал о её словах. О воде, которая течёт незаметно. О течении, которое изменилось. О Драко Малфое, сидящем на краю слизеринского стола. Он не был готов. Не тогда. Пройдут годы — долгие, полные других событий и других людей, — прежде чем он снова вспомнит этот разговор. Прежде чем опустит руку в воду и признает, что Полумна, как всегда, была права. Но семя было посеяно. В тот день, в Запретном лесу, среди фестралов и теней, что-то начало расти. Медленно. Незаметно. Как вода, точащая камень.

***

Гарри открыл глаза. Он лежал в гостевой спальне Малфой-мэнора, глядя в потолок с лепниной, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Сон — или воспоминание? — был таким ярким, таким осязаемым, что он всё ещё чувствовал запах леса, влажной земли и сырого мяса. Он повернул голову и посмотрел на серебристый узор на левой руке. Тот пульсировал ровно, спокойно, в такт сердцебиению. Полумна была права. Вода давно стала тёплой. Он просто боялся это признать.