Пепел в постели
18 апреля 2026 г., 16:28
2026 год. Санкт-Петербург. Город-призрак с работающими камерами наблюдения.
Rikani — Соня, мать твою — сидит на кухне, сжимая кружку с остывшим чаем. За окном не лето. Там война. Не та, что показывают в новостях, где герои стреляют с улыбкой. А настоящая: серая, вонючая, высасывающая мозг через жопу. Обстрелы стали рутиной, как ее дерьмовые утренние стримы, которые теперь никто не смотрит. Аудитория разбежалась. Кому нужны аниме-ушки, когда крыши соседних домов сносит к херам?
В дверь долбят. Не звонок — три глухих удара, от которых сыпется штукатурка.
Она не спрашивает «кто там». Знает. Открывает.
Odis. Аниматор с ютуба, который рисовал ей авы, пока мир не послал всех нахуй. Выглядит как человек, которого месяц не ебали и не кормили. Глаза красные, в руке — моток проводов и бутылка дешевого виски.
— Проходи, герой, — голос Сони сухой, как ее киска после трех месяцев депрессии. — Только тапки не снимай. У меня пол подгнил.
Odis переступает порог, не глядя на нее. Проходит в комнату, падает на диван, заляпанный кофе времен, когда ютуб еще платил. Молчит минуту. Потом выдыхает:
— Вокзалы закрыты. Мне некуда ебаться.
— О, какой романтик, — она усмехается, но в усмешке нет тепла. Только цинга и усталость. — Будешь платить за ночлег дошиком или отработаешь ртом?
Он не реагирует на шутку. Просто тянется к виски, откручивает крышку зубами — ебучий пластик не поддается — и плюет на нее. Открывает. Жрет прямо из горла. Соня стоит в дверях, скрестив руки. Худые руки, выцветшая футболка с Наруто. За окном очередной разрыв. Где-то далеко, но стекла дребезжат.
— Слышала новости? — Одис давится виски, кашляет. — Ихних послали на хуй. Переговоры сдохли. Завтра, может, наш район разровняют с землей.
— И чё? — она садится напротив, закидывает ногу на ногу. — Будешь тут ныть, или у нас есть конкретный план, кроме как ждать, пока ебанет?
Он поднимает глаза. Первый раз за вечер смотрит прямо. Взгляд тяжелый, как мешок с говном.
— Ты всегда была сукой, Соня. Но сейчас ты даже не сука. Ты — кусок льда, у которого отсохла совесть.
— Ой, блядь, — она смеется. Коротко, без звука. — Совесть? Ты приперся ко мне в час ночи, под обстрелы, потому что твои «друзья» послали тебя нахуй. И ты мне про совесть? Да ты бы отсосал у трупа за банку тушенки.
Одис медленно ставит бутылку на пол. Слишком медленно. Как в замедленной съемке. Потом встает. Он выше. Гораздо выше. Подходит к ней, нависает. От него воняет потом, сигаретами и отчаянием.
— Слушай сюда, кукла, — его голос становится тихим. Тихий — это страшнее крика. — Я рисовал твои ебучие авы, когда у тебя было триста подписчиков. Я тащил тебя на пик, а ты как только начался пиздец — просто закрыла дверь перед моим носом. Помнишь? В августе. Когда прилетело в соседний квартал.
Она не отводит взгляд. Встает. Теперь их лица в сантиметре.
— Запомни, гений анимации, — ее голос режет, как битое стекло. — В августе я лежала под завалами три часа, пока ты дрочил в своем убежище. Я звонила тебе. Тридцать два раза. Ты не взял трубку ни разу. Так что иди нахуй со своим нытьем.
Тишина. Только гул сирены где-то далеко. И их дыхание. Тяжелое, как у загнанных зверей.
Одис хватает ее за горло. Не сильно. Просто кладет ладонь — ледяную, дрожащую.
— Ты врешь, — шепчет. — У меня не было звонков.
— А я тебе верю, — она не пытается убрать его руку. — Твой телефон сдох, потому что ты забыл его зарядить, пока драл свою трехдневную аниме-подружку на стриме. Я знаю, мудак. Я видела эфир.
Он дергается, будто ее слова — пощечина. Отпускает горло, отступает на шаг. Ломается. Прямо на глазах. Опускается на колени. Не для драмы. Просто ноги не держат.
— Прости, — выплевывает. Словно это слово горит. — Прости, блядь. Но мне некуда больше идти. Совсем. Мать эвакуировали, я не знаю, где она. Друзей нет. Ты — последняя.
Соня смотрит на него сверху вниз. Ей хочется плюнуть. Или ударить. Или разрыдаться, но слез нет — их высушила война, как губку.
— Ладно, — говорит она равнодушно. — Оставайся. Но за дерьмо отвечаешь сам. И если начнется жопа — я тебя не вытащу. У меня свои яйца есть, чтобы их спасать.
Он кивает. Поднимается. Идет в ванную. Слышно, как открывается кран и долбит трубами — вода ржавая, с песком.
Соня остается в комнате. Смотрит на карту на стене — всю истыканную флажками. Где свои, где чужие — уже и не понять.
А потом прилетает.
Не рядом. В дом. В подъезд. Ударная волна вышибает окна, и мир превращается в осколки, крики и тьму.
Она не помнит, как оказалась под обломками шкафа. Не помнит, как звала Одиса. Очнулась от того, что он тянет ее за руку. Выдирает, как репу. Лицо у него рассечено, из уха течет кровь.
— Вставай, тварь! — орет он. — Не смей подыхать, поняла? Я тебе этого не прощу!
Она пытается сказать: «Отвали», но из горла выходит только сип. Ноги не идут. Он закидывает ее на плечо — тощая, ничего не весит — и тащит вниз по лестнице. Ступеньки проломлены. Пахнет гарью, газом и смертью.
Выбираются на улицу. Там — ад. Горит все: машины, деревья, соседний подъезд. Люди бегут, орут, плачут. Кто-то лежит неподвижно.
Одис ставит Соню на ноги. Держит за плечи.
— Слышишь? — кричит в лицо. — Мы живые, сука. Еще живые. И я тебя не брошу. Даже если ты меня за это возненавидишь.
Она смотрит на него мутным взглядом. Кровь из рассеченной брови заливает глаз. Ухмыляется — криво, страшно.
— Я тебя и так ненавижу, гандон. Но спасибо.
Они бегут. В никуда. В темноту. В войну, которая не спрашивает имен и не смотрит подписчиков.
