«Рисуя смерть в Санкт-Петербурге»

Три дня спустя. Подвал заброшенной школы. Убежище, где воняет мочой, плесенью и человеческим страхом. Их около тридцати. В основном старики и матери с детьми. Соня и Одис — самые молодые, если не считать пары обдолбанных призывников, которые спиздили автоматы и теперь не знают, куда их применить. Они сидят в углу. Соня перевязывает Одису руку — осколком пропороло предплечье, гниет уже на второй день. Антибиотиков нет. Только водка, которую он сам и принес, и грязные бинты из аптечки, датированной 2019-м. — Не дергайся, — рычит она, затягивая узел. — Или хочешь остаться без руки? — А смысл она мне? — он кривится от боли. — Рисовать больше не на чем. Планшет сдох. Ноут — под завалами. Да и кому теперь нужны мои мульты? — Заткнись, — она бьет его по плечу. Сильно. Целится в рану. — Хватит сопли жевать. Ты аниматор или говно? Рисовать можно и углем на стенах. Хочешь — я тебе свою жопу в качестве холста предоставлю. Он смеется. Надрывно, истерично. Потом замолкает и смотрит на нее. Долго. Так, что она отводит глаза. — Ты знаешь, — начинает он тихо, чтобы никто не слышал. — Я ведь тогда, в августе, не специально. Я реально не видел звонков. Я… Я просто вырубился. Спал два часа за трое суток. Монтировал твое дерьмо, чтобы ты успела к дедлайну. Соня молчит. Мусолит бинт. — И чё ты хочешь? Медаль? — голос дрожит. Впервые за три дня. — Ты думаешь, мне легко было? Лежать под этой гребанной плитой, слышать, как кто-то стонет рядом, а потом замолкает навсегда? И знать, что ты просто… уснул. — Я не уснул. Я отключился. — Одна хуйня. Она отворачивается. Он хватает ее за подбородок, разворачивает обратно. Сильно. До хруста. — Не смей, — цедит сквозь зубы. — Не смей обесценивать. Я не враг тебе. Враги — вон там, — он кивает на потолок, где грохочут разрывы. — А мы с тобой — два конченых кретина, которые впряглись в это дерьмо по собственной воле. Помнишь, как познакомились? На аниме-фесте. Ты была в косе Наруто, я — в маске Какаши. Ты напилась в сопли и пыталась станцевать опенинг «Во все тяжкие». Смешно было. — Было, — она почти улыбается. Почти. — А потом ты трахнул меня в подсобке. — Ага. И сказал, что нарисуешь меня с тобой в одной аве. Не нарисовал. — Не нарисовал, — эхом отзывается она. Они замолкают. Где-то сверху плачет ребенок. Мать укачивает его, бормочет что-то бессмысленное. Одис вдруг тянется к ней. Целует. Не нежно. Жестко, с привкусом крови и водки. Кусает губу. Она отвечает. Вцепляется ногтями в его шею, до боли, до полос. Они падают на грязный матрас, и никто вокруг не обращает внимания — здесь все давно потеряли стыд и страх. Секс у них грубый, быстрый, без прелюдий. Как драка. Как война. Он входит в нее, а она царапает спину и шепчет проклятия. Не «быстрее», а «сдохни». Не «да», а «еще, ублюдок». И когда оба кончают — почти одновременно — она кусает его за плечо, до крови, и он стонет от боли, смешанной с облегчением. После они лежат. Смотрят в потолок, с которого капает вода. Одис курит последнюю сигарету, обкуривает ее. Соня кладет голову ему на грудь и слушает сердцебиение. Живое. Ебучее живое. — Знаешь, чего я хочу? — говорит она в тишину. — Чего? — Чтобы завтра не наступило. Чтобы этот кошмар кончился. Или мы оба сдохли. Или проснулись и поняли, что это был стрим с приколом. Но его не будет. Ты же знаешь. — Знаю, — он гладит ее по волосам. Грязным, слипшимся. — Поэтому мы выживем. Назло всему. И когда это кончится — я нарисую тебе аву. Самую охуенную. Где мы вдвоем, и нет войны, только мы, небо и аниме-сопли. — Сопли будут, — она закрывает глаза. — Обязательно. Он не отвечает. Просто дышит. И зажимает рану, чтобы не капало на нее. Снаружи снова взрывается. Кто-то кричит: «Скорую!». Свет в подвале мигает и гаснет. Но они не шевелятся. Потому что в мире, где все кончено, иногда остается только одно: держаться друг за друга, даже если ненавидишь. Особенно если ненавидишь.